Глава 29
Зима, цепкая и беспощадная, наконец начала отступать под напором первых, робких лучей солнца. Снег в столице превратился в грязную кашу, а с крыш капало, словно слёзы. Но мир не наступил. Тишина с востока, прерванная лишь лаконичной весточкой в метель, снова растянулась, на этот раз наполненная невысказанным ожиданием финала.
В замке напряжение достигло точки кипения. Разоблачение лорда Мелвина на время обезоружило его партию. Но яд был уже впрыснут. Идея, что Чонгук стал слишком могущественным, что его армия — это личная гвардия, верная только ему, а не короне, укоренилась в умах многих. Отец Лисы, пытаясь балансировать, то поддерживал командующего, то под давлением Совета назначал проверки его деятельности. Это было похоже на попытку удержать на цепи разъярённого волка — можно было только разозлить его или быть укушенным.
Лиса металась между этими полюсами. Она защищала Чонгука в Совете, опираясь на его успехи, но каждый раз, когда она произносила его имя, в зале чувствовалось холодное напряжение. Она была его главным адвокатом и его главной проблемой одновременно. Их тайная связь, которую они так тщательно скрывали, стала самым большим секретом при дворе, о котором, казалось, все догадывались.
Именно в это время пришло письмо от Чонгука. Не тайная записка. Официальное донесение на имя короля, но доставленное с пометкой «и для сведения принцессы». В нём было всего три предложения: «Основные силы противника локализованы в горном массиве Пепельная Спина. Готовлю решающее сражение. Требую полной свободы действий и прекращения вмешательства Совета в оперативные вопросы.»
Это был ультиматум. Король, прочитав, побледнел. Совет, узнав содержание, взорвался. «Он угрожает!», «Это мятеж!», «Он хочет стать военным диктатором!»
Лиса молчала. Она читала между строк. Он не просто требовал свободы. Он сообщал, что конец близок. И что он устал от интриг. Эта лаконичность была криком отчаяния человека, который видит цель и которого дергают за поводок. Она знала, что если его сейчас не поддержать, он может сделать что-то отчаянное. Или... его сметут свои же.
Она пошла к отцу. Не как дочь, а как союзник. «Дай ему то, что он просит, — сказала она прямо. — На один месяц. Безусловный карт-бланш. Если он победит — ты получишь мир и славу мудрого правителя. Если проиграет... ну, тогда Совет будет прав, и ты избавишься от проблемы.»
Король смотрел на неё усталыми глазами. «А если он победит и... захочет большего?»
«Тогда мы разберёмся с этим, когда он вернётся. Но сейчас, отец, ему нужно доверие. Как ты доверился мне, когда я вернулась. Он этого заслужил.»
Король колебался, но в конце концов кивнул. Указ о предоставлении Чонгуку чрезвычайных полномочий на месяц был подписан. Совет бушевал, но был бессилен перед волей короля. Мелвин, потрёпанный скандалом, злобно молчал, вынашивая новые планы.
А потом пришла весть о битве.
Сначала — смутные, противоречивые слухи, принесённые беженцами и ранеными, которых начали доставлять с востока. «Кровавая баня в горах», «Река окрасилась в красный», «Обе стороны полегли». Потом — официальный гонец, без эмоций на лице, доставивший в замок окровавленный мешок. В нём были знамёна. Знамя «Серых Волков» — порванное, в грязи, но целое. И знамя Драконьей Скалы — разорванное в клочья.
И короткое, написанное дрожащей рукой писаря донесение: «Сражение при Пепельной Спине. Победа. Основные силы противника разгромлены. Остатки рассеяны. Граница очищена. Командующий ранен. Тяжело. Держится.»
Слово «ранен» ударило Лису с такой силой, что мир на миг потемнел. Тяжело. Держится. Что это значило? Он умирал? Он уже мёртв, а они скрывают?
Она не помнила, как оказалась в конюшне. Не помнила, как приказала оседлать самого быстрого коня. Она помнила только лицо отца, перекошенное ужасом, когда она заявила, что едет на восток. «Ты не можешь! Это безумие! Дороги опасны! Ты принцесса!»
«Я была солдатом! — крикнула она ему в ответ. — И он мой командующий! И я не позволю ему умереть один в каком-то полевом лазарете, пока вы все здесь делите его славу!»
Её ярость, её отчаяние были так искренни, что он отступил. Он видел в её глазах ту же решимость, что была в ночь её побега. Только теперь она бежала не «от», а «к».
Она выехала из замка с рассветом, в сопровождении лишь капитана Герда и десятка его самых верных людей. Они мчались, меняя лошадей на почтовых станциях, почти не останавливаясь. Дорога на восток, знакомая и чуждая, мелькала под копытами. Она видела следы войны — сожжённые хутора, свежие могилы у дороги, бредущих куда-то людей с пустыми глазами. Но она не останавливалась.
Через три дня бешеной скачки они достигли главного полевого лагеря «Серых Волков» у подножия Пепельной Спины. Лагерь был огромным кладбищем живых — повсюду стонали раненые, пахло кровью, гнилью и дымом. Люди смотрели на неё, на эту принцессу в дорожном плаще с королевской охраной, с немым вопросом и надеждой в глазах.
Её привели к большому походному шатру у подножия скалы. У входа стоял Кэл. Его лицо было серым от усталости, нога, казалось, болела сильнее, но он держался прямо. Увидев её, он не удивился. Просто кивнул.
