Глава 22: Тихий мир за стеклом
Для Ханаби мир сжался до размеров его комнаты. Но даже эти стены были слишком громкими. Слишком яркими. Слишком... реальными.
Его физические раны заживали. Гипс сняли, швы рассосались. Но внутри осталась пустота, огромная и беззвучная, поглотившая всё, чем он был когда-то. Его собственный голос казался ему чужим и пугающим. Смех — немыслимым актом. Слова застревали в горле тяжёлым, безжизненным комом, прежде чем он мог их издать.
Врачи называли это диссоциативным расстройством, психогенным мутизмом, последствием тяжелейшей психологической травмы. Для Ханаби же это было не расстройство. Это была необходимость.
Его комната стала его коконом. Он целыми днями сидел на кровати, уставившись в экран выключенного телевизора. Он не видел своего отражения в чёрном стекле. Он видел тот момент. Падение. Не физическое — в нём была странная, отстранённая ясность. Он видел лицо Жени, искажённое холодной яростью. Он чувствовал не боль от удара, а нечто худшее — абсолютное, безразличное предательство. Тот, кому он доверял, кто был его опорой, сломал его и выбросил, как мусор.
Его родители ходили на цыпочках, их голоса были обтянуты ватой фальшивого спокойствия.
— Ханаби, дорогой, хочешь яблоко? — спрашивала мать, и её голос звенел в его ушах, как натянутая струна.
— Сын, может, включим тебе тот фильм, что ты любил? — предлагал отец, и его слова были пустыми, лишёнными смысла, как скрип двери.
Они не понимали. Никто не понимал. Любой звук, любое вторжение извне было иглой, вонзающейся в его хрупкое, безмолвное убежище. Он не отвечал. Он не мог. Его молчание было единственной стеной, защищавшей то, что осталось от него, от мира, который мог в любой момент снова его раздавить.
Единственным, кто мог находиться рядом, не причиняя боли, была Бунко. Она приходила каждый день после школы. Она не пыталась его развеселить или заговорить. Она просто садилась на стул в углу и делала уроки. Иногда она тихо, почти шёпотом, рассказывала ему о том, что происходит в школе. О новых учителях. О том, что Сора Михориме пытается с ней говорить. Её голос был ровным, монотонным, как белый шум. Он не требовал ответа. Он просто был. Фоном. Признаком того, что за стенами его комнаты всё ещё существует какая-то жизнь, в которой он больше не участвовал.
Иногда он смотрел на неё. Он видел её синие волосы, её сосредоточенное лицо, её пальцы, сжимающие карандаш. Он видел её собственную, глубоко запрятанную боль. Они были похожи на двух раненых животных, забравшихся в одну нору, но не способных согреть друг друга. Они просто делили одно пространство тишины.
Однажды, когда Бунко уходила, она, как обычно, тихо сказала:
— До завтра, Ханаби.
И в тот момент, когда её рука коснулась ручки двери, он почувствовал нечто. Слабый, едва уловимый импульс. Желание. Желание, чтобы она осталась. Чтобы её тихий, спокойный голос не умолкал. Чтобы он не оставался один на один с гулом собственных мыслей.
Его губы дрогнули. Горловой мускул напрягся, пытаясь протолкнуть наружу звук. Простое слово. «Стой». Или «не уходи».
Но ничего не вышло. Только беззвучный выдох. Комок в горле сжался ещё туже, напоминая ему о его заключении.
Бунко не обернулась. Она не услышала. Она вышла, и дверь закрылась, оставив его в полной тишине.
Ханаби медленно поднял руки и посмотрел на них. Они были целы. Его тело было цело. Но он был заперт в нём, как в самой прочной из всех возможных тюрем. Его разум, его душа были парализованы, скованы страхом и болью, которую он не мог выразить.
Он снова уставился в чёрный экран. В его отражении он видел не себя, а пустоту. И понимал, что даже если физическая опасность миновала, настоящая битва только начиналась. И происходила она в тишине его собственного сознания. Битва за то, чтобы снова найти голос. Чтобы снова захотеть его обрести. А пока что он был лишь тихим миром за стеклом, наблюдающим, как жизнь проходит мимо, не в силах постучать и попросить впустить его обратно.