Глава 14
Триумф после битвы был горьким и уставшим. Лагерь «Волков» теперь стоял на захваченных позициях у пещер, и воздух вместо запаха хвои и земли пропитался гарью, смертью и едкой известью, которой пытались присыпать поля, чтобы остановить смрад. Радости не было. Было молчаливое, измождённое выполнение долга: поиск своих раненых, добивание чужих, сбор трофеев, которые теперь казались окровавленным хламом.
Кэла принесли на носилках. Стрела пробила ему бедро навылет, и он был бледен как полотно, но в глазах горел тот же неугомонный огонёк. Увидев Лису, он слабо кивнул. «Слышал, щенок, что это твоя голова работала, пока мы по скалам ползали. Неплохо. Для учёного.»
Его шутка была тяжёлой, но искренней. Среди «Волков» теперь на неё смотрели иначе. Не как на странного юнца-писаря, а как на того, чей расчёт дал им шанс выжить и победить. Это уважение было тихим, выраженным кивком или молчаливым уступлением места у костра, но оно было.
Но цена этого уважения для Лисы была слишком высока. Ночью, когда лагерь наконец погрузился в тяжёлый, похожий на обморок сон, её накрыло. Она сидела у потухающего костра на окраине, сгорбившись, и её трясло — не от холода, а от нервной реакции, которая настигла её с опозданием. Перед глазами стояли не абстрактные стрелки на карте, а лица гонцов, кричавших о гибели арьергарда. Она слышала не отдалённый грохот, а конкретный хруст костей и бульканье крови в горле того повстанца в ущелье. Её собственные, чистые руки, которые теперь казались ей липкими от невидимой крови.
Именно тогда он снова нашёл её.
Чонгук подошёл беззвучно, как всегда, и сел на камень рядом, не спрашивая. Он держал в руках две деревянные чашки с чем-то дымящимся. Протянул одну ей. «Пей. Это не вино. Отвар. Помогает... отойти.»
Она взяла чашку, чувствуя жар через грубую древесину. Сделала глоток. Горький, травяной вкус обжёг язык, но по телу разлилось странное, успокаивающее тепло.
«Первая большая победа всегда такая, — сказал он тихо, глядя в тлеющие угли. — Сначала — пустота. Потом — вина. Потом снова пустота, но уже более глубокая. В ней и живёшь потом.»
«Как вы с этим... живете?» — спросила она, и голос её прозвучал хрипло, детски-беззащитно.
«Привыкаешь, — пожал он плечами, и в этом жесте была не гордость, а усталая покорность. — Или сходишь с ума. Третьего не дано. Ты сегодня принял решение, на которое многие командиры с двадцатилетним стажем не способны. Под давлением, без гарантий. Это отметили все.»
«Я предложил идею. Вы приняли решение.»
«Идея была ключевой. — Он повернулся к ней, и в свете углей его лицо казалось высеченным из тёмного камня. — И это меня беспокоит.»
Лиса замерла, чашка в её руках застыла на полпути ко рту. «Беспокоит?»
«Да. Потому что такие идеи не берутся из ниоткуда. Они требуют не только ума. Они требуют... образования. Широкого кругозора. Знания не только тактики, но и истории, геологии, логистики. У тебя это есть. И это не вяжется с сыном оружейника, даже очень начитанного.»
Её сердце упало. Вот оно. Момент, которого она боялась и в то же время ждала. Он копался в её тайне, как в незаживающей ране.
«Я... много читал, — слабо попыталась она. — В библиотеке монастыря, где я жил после...»
«Перестань, — его голос прозвучал не громко, но с такой силой, что все оправдания застряли у неё в горле. — Я не буду тебя пытать. И не стану вытаскивать правду силой. Пока. Потому что то, что ты делаешь, слишком ценно. Но знай, Лис: я вижу ложь. Я чувствую её, как запах гнилого мяса. И рано или поздно я докопаюсь до сути. Мне нужно знать, кому я доверяю свою спину и жизни своих людей.»
Он встал, его тень накрыла её с головой. «Завтра мы снимемся с лагеря и двинемся дальше, на восток, к долине. Тебе лучше отдохнуть. У тебя завтра будет новая работа — анализ захваченных документов и допрос пленных. Может, там найдём ответы на некоторые вопросы.»
Он ушёл, оставив её с чашкой горького отвара и леденящим страхом в груди. Он не отступил. Он просто отложил расследование, потому что она была полезна. Но его подозрения теперь были открыто озвучены. Она жила на одолжении, на отсрочке.
Утром началась рутинная, но не менее важная работа. Среди захваченного в пещерах барахла нашлись не только оружие и провиант, но и ящик с бумагами. В основном это были приказы, списки, отчёты о поставках. Но Лиса, с её придирчивым взглядом, нашла несоответствие. В списках провианта числились продукты, которые не хранились в условиях пещерной сырости — определённые сорта зерна, соль особой очистки. И метки на бочках — не клейма местных лордов или кланов повстанцев, а странные, стилизованные знаки, которые она где-то видела.
