Альянс 1 :Искаженная правда

В школе наступило временное затишье. После встречи с Акеши и допроса у Кугиме Женя чувствовал себя как натянутая струна. Каждый взгляд, брошенный на него, казался подозрительным, каждый шёпот за спиной — обсуждением его странной внешности. Он всё глубже уходил в себя, а его молчаливость стала ещё более оглушительной.

Именно эта отстранённость и сделала его идеальной мишенью

Его поймали в пустом коридоре после уроков. Трое старшеклассников из спортивного клуба — не злые по натуре, но туповатые, подвластные стадному инстинкту и скуке. Их лидер, Макото, с раздражением посмотрел на бирюзовые волосы Жени.

— Эй, Чужой, — грубо окликнул он. — У нас к тебе вопросы. Что это ты всё время шепчешься со своими приятелями? Строите планы по захвату школы?

Женя попытался пройти мимо, не поднимая глаз. Это была его старая тактика — не реагировать, сделать себя невидимым. Но здесь она не сработала. Один из парней, грузный и сильный, схватил его за руку.

— Тебя спрашивают, мутант, — прошипел он.

— Отстаньте, — тихо, но чётко сказал Женя. Его сердце забилось чаще. Не от страха, а от нахлынувшей ярости. Той самой, что жила в его двойнике из Мира Искажения.

— О, заговорил! — усмехнулся Макото. — А мы думали, ты немой. Ладно, разговаривать не хочешь — покажешь. Пошли-ка с нами.

Они потащили его в заброшенный складской ангар на окраине школьной территории — место, известное как «зона разборок». Женя пытался вырваться, но их было трое, и они были сильнее. По дороге один из них сорвал с его груди школьную бейджику, грубо оторвав булавку.

Внутри было пыльно и темно. Воздух пах плесенью и одиночеством. Они привязали его к старому, ржавому металлическому стулу грубой верёвкой, впивавшейся в запястья. Потом, с тупой жестокостью, один из них рванул его рубашку, оторвав пуговицы и обнажив торс.

— Посмотрим, что ты за птица, — хмыкнул Макото.

И вот он сидел. Связанный. Униженный. Его бледная кожа мурашками от холода и страха. Но не это было самым ужасным. Самым ужасным были их взгляды, скользившие по его телу. И тихий, а потом нарастающий смех.

Его торс был покрыт шрамами.

Не большими, ужасающими, а множеством мелких, тонких, белых полосок — на рёбрах, на груди, на животе. Следы от лезвия. Шрамы, которые он оставил на себе сам в самые тёмные ночи в России, когда боль от насмешек и одиночества становилась невыносимой и требовала физического выхода. Это был его самый постыдный секрет. Его личная «Истина», которую он скрывал ото всех.

— Смотрите-ка! — фыркнул один из них. — Резной человечек! Сам себя резал, красавчик?

— Наверное, из-за своих глаз-уродин, — добавил другой.

Слова обжигали больнее, чем когда-то лезвие. Женя стиснул зубы, глядя в пол. Он ждал. Ждал, что сейчас внутри него что-то щёлкнет. Что появится его Тень, его двойник, с его яростью и силой, и сметёт этих ничтожеств. Как он сделал с теми хулиганами в его видении.

Но ничего не происходило.

Была только тишина. И стыд. И страх.

— Ну что, молчишь? — Макото подошёл ближе и грубо шлёпнул его по лицу. — Давай, покажи нам свою силу. Или ты только на девочек кидаться можешь?

Удар был не сильным, но унизительным. Потом последовал другой. И ещё. Они не избивали его жестоко, нет. Они били его как недочеловека. Как вещь. Словно проверяли, заговорит ли он, заплачет ли.

Женя не плакал. Он ушёл внутрь себя. В свои воспоминания.

Тёмная комната в России. Он, подросток, стоит перед зеркалом. В отражении — его красный глаз, полный ненависти к себе. В его руке блестит лезвие. Один точный, холодный разрез. Боль, за которой следует странное облегчение. Хотя бы эта боль была реальной. Хотя бы он мог её контролировать.

Школьный двор. Его окружают. Отбирают портфель, тычут пальцами. Он пытается бороться, но его легко отшвыривают. Он падает в грязь, и они смеются, уходя. Он лежит и смотрит в серое небо, чувствуя, как ярость разъедает его изнутри, не находя выхода. Он был слишком слаб.

Сейчас он снова был там. Слабый. Беспомощный. Его двойник, его тёмная сторона, обещавшая силу, предала его. Она появилась лишь тогда, когда он был в безопасности, в иллюзии Мира Искажения. А здесь, в жестокой реальности, он был снова один на один со своей болью.

Удары прекратились так же внезапно, как и начались. Надоело им.
— Ладно, скучный ты, — брезгливо сказал Макото, вытирая руку. — Сиди и подумай над своим поведением.

Они ушли, оставив его привязанным к стулу в полумраке. Дверь с грохотом захлопнулась.

Тишина.

Женя сидел, ощущая холод металла спиной и жгучую боль от верёвок на запястьях. Но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри. Весь его фасад, вся вера в то, что он изменился, рухнули. Его тёмное прошлое настигло его здесь, в этом проклятом городе, и выставило на всеобщее обозрение.

Он остался наедине со своими шрамами. И со своей Истиной.

Он был не воином. Не мстителем. Он был испуганным мальчиком с искалеченной душой, который прятался за чёлкой и молчанием, потому что боялся, что любое его действие, любое проявление силы или слабости, приведёт к ещё большей боли.

Он не кричал. Не звал на помощь. Он просто сидел и смотрел в пустоту перед собой, чувствуя, как по его щекам медленно, против его воли, текут слёзы. Они капали на голую кожу, на эти белые линии — немых свидетелей всех его поражений.

И в этой тишине, в этом абсолютном дне, родилось новое понимание. Его Тень не предала его. Она была его частью. Но она не была ответом. Ответ был не в том, чтобы стать тем же монстром, что и его обидчики. И не в том, чтобы вечно быть жертвой.

Ответ был где-то посередине. И ему предстояло найти его самому.

Дверь ангара скрипнула. Вошёл запыхавшийся Ханаби, а за ним — Бунко с телефоном в руке.
— Женя! Мы тебя всюду искали! Я... — Ханаби замолчал, увидев его. Его взгляд скользнул по разорванной рубашке, верёвкам, красным следам на запястьях и, наконец, замер на шрамах.

В его фиолетовых глазах не было ни отвращения, ни жалости. Была только ярость. Та самая, которой не хватило Жене.
— Кто? — только и спросил он, и его голос дрожал.

Бунко, не говоря ни слова, подошла и острым канцелярским ножом, который всегда носила с собой для «полевых исследований», перерезала верёвки. Её алые глаза аналитически осмотрели его торс, но в них читалось не холодное любопытство, а нечто иное — понимание.

Женя молча встал, его тело пронзила боль. Он не смотрел на них. Он подобрал с пола свою порванную рубашку и накинул её на плечи, пытаясь прикрыть свидетельства своего прошлого.

— Женя... — начал Ханаби.
— Ничего, — тихо прервал его Женя. Его голос был хриплым, но твёрдым. — Всё в порядке.

Но это была ложь. Ничего не было в порядке. Старая рана вновь раскрылась. Но на этот раз он не остался один на один с ней. И в этом, возможно, и заключалась новая, горькая Истина, которую ему предстояло принять.