Глава 12
Лагерь превратился в растревоженный улей. Ощущение было осязаемым — сталь точили острее, в глазах людей, даже обозных, появился новый, жёсткий блеск. Все знали: готовится что-то большое. Приказы отдавались шёпотом, но неслись быстрее крика. Чонгук, всегда сдержанный, стал ещё более сосредоточенным и стремительным. Его тень, отбрасываемая на стену шатра, редко оставалась неподвижной даже глубокой ночью.
Лису поселили в небольшой палатке рядом со штабной, которую она делила с Кэлом и ещё одним штабным офицером. Её «угол» теперь представлял собой не просто рюкзак на полу, а походный столик, заваленный свежими картами, сводками, карандашами и циркулями. Она стала живым нервом операции. Через её руки проходила каждая мелочь: от расчёта необходимого количества верёвок для штурма скалы до графика движения обозов с боеприпасами.
Её ум работал на пределе, выстраивая мозаику из сотен мелких деталей. Она обнаружила ошибку в расчётах пороха для подрывов — нехватку в два бочонка, что могло сорвать создание отвлекающего взрыва на основном направлении. Она же нашла решение, предложив использовать старые, бракованные гранаты, которые сочли бесполезными, но которые могли дать нужный дым и грохот.
Кэл, наблюдая за ней, однажды сказал, не отрываясь от чистки своего арбалета: «Ты, как белка, собираешь орехи на зиму. Только орехи у тебя — чужие жизни и смерти. Не тяжело?»
«Тяжелее было бы их терять из-за глупой ошибки, — ответила она, не поднимая головы от карты с пометками о силе ветра. — Лучше перебдеть.»
«Мудро, — кивнул Кэл. — Для юнца.»
Именно «для юнца» было её постоянной маской и постоянной угрозой. Чтобы скрыть глубину своих знаний, ей приходилось придумывать легенды: «читал в старой книге», «слышал от странствующего монаха», «мой отец-оружейник говорил, что...». Это работало, но каждый раз она ловила на себе взгляд Чонгука — оценивающий, пытливый, видящий за этими оправданиями слишком ровную, слишком связную картину.
За два дня до атаки он вызвал её на рекогносцировку. Не на скалу, а на господствующую высоту напротив основного прохода, откуда открывался вид на всю долину, где должны были развернуться главные силы. Они поднимались на рассвете, вдвоём, без лишних глаз.
С вершины открывалась панорама, одновременно величественная и зловещая. Внизу, у выхода из ущелья, бурым пятном расположился лагерь повстанцев — десятки костров, частокол, фигурки, похожие на муравьёв. С этой высоты война казалась игрой в солдатики, пока ты не вспоминал, что каждый «солдатик» — живой человек, который завтра, возможно, умрёт.
Чонгук стоял рядом, молчаливый, впитывая вид. Потом, не глядя на неё, спросил: «Что ты видишь?»
Она знала, что он ждёт не просто перечисления. «Я вижу узкое место у выхода из прохода. Они поставили палисады, но земля там болотистая. Их тыльные укрепления слабы — они уверены в неприступности скал за спиной. Я вижу, где их коновязь — удар туда вызовет панику. Я вижу, где складируют припасы — один удачный залп катапульты...»
«Достаточно, — прервал он. Потом повернулся к ней. Его лицо на фоне восходящего солнца было в тени, но глаза светились холодным внутренним огнём. — Ты видишь поле боя как шахматную доску. Это хорошо. Но завтра на этой доске будут не фигуры. Будут люди. Мои люди. И враги, но тоже люди. Не забывай об этом, когда будешь передвигать их в уме. Иначе однажды проснёшься и поймёшь, что играешь в одиночку, потому что все остальные для тебя перестали быть живыми.»
Его слова вонзились в неё острее любого упрёка. «Я не забываю, командир.»
«Надеюсь, — просто сказал он. — Потому что я начинаю на тебя полагаться, Лис. И это... опасно. Для нас обоих.»
