Глава 5
Новичков, стремящихся в «Серых Волков», оказалось не два десятка, а больше полусотни. Разномастная, нервная толпа, собранная на запылённом плацу перед старыми казармами. Здесь были и крепкие фермерские сыны, и тощие городские беглецы, и несколько отпрысков младших ветвей знати с ещё не стёртым спесью взглядом. Лиса втиснулась в середину, стараясь быть как все: опущенные плечи, взгляд в землю, но не рабский, а настороженный.
Её доспех, Роза Сумерек, был спрятан на дне её мешка в обозе Борга. На ней была обычная, грязная походная одежда и простой кожаный нагрудник, одолженный у Грона. Меч — самый заурядный, купленный у маркитанта за последние серебряные. Она должна была раствориться.
На них смотрели не офицеры, а двое «Волков» — старшие сержанты с лицами, не выражающими ничего, кроме профессионального отвращения. Один, лысый и квадратный, как глыба гранита, молча обходил строй, его глаза, как щупы, впивались в каждого. Второй, с хищным лицом и жёлтыми, как у хорька, зубами, кричал. Не ругался — его голос был ровным, леденящим, резавшим воздух лучше плети.
«Вы — мусор! — начал он, и слова падали, как удары молота. — Вы здесь, потому что вам не хватило ума умереть дома с голоду или потому что вы настолько глупы, что верите в сказки о славе. Забудьте. Здесь нет славы. Здесь есть грязь. Кровь. Послушание. И смерть. Ваша задача — стать достаточно полезным мусором, чтобы нас не подвести, когда придётся умирать».
Лысый сержант остановился прямо перед Лисой. От него пахло потом, сталью и холодом. Его глаза, серые и плоские, как голыши, пробежали по её фигуре. «Ты. Как звать?»
«Лис, сержант», — выдохнула она, стараясь сделать голос глубже, но не хриплым.
«Лис. Худой. Слабый. — Он произнёс это как констатацию факта, без эмоций. — Ты знаешь, что делают с лисами в лесу, мальчик? Их топчут кабаны. Их рвут волки. Твоё имя — приговор. Сними нагрудник».
Лиса, сердце колотясь где-то в горле, расстегнула ремни. Кожаный нагрудник упал на пыль.
«Отжимания. Пока не скажу «хватит». Остальные — круг по плацу! Бегом!»
Началось. Это был не спорт, не тренировка. Это было методичное уничтожение. Пыль, хлёстко бьющая в лицо при каждом отжимании. Жжение в мышцах, переходящее в онемение. Крики сержанта, обрушивающиеся на тех, кто замедлился. Рядом с ней кто-то зашлся кашлем и его тут же выволокли из строя пинком — судьба его была неизвестна.
Лиса сосредоточилась на ритме. Вдох-выдох. Вверх-вниз. Она была сильнее, чем выглядела — годы тайных тренировок с Гарретом давали о себе знать. Но и сержант был прав — её выносливости, выносливости принцессы, привыкшей к долгим пешим прогулкам в саду, не хватало. Мир начал плыть перед глазами, в ушах зазвенело.
«Ты, Лис! Ты молишься или дышишь? Быстрее! Или тебя уже выбросили на съедение кабанам?»
Она впилась пальцами в землю, заставила мышцы работать через боль. Не сейчас. Не здесь.
Когда прозвучала команда «хватит», она не чувствовала рук. Они дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Её подняли и втолкнули в бегущую колонну. Бег был адом. Каждый вдох обжигал лёгкие. Кто-то упал, и его обошли, не глядя. Правила были просты: отстанешь — исчезнешь.
Так прошёл день. Бег. Приседания. Ползание по грязи под низко натянутой сеткой с острыми шипами. Бои на тренировочных мечах — не для победы, а чтобы проверить, будешь ли ты подниматься после каждого жестокого удара. Лиса получала синяки, ссадины, её несколько раз сбивали с ног. Она поднималась. Молча. В её глазах горел не вызов, а упрямая, ледяная решимость — выжить, пройти, остаться.
К вечеру, когда их, полумёртвых, загнали в длинный барак с голыми нарами, она была всего лишь одним из многих разбитых тел. Она заползла на свою деревянную полку, сползла на пол и, спрятавшись в тени, достала из тайника в подкладке плаща маленькую фляжку Гаррета. Несколько капель обезболивающего на язык, едкая, горькая жидкость, дающая иллюзию тепла. Потом она, как и другие, стала растирать онемевшие мышцы, стараясь не стонать.
Рядом, на соседней наре, парень лет восемнадцати, весь в синяках, тихо плакал, уткнувшись лицом в грязные руки. Лиса посмотрела на него, потом отвернулась. Сострадание было роскошью, которую она не могла себе позволить. Сострадание вело к разговорам, а разговоры — к ошибкам.
Дверь в барак открылась. Вошёл не сержант, а один из «Волков», не тот, что орал, а другой, помоложе, с внимательным, умным взглядом. Он нёс глиняный кувшин.
«Вода. По кружке на брата. Не толкаться».
Когда он подошёл к ней и налил мутноватой воды в её жестяную кружку, его взгляд на мгновение задержался на её руках. На тонких, но уже покрывающихся настоящей мышечной тканью предплечьях, на странно изящных для парня запястьях.
«Ты сегодня неплохо держался, Лис, — сказал он тихо, так, чтобы другие не услышали. — Для щенка. Упрямство — хорошее качество. Но здесь одной упрямости мало. Нужно думать. Завтра будет хуже».
Он двинулся дальше. Лиса прижала кружку ко лбу, чувствуя прохладу глины. «Думать». Она и думала. Она наблюдала за сержантами, за их методами. Это была не просто жестокость. Это была система. Они ломали личность, чтобы собрать на её месте солдата. Она не могла позволить себе сломаться, но должна была позволить «исчезнуть» Лизе, принцессе. И стать кем-то другим. Кем-то, кто выживет.
Из окна барака был виден центр лагеря, где горел самый большой костёр. Там, в кресле из тёмного дерева, сидел Чонгук. Он не участвовал в издевательствах над новобранцами. Он просто сидел и смотрел на пламя, его профиль был резок и неподвижен, как у каменного изваяния. К нему подходили, докладывали, он кивал или коротко что-то говорил. Он был недосягаем, как холодная звезда.
Хуже, — подумала Лиса, следя за ним взглядом. Она выпила воду до дна. Её тело ныло, разум был измотан, но внутри, в самой глубине, где жила воля, закалялась сталь. Завтра будет хуже. И послезавтра. И она должна была пройти через всё это. Не для того, чтобы доказать что-то ему. Чтобы доказать это себе. И тому королевству, которое она, в безумии или в ясном уме, поклялась спасти не из тронного зала, а из этой самой грязи.