Она провела весь день, склонившись над бумагами, сопоставляя, выискивая закономерности. Головная боль стала её постоянной спутницей. А вечером её вызвали для помощи при допросе одного из пленных командиров — жестокого, молчаливого типа, который плевал в лицо своим тюремщикам.
Чонгук допрашивал его лично, без жестокости, но с ледяной, неумолимой настойчивостью. Лиса стояла в стороне, ведя записи. Пленный всё отрицал. Никаких союзников. Никакой помощи извне. Просто восстание угнетённого народа.
И тогда Чонгук задал вопрос, которого не было в плане. «Кто снабжал вас картами? Старыми картами королевских шахт?»
Пленный дрогнул. Почти незаметно. Но Лиса, наблюдавшая за ним, поймала этот миг — миг узнавания и страха. Он ничего не сказал, но его молчание было красноречивее слов.
После допроса, когда пленного увели, Чонгук подошёл к Лизе. «Ты видел?»
«Он знал, о чём вы говорите.»
«Да. Значит, твоя догадка верна. Им помогает кто-то из наших. Или... кто-то, у кого есть доступ к нашим архивам.» Он вытер лицо ладонью. «Завтра отправляю донесение королю. И прошу... дополнительных полномочий на расследование. Тебе придётся копать глубже в этих бумагах. Найди мне нить. Любую.»
На следующий день, когда лагерь готовился к маршу, случилось непредвиденное. Группа сапёров, разминировавшая проход в одной из дальних пещер, наткнулась на ловушку — старый, ржавый механизм с растяжкой. Раздался глухой хлопок, и из скрытых ниш вылетело несколько коротких, толстых болтов.
Крики. Суета. Лиса, помогавшая упаковывать штабное имущество, обернулась и увидела, как один из солдат, стоявший ближе всех, хватается за плечо и падает. Это был молодой парень, почти мальчик. Без мысли она бросилась туда.
Раненого уже окружили. Болт, похожий на короткую, толстую стрелу, глубоко вошёл в мышцу чуть ниже ключицы. Кровь сочилась тёмной струйкой. Кто-то побежал за цирюльником.
«Не трогай его! — крикнул Лиса, падая на колени рядом. Инстинкт и знания, почерпнутые из книг по военной медицине, сработали быстрее разума. — Вытаскивать нельзя, пока не пережали сосуды ниже! Помогите перевернуть его!»
Её тон был таким командным, таким неоспоримо компетентным, что несколько солдат автоматически повиновались. Она сорвала с себя шейный платок и, найдя пульс ниже раны, наложила жгут из ремня и палки, который ей подал один из «Волков». Действовала быстро, чётко, пальцы не дрожали.
Потом прибежал цирюльник, грубый, немытый мужчина с окровавленным фартуком. Он оттолкнул её. «Отойди, мальчик, не твоё дело.»
Но Чонгук, привлечённый шумом, уже стоял рядом. Его взгляд скользнул с раненого на Лису, на её уверенные, окровавленные руки, на её лицо — бледное, но сосредоточенное. «Пусть работает, — тихо сказал он цирюльнику. — Он знает, что делает.»
Цирюльник фыркнул, но отступил. Лиса, не обращая внимания, помогала ему, подавая инструменты, придерживая раненого. Когда наконец болт был извлечён, рана обработана и перевязана, она отползла в сторону, её руки и передняя часть рубахи были в крови. Она чувствовала на себе взгляд Чонгука. Пристальный, пронзительный, видящий всё.
Он подошёл, когда цирюльник ушёл. «Откуда?» — спросил он одним словом.
«Из книг, — автоматически ответила она, вытирая руки о траву. — Читал...»
«Не ври, — его голос был тихим, но в нём зазвенела сталь. — Ты действовал не как прочитавший. Ты действовал как обученный. Как человек, который делал это не раз. Твои движения были... слишком грациозны. Слишком точны. Как у лекаря. Или у...» Он не договорил, но его глаза сузились, пробежав по её фигуре, по тонким запястьям, по тому, как она сидела, поджав ноги.
Он видел не просто ложь. Он видел кусочек правды. И этот кусочек был похож на осколок зеркала, отражавший не сына оружейника, а кого-то совсем иного.
«Собери вещи, — резко сказал он. — Мы выступаем через час. И будь готов. Вечером, на привале, мы поговорим. Обо всём.»
Он развернулся и ушёл, оставив её сидеть на земле в луже чужой крови, с леденящим ужасом в душе. Кризис приближался. И на этот раз отговорки не сработают. Он докопался до того самого шва в её легенде, который не выдерживал проверки реальностью. Вечерний разговор грозился стать её последним в роли Лиса. Если она его вообще переживёт.