Глава 25
Пир в честь «возвращения принцессы и победы над коварным врагом» был пышным, громким и невероятно фальшивым. Большой зал замка сверкал сотнями свечей, отбрасывавших блики на золочёную посуду, драгоценные кубки и расшитые золотом одежды гостей. Воздух был густ от запахов жареного мяса, пряного вина, дорогих духов и человеческого пота — пота от страха и притворного веселья.
Лиса сидела на возвышении рядом с отцом, облачённая в тяжёлое платье из тёмно-синего бархата, отделанное серебряной нитью. Оно стягивало грудь, давило на плечи, казалось доспехами из другого, ненавистного ей мира. Короткие волосы, которые она отказалась прятать под париком, вызывали шёпот и косые взгляды. Она была выставлена напоказ как трофей, как живое доказательство «мудрости короля» и «торжества справедливости». Но в её глазах, скользивших по залу, не было триумфа. Была усталость и острая, режущая тоска по простой шерстяной рубахе и запаху дыма от костра.
Чонгук сидел за столом почёта ниже, среди высших военных. Он был в том же парадном мундире, что и в Совете, и держался с холодным, отстранённым достоинством. Он изредка отвечал на тосты, делал вид, что слушает болтовню соседей, но его взгляд, острый как клинок, постоянно бродил по залу, отмечая каждое движение, каждое выражение лиц. Он был хищником на птичьем дворе, и все это чувствовали.
Играли менестрели, но их веселые мелодии резали слух. Лиса слышала в них не музыку, а отголоски — стон раненого, лязг стали, рёв ветра в Ревущем ущелье. Перед ней на золотом блюде дымился павлин в перьях. Она видела не изысканное блюдо, а тощую козу, висящую на шесте, и драку в грязи за кусок протухшего мяса. Её желудок сжался.
К ней подходили лорды и леди, сыпали напыщенные комплименты, задавали осторожные, полные скрытого яда вопросы. «Каково это — быть среди простых солдат, принцесса?», «Вы, должно быть, так соскучились по удобствам!», «Какой ужасный кошмар вы пережили!». Она отвечала односложно, улыбка на её губах была напряжённой и безжизненной.
Именно тогда её взгляд столкнулся с его. Чонгук смотрел на неё через толпу, и в его глазах не было ни осуждения, ни сочувствия. Было понимание. Он видел её дискомфорт, её тошноту, её желание быть где угодно, только не здесь. Он видел призраков за её спиной. И в этом безмолвном понимании была странная, мучительная связь.
Отец, заметив её скованность, наклонился к ней. «Терпи, дитя. Это необходимо. Они должны видеть тебя сильной. Несломленной.»
«Они видят диковинку, отец, — прошептала она в ответ. — Зверька в клетке, которого вытащили поглядеть.»
«Тогда покажи им, что ты не зверёк. Что ты львица. Улыбайся. Кивай. А завтра... завтра мы займёмся настоящими делами.»
Настоящие дела. Война. Приказы. Снова кровь. Мысль об этом была почти облегчением после этого цирка.
Пир достиг апогея, когда подали десерты и начались танцы. Лорды и дамы вышли на паркет, их движения были размеренными, изящными, лишёнными всякой искренности. Лиса сидела, наблюдая, как кружатся пары, и чувствовала себя ещё более чужой. Её тело, привыкшее к резким движениям боя, к долгим переходам, не знало этих манерных па.
К ней подошёл молодой лорд, сын одного из герцогов, с самоуверенной улыбкой. «Принцесса, не удостоите ли вы меня чести танца? Все жаждут увидеть вас в действии.»
В его тоне сквозила насмешка. «В действии». Как на арене. Она собиралась вежливо отказаться, но что-то в его взгляде — тот же снисходительный интерес, с каким смотрят на дрессированное животное, — заставило её кровь забурлить.
«К сожалению, лорд Альрик, — сказала она, поднимаясь, — я разучила за время своего отсутствия иные танцы. Более... энергичные. Боюсь, я растопчу ваши ноги.»
Она сказала это громче, чем нужно, и несколько пар рядом обернулись. Альрик смутился, но быстро взял себя в руки. «О, я уверен, вы быстро вспомните!»
«Вряд ли, — она позволила себе лёгкую, почти дерзкую улыбку. — Видите ли, на войне ценится не умение кружиться, а умение держать строй, чувствовать плечо товарища и предугадывать шаг противника. Совсем другой ритм.»
Она повернулась и, не дожидаясь ответа, сошла с возвышения. Её взгляд искал и нашёл Чонгука. Он наблюдал за этой сценой, и на его лице промелькнуло нечто, похожее на одобрение. Она прошла через зал, чувствуя на себе сотни глаз, и подошла не к нему, а к столу, где стояли кувшины с водой. Ей нужно было просто уйти оттуда, от этого Альрика, от этих танцев.
