Глава 7
Прошла неделя. «Испытания» слились в бесконечный, изматывающий кошмар. Каждое утро — пробуждение до рассвета под рёв сержантов. Каждый день — новая изощрённая пытка, призванная проверить не силу мышц, а силу духа. Их топили в грязевых ямах, заставляли часами стоять по стойке «смирно» под ледяным дождём, водили ночью в лес с одной тусклой лампой и приказом «вернуться к рассвету или не возвращаться вовсе». Половина новобранцев исчезла. Остались самые упрямые, самые живучие или самые отчаянные.
Лиса стала тенью. Она говорила ещё меньше, её движения стали резче, экономичнее. Она научилась спать урывками, всегда настороже, есть быстро, не глядя на пищу, и заливать раны едкой жидкостью из фляжки Гаррета, чтобы не идти к лагерному цирюльнику. Она перестала быть самой хрупкой — её тело, изнурённое, но закалённое, обрело жилистую, упругую силу. Но глаза... глаза выдавали. Они слишком много видели и слишком много помнили.
Чонгук появлялся редко, но его присутствие витало в воздухе, как статическое напряжение перед ударом молнии. Он приходил, наблюдал несколько минут, чаще всего молча, а затем уходил, оставляя после себя ещё большее напряжение. Он никогда не смотрел прямо на Лису после того дня с козой, но она чувствовала его внимание — тяжёлое, невидимое, как давление глубины.
Однажды вечером, после особенно изнурительного марш-броска с полной выкладкой, когда новобранцев наконец оставили в покое у потухающих костров на окраине лагеря, Лиса не пошла в барак. Её гнал прочь запах немытых тел и звуки чужого страдания. Она выбралась за линию палаток и нашла одинокий, почти догоревший костёр у старого, полуразрушенного укрепления. Здесь пахло только дымом и влажной землёй.
Она села на холодный камень, достала точильный камень и свой простой меч. Ритуал заточки успокаивал. Металлический скрежет, ритмичные движения руки, блеск стали в отблесках пламени — это была медитация. Единственное, что ещё напоминало ей о дисциплине, а не о хаосе.
Она не услышала шагов. Просто почувствовала, как изменилось давление воздуха. Оглянулась — и замерла.
Чонгук стоял в трёх шагах от неё, вне круга света костра. Он был без плаща, в простом тёмном дублете, руки скрещены на груди. Он смотрел не на неё, а на меч в её руках. Его лицо было скрыто тенью, но силуэт против ночного неба казался монолитным, неотвратимым.
«У тебя верные руки для этого дела, Лис, — произнёс он. Его голос был тихим, без интонаций, но он резал ночную тишину, как её точильный камень — сталь. — Не многие новобранцы умеют точить клинок, не снимая фаску. Этому учат годами. Или... с рождения».
Лиса почувствовала, как леденящий холод пробежал по спине. Она медленно опустила меч на колени. «Мой... отец был оружейником, командир. Я с молоком всосал.»
«Оружейник, — повторил Чонгук, как будто пробуя слово на вкус. Он сделал шаг вперёд, и свет костра упал на его лицо. Оно было не таким жестоким, как она представляла. Усталым. С огромной тяжестью за каждым скулым изгибом. Но глаза... глаза были живыми углями, видящими всё. — Оружейники обычно к пятнадцати годам получают искривление позвоночника и трясущиеся руки. У тебя — ни того, ни другого. И осанка... слишком прямая для того, кто годами горбился над наковальней.»
Он подошёл ещё ближе и сел на противоположный камень, не спросив разрешения. Пространство между ними стало напряженным, наполненным невысказанным. Лиса заставила себя не отодвигаться.
«Что ты здесь делаешь, мальчик? — спросил он, глядя прямо на неё. — Не для славы. Не для денег — у тебя их нет. И не из отчаяния — в отчаянии дерутся как звери, но не думают. А ты думаешь. Я видел, как ты оцениваешь местность. Как считаешь шаги. Как избегаешь драк, но когда приходится — бьешься умно, не яростно. Кто ты?»
Сердце Лисы заколотилось так громко, что она боялась, будто он услышит. Этот вопрос был опаснее любого меча. Она опустила взгляд на свои руки, на мозоли, притворяясь смущённым юнцом.
«Я... хочу служить, командир. Хочу, чтобы всё это... — она махнула рукой в сторону лагеря и дальше, на восток, — ...кончилось. По-настоящему кончилось.»
«Служба — это приказ. Ты же ищешь чего-то большего. Контроля. — Он произнёс это слово без осуждения, как диагноз. — Ты пытаешься контролировать хаос, в который попал. Хаос войны. Хаоз этого лагеря. Себя. Это невозможно.»
«А вы не пытаетесь?» — вырвалось у Лисы прежде, чем она успела подумать.
Чонгук замер. В его глазах промелькнуло что-то — не гнев, а удивление, смешанное с долей мрачного интереса. Никто из новобранцев не осмелился бы задать ему вопрос. Никто из его «Волков» не задал бы такого.
«Я не пытаюсь контролировать хаос, — ответил он после паузы. — Я направляю его. Как реку направляют плотиной. Плотина может сломаться. Река всё равно найдёт путь. Но пока она стоит — есть порядок. Есть шанс. Мой долг — быть этой плотиной. Даже если под напором трещат камни.»
Он говорил с ней не как командир с солдатом, а почти как с равным. Это было страшно и пьяняще одновременно.
«А если... если плотина не выдерживает?» — спросила Лиса тише.
«Тогда все, кто за ней, погибают, — ответил он просто. — Поэтому она должна выдержать. Во что бы то ни стало. Даже если для этого придётся пожертвовать частью самой себя. Ты понимаешь, о чём я?»
Она понимала. Слишком хорошо. Она каждый день жертвовала частью себя — своей мягкостью, своим состраданием, своей женственностью. Ради цели. Ради того, чтобы стать плотиной для своего королевства.
«Да, — выдохнула она. — Понимаю.»
Чонгук снова уставился на огонь. «Ты странный солдат, Лис. Слишком много тишины в тебе. И слишком много вопросов в глазах. В бою это может убить. Или... спасти. Посмотрим.»
Он поднялся, его тень накрыла её целиком. «Завтра. Будет первая настоящая вылазка. Разведка у Ревущего ущелья. Ты и ещё несколько «счастливчиков» пойдёте с нами. Испытание боем. Не против своих. Против тех, кто действительно хочет тебя убить. Готовься.»
Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл, растворившись в темноте так же бесшумно, как и появился.
Лиса сидела, не двигаясь, ещё долго после того, как его шаги затихли. На её коленях лежал холодный меч, а в ушах звенели его слова. «Против тех, кто действительно хочет тебя убить».
Страх был. Острый, животный, сковывающий. Но поверх него поднималось что-то иное. Ожидание. Доказательство. Завтра она перестанет быть новобранцем. Она станет солдатом. Или трупом.
Она подняла голову и посмотрела на звёзды, наконец-то проглянувшие сквозь разорванные тучи. Где-то там, далеко на западе, в замке, её отец, наверное, смотрел на те же звёзды, гадая, жива ли его дочь. А она сидела здесь, у врат ада, и командир ада только что пригласил её внутрь.
Она встала, вложила меч в ножны. Дрожь в руках утихла. Внутри всё застыло, закалилось. Завтра. Ревущее ущелье. Первая кровь. Её или чужая.
Она пошла обратно к бараку, к вони и храпу, но теперь это был уже не побег. Это был путь к стартовой черте. Завтра начнётся её настоящая война.