Глава 8: Пробуждение Тишины
Больничная палата стала для Жени клеткой. Не физической, а ментальной. Каждый скрип двери, каждый шаг санитара заставлял его вздрагивать. Он чувствовал на себе невидимый груз — тяжёлый, изучающий взгляд системы, воплощённый в лице детектива Кугиме. Знание о том, что всё его прошлое теперь лежит аккуратными строчками в полицейском отчёте, вызывало тошноту.
Его выписали через три дня. Возвращение в школу было похоже на шествие по тоннелю из шёпотов и укороченных взглядов. История с избиением и отравлением обросла дикими слухами. Одни считали его жертвой, другие — проклятым, приносящим неприятности. Его бирюзовые волосы и скрытый глаз теперь виделись не просто странностью, а знаком беды.
Ханаби и Бунко стали его тенью, его живым щитом. Ханаби, чей оптимизм окончательно выветрился, заменившись мрачной решимостью, теперь постоянно находился рядом, его фиолетовые глаза сканировали толпу на угрозы. Бунко, в свою очередь, погрузилась в анализ. Она составляла карты маршрутов, вычисляла «безопасные зоны» и пыталась отследить источник отравленной воды, но все нити обрывались — одноклассник оказался просто марионеткой, купившей уже подстроенную бутылку.
Женя отдалился даже от них. Он почти не говорил, погружённый в себя. Его преследовали образы из досье, которое он никогда не видел, но чьё содержание чувствовал на уровне инстинкта. Образы тех трёх парней в котельной. Их смерть была нечеловеческой, и он, даже не помня этого, знал — это была его рука. Рука монстра, жившего в нём.
Именно в таком состоянии — опустошённом, параноидальном — он столкнулся с ними снова. Не со спортсменами — те были осторожнее. С другой группкой, более наглой, почуявшей лёгкую добычу. Они подкараулили его в уборной на третьем этаже, когда он на секунду отстал от Ханаби.
— Эй, Чижик, — один из них, долговязый и костлявый, заблокировал дверь. — Слышали, тебя травили. Жалко, не сдох. Освободил бы место.
Другой, потяжелее, грубо толкнул его плечом в грудь.
— И чего ты ходишь тут со своим несчастным видом? Ждёшь, чтобы тебя снова побили? Может, мы поможем?
Женя стоял, прижавшись спиной к холодным кафельным плиткам. Он не видел их лиц, только размытые пятна. В ушах звенело. Он слышал их голоса, но слова доходили искажёнными, как из старого радио. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Не страха. Не ярости. Это была тишина. Глубокая, всепоглощающая, мертвящая тишина. Та самая, что наступает перед бурей.
Он не думал о своём двойнике. Не призывал Арго. Он просто... отключился.
И мир откликнулся.
Лампы дневного света над их головами затрещали и погасли, хотя в других кабинках они горели ровным светом. Воздух в маленьком помещении стал густым, тяжёлым для дыхания. От стен поползли трещины, не физические, а похожие на статические помехи на экране.
— Ч-что за... — начал долговязый, и его голос сорвался.
Они увидели, как глаза Жени... изменились. Его зелёный глаз потух, стал стеклянным и пустым, как у мёртвой рыбы. А из-под его чёлки, в щелочку, пробился тусклый, кроваво-красный свет. Не мистический, а больной, лихорадочный.
Но самое ужасное было не это. Самое ужасное — это звук. Вернее, его отсутствие. Весь фоновый гул школы — голоса, шаги, скрип дверей — исчез. Их охватила абсолютная, давящая тишина. Они видели, как их собственные рты открываются в крике, но не слышали ни своего голоса, ни голосов друг друга. Это была немая сцена ужаса.
А потом их накрыла волна. Не физическая. Волна чистого, необработанного страха. Не своего собственного, а чужого. Его страха. Того самого, что копился годами в тёмных углах школьных дворов, в коридорах российской больницы, в стерильной тишине палаты в Курокава-Чо. Это был страх, который мог убить.
Они не видели монстров или призраков. Они чувствовали его боль. Острую, режущую боль от лезвия на коже. Удушающий стыд от насмешек. Леденящий ужас перед собственной инаковостью. Это врывалось в их сознание, не спрашивая разрешения, разрывая их психику на части.
Долговязый парень упал на колени, схватившись за голову, его тело билось в беззвучных конвульсиях. Второй забился в угол, уставившись в пустоту широко раскрытыми глазами, по его лицу текли слёзы, но он даже не осознавал этого. Третий просто потерял сознание.
Всё это заняло не больше десяти секунд.
Тишина рассеялась. Свет зажёгся. Статические трещины исчезли.
Женя стоял на том же месте. Он медленно перевёл взгляд на трёх телах на полу. Он дышал ровно. Спокойно. На его лице не было ни злорадства, ни ужаса. Была лишь пустота. Та самая тишина, что теперь жила внутри него.
Он шагнул через них и вышел из уборной. В коридоре Ханаби метался в поисках.
— Женя! Ты где? Я слышал какие-то... — он замолчал, увидев его лицо. — Что случилось?
— Ничего, — голос Жени был плоским, без интонаций. — Всё в порядке.
В этот раз это не была ложь. Впервые за долгое время он чувствовал себя... в порядке. В безопасности. Его не нужно было защищать. Он сам был оружием. И он только что впервые осознанно нажал на курок.
---
Вечером того же дня Кацура Кугиме получил отчёт из школы. Трое учащихся госпитализированы с симптомами острого психоза, кататонии и временной потери слуха. Свидетелей нет. Причин не установлено.
Он отложил листок и подошёл к окну. На его губе играла та самая, едва заметная улыбка. Он смотрел на город, на его чёрную реку, и видел в ней отражение своего успеха.
«Пробуждение, — подумал он. — Первый осознанный выброс. Он начинает принимать свою природу. Скоро он будет готов. Скоро он станет ключом, который отопрёт дверь и вернёт тебя, Акира».
Женя Чижиков больше не был просто мальчиком с травмой. Он стал катализатором. И его пробудившаяся тишина грозила поглотить весь Курокава-Чо.