Глава 40. Недопетая мелодия
Сентябрь вступил в свои права тихо и незаметно, точно так же, как и уходил август. Но разница ощущалась в воздухе — он стал прозрачнее, острее, и в нем уже витал горьковатый запах увядающей листвы. Солнце садилось раньше, отбрасывая длинные, тоскливые тени, и вечера становились долгими и прохладными.
Визит соседа оставил после себя странный осадок, легкую рябь на глади их привычной жизни. Она быстро улеглась, растворилась в рутине дней, но где-то в глубине сознания Минхо остался крошечный заноза — смутное, неосознанное беспокойство.
Он пытался заглушить его музыкой. С тех пор как Джисон подарил ему метроном, Минхо снова начал сочинять. Сначала это были робкие, обрывочные аккорды, но постепенно они начали складываться во что-то цельное. Возникла мелодия. Простая, меланхоличная, но удивительно теплая. Он чувствовал, что пишет ее для Джисона. О них. Об их осени, их тишине, их медленном исцелении друг друга.
Но была проблема. Припев.
Мелодия verse рождалась легко, ложась под пальцы как само собой разумеющееся. Она была похожа на их вечерние разговоры — неторопливые, полные понимания. Но как только он пытался перейти к кульминации, к самой главной, эмоциональной части, все рассыпалось. Аккорды звучали фальшиво, мелодическая линия терялась, превращаясь в хаотичный набор звуков. Он перебирал варианты снова и снова, но ничего не выходило. Припев, который должен был стать гимном их обретенного покоя, упорно не рождался.
Однажды вечером, когда Минхо в очередной раз с досадой оторвал руки от клавиш, Джисон, сидевший на диване с книгой, поднял на него взгляд.
— Опять не то? — спросил он. В его голосе не было нетерпения, лишь участие.
Минхо с силой провел рукой по волосам.
— Не складывается. Все время кажется, что вот оно, уже на подходе... а потом просто исчезает. Как будто его и не было. — Он с горькой усмешкой посмотрел на клавиши. — Как будто я не могу придумать ничего, что было бы... достаточно хорошим. Достойным.
Джисон отложил книгу и подошел к пианино. Он не сел рядом, а остановился позади, положив руки на спинку табурета, на котором сидел Минхо.
— А может, ему и не нужны слова? — тихо сказал он. — Или громкий, красивый припев. Может, вся суть как раз в этой незавершенности?
Минхо обернулся, чтобы посмотреть на него.
— В незавершенности?
— Да, — Джисон смотрел на клавиши, его взгляд был задумчивым. — Наша история... она ведь тоже не закончена. У нее нет громкого финала, увертюры и аплодисментов. Она просто... есть. Она течет. Тихая, немного грустная, но настоящая. Может, и песня должна быть такой? Без ясного конца. Чтобы у нее было будущее. Чтобы она могла меняться. Как мы.
Минхо замер, впитывая его слова. Он всегда стремился к совершенству, к законченной форме, к идеально выстроенной композиции. А Джисон предлагал ему оставить все как есть. Принять незавершенность как данность. Как форму бытия.
Он медленно повернулся к пианино и сыграл ту самую, недопетую мелодию. Только verse. Без натужных попыток втиснуть в нее то, чего не было. Он играл ее просто, как она была, и в этой простоте вдруг открылась новая глубина. Грусть в ней была не отчаянием, а светлой печалью. А тишина, что следовала за обрывком музыки, была не пустотой, а обещанием продолжения.
Когда звук затих, Джисон положил руку ему на плечо. Теплая, тяжелая ладонь.
— Вот видишь, — прошептал он. — Она и так прекрасна. Потому что она честная.
Минхо сидел, глядя на клавиши, и чувствовал, как внутри него отступает раздражение, уступая место странному, непривычному спокойствию. Может быть, Джисон был прав. Может быть, не всегда нужно дорисовывать картину до конца. Может быть, самое главное — это сам процесс, а не итог. И их история, их мелодия, их тихая, незавершенная осень были тому доказательством. Они были живыми, дышащими, а значит, у них не могло быть финального аккорда. Только многоточие.