Глава 9: Урок Молчания
Утро в школе «Курокава Норф» началось не со звонка, а с пронзительного крика уборщицы. Крика, который разрезал привычную предуроковую суету, превратив её в леденящее молчание, а затем в хастр паники.
Трое тех самых парней, что напали на Женю в уборной. Они были найдены в пустом классе для занятий музыкой.
Их тела были подвешены за верёвки к потолочным балкам, неестественно вытянуты, образуя грубую, но неоспоримую форму христианского креста.
Картина была выстроена с чудовищной, театральной жестокостью. Тело в центре, на месте Христа, было того самого долговязого заводилы. Его глазницы были пусты. Не выколоты с дикой силой, а аккуратно извлечены, оставив после себя лишь идеально чистые, кровавые впадины. Парень, что справа, лишился ушных раковин. Разрезы были такими же хирургически точными. Третий, слева, его рот был зашит толстой чёрной капроновой нитью, стянут в безмолвную гримасу ужаса.
Увидевшее это зрелище, школьное сообщество погрузилось в шок. Через два часа по всему городу было объявлено о временном переводе всех учащихся на дистанционное обучение. Школу оцепили как место преступления.
---
На место одним из первых прибыл Сора Михориме. Он вошёл в класс, отточенной походкой журналиста-охотника, с камерой наготове и с саркастической ухмылкой, уже готовящейся к очередной язвительной колонке о «моральном разложении молодёжи».
Но ухмылка застыла и осыпалась, как пыль.
Его узкие, всегда прищуренные глаза, расширились. Он замер на пороге, вдыхая тяжёлый, медный запах крови, смешанный с запахом страха. Его взгляд скользнул по пустым глазницам, по аккуратным разрезам, по безмолвному рту. Это не было хаотичным убийством. Это было послание. Выверенное, символичное и оттого в тысячу раз более чудовищное.
Желудок Соры сжался в тугой узел. Волна тошноты подкатила к горлу. Он отвернулся, прижав тыльную сторону ладони ко рту, стараясь не опозориться перед полицейскими. Он видел в своей карьере многое — ДТП, пожары, результаты разборок. Но это... это было иным. Это пахло не человеческой жестокостью, а чем-то ритуальным, почти божественным в своём возмездии.
— Ты же не первый день в журналистике работаешь, Михориме, — раздался у него за спиной спокойный, усталый голос.
Сора обернулся. В дверном проёме, не спеша, закуривая сигарету, стоял детектив Кацура Кугиме. Его лицо было маской профессиональной отстранённости, но в глазах, тех самых усталых глазах, Сора прочитал нечто противоположное — не отвращение, а... удовлетворённое любопытство. Как у учёного, чья гипотеза нашла жуткое, но неоспоримое подтверждение.
— Это... это уже за гранью, Кугиме, — с трудом выговорил Сора, глотая воздух. — Это не бандитские разборки. Это...
— Это следствие, — невозмутимо перебил его детектив, выпустив струйку дыма в сторону траурной композиции из тел. — У каждого действия есть причина. У каждого преступления — мотив. Здесь мотив предельно ясен.
Он сделал шаг вперёв, его взгляд скользнул по безглазому лицу.
— «Не вижу». — Перевёл взгляд на того, что без ушей. — «Не слышу». — И, наконец, на того, с зашитым ртом. — «Не скажу». Классика. Предупреждение для всех. Тот, кто это сделал, не просто мстил. Он утверждал новый порядок. Порядок, основанный на страхе и молчании.
Кацура посмотрел прямо на Сору.
— И кому, как ты думаешь, могло понадобиться такое... красноречивое молчание? Кто в этой школе стал объектом травли, чьи мольбы о помощи никто не видел, не слышал и о которых предпочитали молчать?
Сора почувствовал, как по его спине пробежал холодок. В голове всплыл образ. Бирюзовые волосы. Чёлка, скрывающая глаз. Тихий, замкнутый парень из России, вокруг которого в последнее время сгущались тучи. Женя.
— Но... он же... — начал Сора.
— Он же что? — Кугиме прищурился. — Слабый? Жертва? Вне подозрений? Уверен, именно так все и думали. До сегодняшнего дня.
Детектив развернулся и пошёл прочь, бросив на прощание:
— Пиши свою статью, Михориме. Но будь осторожен в выводах. Иногда самая тихая вода оказывается самой глубокой. И самой смертоносной.
Сора остался один в центре леденящей душу сцены. Его первоначальная тошнота сменилась леденящим ужасом иного рода. Он смотрел на зашитый рот юноши и ему казалось, что эти губы вот-вот шевельнутся и прошепчут одно-единственное имя. Имя того, чья тишина начала говорить на языке, понятном только мёртвым.
Он больше не чувствовал себя охотником. Он чувствовал себя мишенью. И понимал, что в игре, которая началась в Курокава-Чо, журналистские сенсации были ничтожны по сравнению с теми истинами, что вырезались на человеческой плоти.