Глава 16: Стена из тишины
Вести о том, что Ханаби вышел из комы, разнеслись по школе тихим, осторожным эхом. Не было радостных возгласов, лишь облегчённые вздохи и шепотки: «Жив... а теперь что?». Для Жени это известие стало ударом молнии — смесь безумной надежды и леденящего страха.
Он ждал неделю. Пока Ханаби пройдёт первые, самые тяжелые процедуры, пока к нему вернётся хотя бы подобие сил. Он не звонил, не писал, боясь спугнуть хрупкий шанс. Наконец, собрав всё своё мужество, он купил коробку дорогих моти, которые Ханаби всегда любил, и пошёл к нему домой.
Дверь открыла мать Ханаби. Увидев Женю, её лицо не осветилось улыбкой, не поморщилось от негодования. Оно просто... осунулось ещё сильнее, наполнившись бездонной усталостью и печалью.
— Женя, — тихо сказала она. — Он... он ни с кем не разговаривает. Врачи говорят, это психологическая травма. Афазия. Он нас слышит, понимает, но... не отвечает.
— Я могу... просто посидеть с ним? — попросил Женя, и его собственный голос прозвучал чужим и надтреснутым.
Женщина молча вздохнула и пропустила его внутрь.
Комната Ханаби была погружена в полумрак. Шторы были задернуты. На полках пылились его коллекция видеоигр и манга, а на стене висел постер с мотивирующей надписью, которую он когда-то повесил «для поднятия боевого духа». Теперь игрушки и яркие краски выглядели насмешкой.
Ханаби сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Он смотрел в пустоту перед собой. Его некогда яркие фиолетовые глаза были потухшими, безжизненными. Они не выражали ничего — ни страха, ни печали, ни гнева. Лишь густую, непроглядную пустоту. Его руки лежали на одеяле неподвижно, и даже чёрная стрелка-тату под глазом казалась не символом упрямого движения вперёд, а просто случайной чёрточкой на бледном, исхудавшем лице.
— Привет, — тихо сказал Женя, останавливаясь в дверном проёме.
Ответа не последовало. Ханаби даже не моргнул.
Женя подошёл ближе, поставил коробку с моти на тумбочку. Он сел на край кровати, и пружины слабо скрипнули. Это был единственный звук в комнате, кроме тихого дыхания Ханаби.
— Ханаби... — голос Жени сломался. Всё, что он готовил — оправдания, объяснения про Тень, мольбы о прощении, — всё это рассыпалось в прах перед этой живой стеной молчания. Он видел лишь результат. Сломанного человека. И его вину в этом.
Он не смог сдержаться. Слёзы, которые он копил все эти недели отчуждения и одиночества, хлынули наружу. Он наклонился и обхватил Ханаби, прижался лицом к его худому плечу, в сотый раз повторяя шёпотом, полным отчаяния:
— Прости меня... Прости, пожалуйста... Я не хотел... Это был не я... клянусь... это был не я...
Его тело сотрясали рыдания. Он впивался пальцами в ткань пижамы Ханаби, умоляя, моля о каком-нибудь знаке. О толчке. О взгляде. О чём угодно, что прорвёт эту ужасную тишину.
Но Ханаби оставался неподвижным. Он был как манекен. Его тело не отвечало на объятия, не напряглось, не оттолкнуло. Оно просто было. Его пустой взгляд был устремлён в стену, сквозь неё, в какую-то бездну, куда Женя не мог за ним последовать.
Женя плакал, пока у него не пересохло горло и не опухли глаза. Он испачкал слезами пижаму друга, но это не имело никакого значения. Его слезы, его боль, его раскаяние — всё это разбивалось о ледяную, непроницаемую крепость, в которую превратилась душа Ханаби.
В конце концов, он обессиленно отстранился. Он сидел, глядя на Ханаби, который продолжал смотреть в никуда. Ничто не изменилось.
— Я... я люблю тебя, брат, — прошептал Женя, вставая. Это были самые искренние слова, которые он произносил за долгое время.
Он вышел из комнаты, не оглядываясь. Мать Ханаби проводила его до двери тем же безмолвным, печальным взглядом.
На улице Женя остановился, глядя на свои пустые руки. Он приходил за прощением, за искуплением. Но столкнулся с чем-то более страшным — с абсолютным, безразличным небытием. Ханаби не отверг его. Он просто... перестал для него существовать.
И в этот момент Женя понял окончательно. Прощения не будет. Не потому, что Ханаби не может простить, а потому, что некому было прощать. Того Ханаби, которого он знал, того «оптимиста-батарейку», больше не было. Его стёрли. Так же, как Тень стирала других. Только это стирание было медленным, мучительным и оставляло после себя лишь пустую оболочку.
Его слезы высохли. Внутри осталась лишь та самая, знакомая уже пустота. Но теперь она была не безысходной, а... решающей. Он больше не мог причинять боль живым. Оставалось только одно — сразиться с источником этой боли. Даже если этим источником был он сам.
Он посмотрел на серое небо Курокава-Чо. Война была объявлена. И на кону стояла уже не его собственная душа, а души тех, кто когда-то был ему дорог.