Она налила себе воды, её руки дрожали от подавленной ярости. Рядом послышались шаги. Она не обернулась, но узнала его присутствие по тому, как изменилось давление воздуха, по знакомому запаху кожи и стали.
«Неплохой ход, — произнёс он тихо, наливая себе вина. — Но опасный. Они и так боятся тебя. Теперь будут бояться ещё больше. А страх порождает глупость и жестокость.»
«Пусть боятся, — выдохнула она, глядя на отражение свечей в своей чаше с водой. — Мне надоело притворяться той, кем я не являюсь. Хотя бы здесь, на этом дурацком пиру.»
«Это не пир, — поправил он, делая вид, что любуется вином. — Это поле битвы. И ты только что провела разведку боем. Учти, они запомнили.»
Он был прав. Она чувствовала их взгляды — теперь уже более настороженные, более враждебные. Она показала клыки. И в этом мире клыкастых зверей либо убивают, либо пытаются приручить.
«Как выдерживаешь?» — невольно спросила она.
«Представляю, что нахожусь в засаде. Каждое лицо — потенциальная цель. Каждое слово — возможная ловушка. Это помогает сосредоточиться. — Он отпил. — И ещё я считаю, сколько времени осталось до того, как я смогу уйти отсюда и заняться настоящей работой.»
Она почти рассмеялась. Почти. «Завтра?»
«Завтра на рассвете я выезжаю к войскам. Подготовка к походу займёт неделю. — Он помолчал. — Тебе здесь будет... нелегко.»
«Я справлюсь. — Она сказала это с большей уверенностью, чем чувствовала. — У меня есть опыт выживания в более суровых условиях.»
Он повернулся к ней, и на миг его маска командира спала. В его глазах читалась неподдельная озабоченность. «Здесь враги хитрее, Лиса. Их оружие — слова, намёки, интриги. И они бьют в спину. Будь осторожна. И... держись ближе к отцу. И к капитану Герду.»
Он назвал её по имени. Снова. И это простое слово, произнесённое его низким голосом здесь, среди этой показной роскоши, прозвучало как клятва, как тайный пароль между ними.
«А вы? — спросила она. — Будете осторожны? Там, на войне?»
Уголок его губ дрогнул. «Осторожность — не моя сильная сторона. Но расчёт — да. Я сделаю то, что должен. И вернусь. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — У меня здесь есть... незаконченные дела.»
Что он имел в виду? Отчёт перед королём? Их невысказанный разговор о лжи и правде? Или что-то ещё, что висело между ними, как неразорвавшаяся стрела?
Их разговор был прерван приближением канцлера Орвина. Его лицо было сладкой маской учтивости. «А, командир! Принцесса! Вы беседуете о предстоящей кампании? Как трогательно. Принцесса проявляет такой живой интерес к военному делу.»
«Я проявляю интерес к выживанию моего королевства, канцлер, — холодно ответила Лиса. — Это, кажется, входит и в ваши обязанности?»
Орвин слегка побледнел. «Разумеется, разумеется. Мы все здесь служим короне. — Он перевёл взгляд на Чонгука. — Командир, насчёт поставок для вашего похода... есть некоторые вопросы по бюджету...»
Чонгук кивнул, его лицо снова стало каменным. «Обсудим завтра в штабе, канцлер. Сейчас не время и не место.» Он бросил последний, быстрый взгляд на Лису — взгляд, в котором было и предупреждение, и что-то вроде прощания — и ушёл с Орвином, погрузившись в разговор о цифрах и снабжении.
Лиса осталась одна с пустой чашей в руках. Шум пира снова накрыл её, но теперь он казался ещё более далёким и невыносимым. Она смотрела на его удаляющуюся спину, на людей, которые тут же окружили его, пытаясь что-то выпросить, что-то предложить, что-то узнать. Он был центром настоящей силы в этом зале. А она... она была символом. Пока.
Она глубоко вздохнула, выпрямила плечи под тяжёлым бархатом и пошла обратно к своему месту рядом с отцом. Призраки лагеря, крови и грязи шли за ней, невидимые для всех, но вечные для неё самой. Они были её тенями, её болью, её силой. И пока они с ней, она сможет выдержать и этот пир, и все последующие битвы — как на поле, так и в позолоченных залах. Ибо она знала, что где-то там, на востоке, её командир будет вести их общую войну. А она будет вести свою — здесь. И, возможно, их пути снова пересекутся. Когда пушки умолкнут, а слова снова обретут вес.