Глава 3
Три дня она была тенью, движущейся в стороне от больших дорог. Карты сира Гаррета вели её по лесным тропам, высохшим руслам ручьёв и глухим проселкам, где единственными признаками жизни были следы кабанов да давно погасшие костры браконьеров. Дождь лил не переставая, превращая землю в холодную, липкую грязь, которая намертво приставала к сапогам и тяжелела с каждым шагом.
Её мир сузился до физических ощущений: ноющая боль в мышцах, непривычных к таким переходам; леденящий холод мокрой шерсти нательной рубахи; вечный голод, который она глушила жесткой лепешкой и вонючим солёным сыром из мешка. Она спала урывками, прислонившись к стволам деревьев, каждым нервом прислушиваясь к ночным звукам — не к волкам, а к возможным шагам людей. Беглянку-принцессу могли искать. Или просто грабитель мог счесть одинокого путника лёгкой добычей.
На третий день тропа вывела её к краю вырубки. Сквозь пелену дождя она увидела то, что искала: растянувшийся вдоль грязной дороги лагерь обоза. Нестройное скопление повозок с покоробившимися от сырости брезентами, чадящих костров и фигур в потертых плащах. Запах — гремучая смесь влажной лошади, вареной репы, немытых тел и дыма. Это был не лагерь солдат. Это был лагерь служб: маркитантов, кузнецов, цирюльников-хирургов и прочего сброда, следующего за армией как стервятники.
Именно здесь, согласно записке Гаррета, она должна была найти сержанта Борга. Лиса заставила себя выпрямиться, вдохнула полной грудью запах гнили и отваги и шагнула из-под сени деревьев на открытое пространство.
Её заметили сразу. Взгляды — любопытные, оценивающие, безразличные — скользнули по ней. Худощавый паренёк в грязной накидке, с мечом за спиной — таких здесь были десятки. Искатели приключений, беглые крестьяне, младшие сыновья без наследства. Сырьё для мясорубки.
«Эй, птенчик! Заблудился? Ищешь маму?» — гаркнул краснолицый детина у котла, и вокруг него раздался грубый хохот.
Лиса проигнорировала его. Её глаза выискивали знак — выцветшее знамя с вышитой свиной головой и скрещенными алебардами, символ полка снабжения, которым когда-то командовал старый сослуживец Гаррета. Она нашла его, приколотое к брезенту большой, неуклюжей повозки.
У повозки, на складном табурете, сидел человек. Не молодой, не старый — выжженный временем и тяготами, как старое седло. У него была седая, коротко стриженая щетина и пронзительные голубые глаза, которые смотрели на мир с усталым всеведением. Он чинил сбрую, его пальцы, толстые и кривые, двигались с удивительной ловкостью.
Лиса подошла и, не говоря ни слова, протянула ему смятую записку от Гаррета.
Сержант Борг медленно отложил шило и ремень, взял пергамент. Он не читал. Он просто посмотрел на печать — не королевскую, а личный знак Гаррета, оттиск кулака в латах. Потом его взгляд поднялся и скользнул по Лизе с головы до ног. Он смотрел не на лицо, а на посадку плеч, на то, как она стоит — слишком прямо для простолюдина, как левая рука бессознательно лежит на рукояти меча. Его взгляд задержался на её глазах. Слишком ясных, слишком умных для обозного юнца.
«Гаррет пишет, что ты сын его дальнего родственника. Жаждешь послужить короне, — произнес Борг хрипло. Его голос звучал так, будто он годами глотал пыль дорог. — Плохой год для службы, мальчик. Очень плохой».
«Я не ищу лёгкой службы, сержант, — ответила Лиса, опустив голову и стараясь говорить грубее, с придыханием. — Ищу места, где мой меч будет не просто железякой».
«Меч, — Борг фыркнул. — У каждого второго тут меч. Или ржавая алебарда. Трети из вас не хватит духу воткнуть её во врага. Ещё треть сделает это и побежит рыгать в кусты. Остальные... станут удобрением для этих чёртовых холмов».
Он сложил записку, сунул её за пазуху. Решение было принято. «Ладно. Гаррет когда-то спас мне больше, чем жизнь. Он просит — я делаю. Но предупреждаю раз и навсегда: в моём обозе ты не сынок какого-то там дворянина. Ты — Лис. Кличка подходящая — тощ и юрок, как лисёнок. Будешь делать то, что скажу. Когда скажу. Коней чистить, колеса мазать, дрова рубить, кашевару помогать. И когда мы придём в лагерь «Волков»... я не знаю тебя. Понял?»
Лиса кивнула, чувствуя, как камень сваливается с души. Первый барьер взят. «Понял, сержант».
«И ещё что. — Борг наклонился вперёд, и его голос стал тише, но оттого ещё жестче. — «Волки» — не солдаты. Они оружие. А их командир... Чонгук. Он не человек. Он стихия. Он видит всё. Слышит шёпот за три шага. Чует страх, как пёс чует кровь. Если у тебя есть тайна, мальчик... прячь её глубже, чем самое сокровенное. Или он вытащит её, и она тебя убьёт раньше любого вражеского клинка».
Он откинулся назад, взглянув на хмурое небо. «К вечеру трогаемся. Поможешь Грону, тому здоровяку у котла, упаковать кухонную утварь. А сейчас... пошёл прочь. Ты мне свет застишь».
Лиса снова кивнула и повернулась, чтобы идти к костру. Сердце колотилось, но уже не от страха, а от странного, щемящего возбуждения. Она была внутри. Она была «Лисом». Никто не знал. Никто не заподозрил.
У котла здоровяк Грон, тот самый, что кричал ей вслед, бросил на неё оценивающий взгляд. «Так это ты новый щенок Борга? Давай, покажи, на что способен. Эти котлы не сами себя почистят».
Она молча взяла предложенную мочалку из жёсткой травы и песок. Грязь, вонь, унижение — это была цена. Маленькая, ничтожная плата за шанс. Лиса опустила руки в жирную, остывшую воду и принялась скрести чугун. Дождь струился по её капюшону. Вдали, на востоке, гром уже не гремел. Там было тихо. Зловеще тихо. Как перед ударом.