«Внутри. Он... не в себе. То в сознании, то нет. Лихорадка.»
Она откинула полог и вошла.
Воздух внутри был спёртым, пахло травами, кровью и смертью. На походной койке лежал Чонгук. Его торс был забинтован, но повязки на груди и животе пропитались багровым пятном. Лицо его было бледным как мел, с лихорадочным румянцем на скулах. Глаза были закрыты. Он дышал тяжело, прерывисто.
Рядом сидел полевой цирюльник, старый, с трясущимися руками. Он смотрел на неё с испугом. «Принцесса... я всё сделал, что мог... но рана глубокая... задела внутренности... гангрена может...»
«Выйдите, — сказала она тихо, но так, что старик попятился и выбежал из шатра. — Все. Выйдите.»
Осталась только она и он. Она подошла к койке, опустилась на колени. Её рука, дрожа, потянулась к его руке. Она была горячей и сухой.
«Чонгук, — прошептала она. — Это я. Лиса.»
Его веки дрогнули. Он открыл глаза. Они были мутными, невидящими, полными боли и бреда. Он смотрел сквозь неё.
«Лис... — прошептал он хрипло. — Отчёт... карты... Мелвин...»
«Всё в порядке, — сказала она, сжимая его руку. — Всё кончено. Ты победил. Ты выиграл.»
«Холодно... — простонал он, и его тело содрогнулось от озноба. — Так холодно...»
Она сбросила плащ, сняла с себя верхнюю одежду и, не думая, забралась на узкую койку рядом с ним, осторожно обняв его неповреждённую сторону. Она прижалась к его раскалённому телу, стараясь согреть его своим теплом. Её щека легла на его плечо. Она чувствовала, как бьётся его сердце — неровно, слабо.
«Я здесь, — шептала она ему в ухо, как заклинание. — Я с тобой. Держись. Ты должен держаться. Ты обещал вернуться. У тебя здесь незаконченные дела. Помнишь?»
Он что-то пробормотал невнятное. Потом его дыхание стало чуть ровнее. Он, казалось, погрузился в забытьё. Она лежала рядом, не шевелясь, слушая его дыхание, чувствуя каждый его вздох. Время потеряло смысл. Мир сузился до этого шатра, до этого тела, до борьбы между жизнью и смертью.
Ночью его лихорадка усилилась. Он бредил, выкрикивал имена павших, отдавал приказы несуществующим отрядам. Она не отходила, обтирала его лицо и шею холодной водой, поила отварами, которые велела приготовить, шептала ему слова, в которых не было ни капли лжи, только неприкрытая правда.
«Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты должен выжить. Мне нужно, чтобы ты выжил. Я не могу... я не справлюсь без тебя. Не здесь. Нигде.»
Под утро лихорадка спала. Он затих, его дыхание стало глубже, спокойнее. Он открыл глаза. На этот раз они были ясными. Уставшими до предела, но ясными. Он посмотрел на неё, на её лицо, прижатое к его плечу, на её руку, сжимающую его.
«Лиса... — его голос был слабым, но узнаваемым. — Ты... здесь.»
«Где же ещё мне быть?» — её голос дрогнул.
Он медленно, с трудом, повернул голову. Его взгляд упал на её шею, где поверх рубашки виднелся шнурок. Он потянулся здоровой рукой, его пальцы нащупали холодный металл. Он вытянул на свет перстень Розы Сумерек.
«Ты... носила его, — прошептал он. — Всё это время.»
«Он напоминал мне, кто я. И за что сражаюсь.»
Он долго смотрел на перстень, потом на неё. В его глазах, помимо боли и усталости, появилось что-то новое. Нежность? Признание чего-то неизбежного?
«Я думал... о тебе, — сказал он с трудом. — Там, в метели. Когда было холодно. Твои письма... они согревали.»
Она не смогла сдержать слёзы. Они потекли по её щекам и упали на его грудь, на окровавленные бинты.
«Не плачь, — он попытался улыбнуться, это получилось болезненной гримасой. — Командиры... не плачут.»
«Я не командир, — выдохнула она. — Я просто... я.»
Он закрыл глаза, будто собираясь с силами. Потом снова открыл. «Победа... она того стоила? Всей этой крови?»
Она знала, что он спрашивает не о тактическом успехе. Он спрашивает о моральной цене. О своей душе.
«Я не знаю, — честно ответила она. — Но я знаю, что если бы не ты, было бы ещё больше крови. И что теперь у нас есть шанс. Шанс на мир. Настоящий. А не купленный ценой чьей-то свободы.»
Он кивнул, будто этого было достаточно. Его рука ослабела, перстень выскользнул из его пальцев. Он снова погрузился в сон, но на этот раз его лицо было более спокойным.
Лиса осталась лежать рядом, не в силах пошевелиться. Снаружи начинался новый день. Слышались голоса, лязг котлов, плач раненых. Война закончилась. Или сделала паузу. Но их битва — битва за его жизнь, за их будущее, за право быть вместе в мире, который они помогли спасти, — только начиналась. И она знала, что будет сражаться за него так же яростно, как он сражался за королевство. Потому что он был её командующим, её товарищем, её самой большой тайной и самой явной правдой. И потому что где-то в ледяной метели Пепельной Спины, на грани жизни и смерти, он нашёл в себе силы думать о ней. И этого было достаточно, чтобы весна, наконец, показалась ей возможной.