Глава 4
Обоз двигался медленно, увязая в грязи по самые оси. Повозки скрипели и стонали, как живые существа, а люди, бредущие рядом, казались всего лишь ещё одной деталью этого гигантского, неуклюжего механизма боли и снабжения. Лиса — теперь уже Лис — шла рядом с кухонной повозкой, изредка подталкивая её плечом, когда колёса застревали в особенно коварной колее.
Грон, кашевар, оказался не злым, просто вечно усталым и циничным. Он научил её немногому, но важному: как ставить палатку под дождём, чтобы внутрь не текло; как отличить съедобные коренья от тех, что сведут с ума; как гадать по дыму костров, далеко ли до своих. «Свои дымят аккуратно, враги — густо, прячась, а бандиты — коптят, будто жарят целого кабана, им скрывать нечего, они как тараканы, везде вылезут».
Вечерами, когда лагерь вставал на ночлег, Лиса выполняла самую чёрную работу: убирала навоз за лошадьми, таскала воду, рубила дрова. Мышцы горели огнём, на руках появились мозоли поверх старых, от меча. Она ела ту же бурду, что и все — серую, солёную кашу с кусками жёсткого сала. И молчала. Слишком много разговоров могли выдать её — не как принцессу, а просто как человека не отсюда. Её образование, её знание языков, её манера строить фразы — всё это нужно было подавить, заменить грубыми односложными ответами или молчаливым кивком.
Сержант Борг наблюдал за ней издалека, его голубые глаза-буравчики видели всё. Он ничего не говорил, но однажды ночью, когда Лиса сидела в одиночестве у колеса, точа на точильном камне свой короткий меч — делала она это с профессиональной, почти медитативной точностью, он подошёл и бросил ей к её ногам потрёпанный кожаный чехол.
«Для предплечья, — буркнул он. — Вижу, рукав у тебя на правой руке протирается. От постоянного движения клинка. Опытный глаз заметит. Спрячь следы».
Лиса вздрогнула, потом кивнула, поднимая чехол. «Спасибо, сержант».
«Не за что. Я не для тебя. Для памяти о Гаррете, — он присел на корточки рядом, его кости затрещали. — Завтра выйдем к Острогу. Лагерь «Волков». Знаешь, что там ждёт?»
«Испытания. Чтобы попасть в отряд».
Борг фыркнул, доставая короткую глиняную трубку. «Испытания... Они не будут проверять, как ты фехтуешь, мальчик. Первым делом они проверят, как ты подчиняешься. Сломят твою волю, если она есть. Заставят ползать в грязи, драться друг с другом за кусок хлеба, бегать до кровавого поноса. Они выжгут из тебя всё личное. Оставят только зверя, который слушается команды. Ты готов стать зверем?»
Лиса смотрела на отражение огня в лезвии своего меча. Она думала о тронном зале, о взгляде отца, о картах с кровавыми метками. «Я готова стать тем, кто нужен, чтобы эта война закончилась», — сказала она тихо, и это была не игра, не роль. Это была чистая правда.
«Хм, — протянул Борг, выпустив клуб дыма. — Храни эту мысль. Она может быть единственным, что останется от тебя после первой недели».
На следующее утро они увидели лагерь.
Старый Острог был не замком, а гигантской, почерневшей от времени и пожаров крепостью на холме. У её подножия раскинулось море палаток, частоколов, коновязей и тренировочных площадок. Это был не бесформенный обозный табор. Это был улей, кишащий дисциплинированной, целеустремлённой силой. Даже отсюда, за полмили, чувствовалась его энергия — низкий, постоянный гул, похожий на жужжание гигантского шершня.
Часовые на въезде остановили их обоз. Борг что-то пробурчал, показал бумаги. Один из стражников, молодой парень с жестоким шрамом через бровь, заглянул под брезенты.
«Опять мясо с колесами, — сказал он, и его тон был полон презрения к невоюющим. — Валите к складам на северной стороне. И чтоб ваша братия не шлялась по основному лагерю. Командир не любит, когда под ногами путается».
Лиса, стоя рядом с повозкой, почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Это было её первое, косвенное соприкосновение с законами мира, в который она стремилась. Здесь были те, кто сражался, и те, кто их обслуживал. Между ними — пропасть.
Обоз втянулся внутрь, и Лиса увидела «Серых Волков» вблизи. Они были... другими. Не по доспехам или оружию. По выражению лиц. Отсутствию выражения. Это были не люди, а инструменты, отточенные для одной цели. Они перемещались быстро, молча, без суеты. Смех был редким, резким и коротким, как выстрел. В воздухе витала не бравада, а сосредоточенная, холодная эффективность.
Именно тогда она впервые увидела его.
Он выходил из большой походной палатки с чёрным знаменем, на котором был вышит оскаленный волчий клык. Чонгук. Он был чуть выше самых высоких своих солдат и казался шире всех, даже без доспехов, в простом кожаном дублете, обтягивавшем мощный торс. Его движения были плавными, сдержанными, полными скрытой силы, как у крупного хищника. Он что-то говорил своему заместителю, и тот, взрослый, закалённый воин, слушал, склонив голову, с неподдельным вниманием.
Чонгук обернулся, и его взгляд, скользнув по лагерю, на мгновение задержался на вновь прибывшем обозе. Он не смотрел на лица. Он смотрел, казалось, на саму суть происходящего, оценивая, не нарушен ли его порядок. Даже с этого расстояния Лиса почувствовала тяжесть этого взгляда — не личную, а всеобъемлющую, как давление перед грозой.
Потом он развернулся и ушёл, растворившись среди палаток, но впечатление осталось. Это не был просто командир. Это был центр тяжести всего этого стального мира. И ей предстояло притянуться к нему или быть отброшенной прочь.
«Что уставился, щенок? — шикнул Грон, толкнув её в спину. — Тащи ящик. Нашёл на кого глазеть. Лучше молись, чтобы он на тебя никогда внимания не обратил. Для таких, как мы, его внимание — как взгляд Медузы. Обратит в камень. Или в прах».
Лиса молча наклонилась, чтобы поднять тяжёлый ящик с сушёным горохом. Её плечи горели, но внутри всё было холодно и ясно. Она посмотрела в ту сторону, куда ушёл Чонгук.
Хорошо, — подумала она, ощущая знакомый стальной привкус на языке, тот самый, что был у неё в каморке с доспехом. Пусть обратит. Посмотрим, кто кого.