В его голосе прозвучала непривычная нота — не командирская, а почти человеческая уязвимость. Он, камень, скала, позволил появиться трещине. И в эту трещину заглянуло что-то, от чего у Лисы перехватило дыхание.
«Почему... опасно?» — спросила она, не в силах остановиться.
Он посмотрел вдаль, на вражеский лагерь. «Потому что когда полагаешься на кого-то, ты начинаешь его защищать. А на войне привязанность — слабость. Она мешает принимать нужные решения. Завтра может случиться так, что для победы мне придётся пожертвовать тем отрядом, что полезет по твоей штольне. Или... другим ценным активом.»
Он посмотрел на неё. И в этом взгляде она прочла нечто такое, от чего кровь застыла в жилах. Он говорил не об абстрактном «активе». Он подразумевал её. Её ум. Её. Он готов был пожертвовать ею, если потребуется. И он предупреждал об этом. Не как о угрозе. Как о неизбежной истине их мира.
«Я понимаю, — выдохнула она, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком. — Я — инструмент. Как и все.»
Он покачал головой, и тень чего-то похожего на сожаление скользнула по его лицу. «Нет. Не как все. Ты... ты как заточенный клинок в руке мастера. Бесполезен в чужих руках, смертельно опасен — в умелых. И слишком ценен, чтобы терять. Но если клинок сломается в решающий момент, чтобы рука мастера осталась цела... мастер выбросит обломки и возьмёт другой.»
Он говорил с отстранённой жестокостью хирурга, объясняющего необходимость ампутации. И в этом была своя чудовищная честность.
«Значит, мне нужно не сломаться, — сказала Лиса, поднимая подбородок. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, что горел в каморке с доспехом Розы Сумерек. — Ни завтра. Ни после.»
Чонгук долго смотрел на неё, а потом, к её изумлению, угол его губ дрогнул в чём-то, что почти было улыбкой. «Вот этого я и жду. — Он развернулся, чтобы идти вниз. — Идём. Ещё многое нужно сделать. И... Лис.»
Она посмотрела на него.
«Не подведи.»
Они спустились в молчании, но это молчание было теперь иным. Между ними протянулась незримая нить — не доверия, а взаимного признания опасности, которую они представляли друг для друга. Он признал её ценность и свою готовность её уничтожить. Она приняла его правила и бросила вызов.
Вечером, на последнем перед атакой совещании, Чонгук объявил окончательный план. Его голос был твёрдым, металлическим. Он называл имена тех, кто пойдёт в штольню, кто поведёт отвлекающую атаку, кто останется в резерве. Лиса сидела в углу, ведя протокол, и её рука не дрожала, когда она записывала имена в колонку «штурмовая группа». Среди них был и Кэл.
Когда всё было решено, Чонгук отпустил всех. Он остался в палатке один, если не считать её тени в углу. Он сидел, уставясь на карту, его пальцы барабанили по столу в каком-то своём, тревожном ритме.
Лиса собрала бумаги, чтобы уйти. У выхода он остановил её, не оборачиваясь.
«Завтра на рассвете будь здесь. С картами и свежими донесениями с передовых постов. Это твоя позиция. Отсюда ты не сдвинешься, пока я не прикажу. Понятно?»
«Понятно, командир.»
«И... удачи, Лис.»
Она вышла в прохладную ночь. В лагере царило напряжённое затишье. Люди готовились к бою кто как мог — молились, точили оружие, писали письма домой, которые, вероятно, никогда не будут отправлены.
Она дошла до своей палатки, но не зашла внутрь. Она поднялась на небольшой холмик и смотрела на тёмные очертания Скалы, на звёзды над ней. Завтра всё изменится. Завтра начнётся битва, которую она помогла спланировать. Завтра кровь, которую она видела однажды в ущелье, превратится в реку.
Она потянулась к шнурку на шее, где под рубахой лежал стальной перстень с Розой Сумерек. Холодный металл обжёг кожу. Я не сломаюсь, — повторила она про себя обещание, данное ему и себе. Она не знала, что будет после. Но знала, что завтра она перестанет быть просто тенью. Она станет частью истории. Кровавой, жестокой, но её историей.