Der Anfang vom Ende.
Ты — лицемер. Ты поплатишься за всё. Я отомщу тебе.
Конец сентября 1940 года предзнаменовал появление Тройственного пакта между Третьим Рейхом, Фашистской Италией и Японской Империей, а разразившаяся война в сентябре прошлого года между Нацисткой Германией и неразлучной парочкой — Великобританией и Францией — из-за какого-то там польского сопляка, который в свою очередь был позорно разделён между коммунистом и нацистом, принесла свои плоды в виде целого побережья для француза, вследствие чего выход в Атлантический океан был у него на ладони.
Время неумолимо шло в неизвестность будущего, подобно крупинкам песка, падающим сквозь пальцы на гладкое водное зеркало.
Кровавый таймер, отвечающий за войну, давным-давно начал свой отсчёт, мирно находясь на своём законном месте, рядом с винтажной чернильницей, на рабочем столе в кабинете немца, и разрывая душную пелену тишины своим равномерным и безэмоциональным тиканьем. Именно так прозвал свои настольные часы их владелец, не без удовольствия наслаждаясь глухим «тик-так, тик-так» и танцем изящных чёрных стрелок на желтоватом циферблате за мутным стеклом, чертовски сильно напоминающий тот танец с итальянцем под звуки немецкого вальса. Для Августа это помещение стало основным, совместив в себе и рабочие место, и спальню, но по возможности тот всё равно старался придерживаться излюбленного графика и превозмогая усталость, доставлять своё тело на ватных ногах в мягкую кровать, а не на жёсткий кожаный диван.
По прошествии времени, произошедшее между фашистом и нацистом было окрещено «междоусобным сексом по пьяни» и ушло в прошлое для одного, оставив в сердце другого неприятный осадок, хотя оба наедине друг с другом под легоньким градусом признавали, что это было вполне хорошо и приятно, не стесняясь иногда, в такие же пьяные вечера эйфории, повторить сей акт. Нельзя было сказать, что для Вико это было ударом ниже пояса, в принципе, он ожидал такой исход событий. Он знал, что даже на свободные отношения ему не стоит надеяться, ведь его партнёр мало того, что не видел в нём пару, так ещё и по уши находился в разработке планов, расчётах и бумажной волоките. Сейчас идёт война, нет времени ни на нормальную личную жизнь, ни на сожаление о потерянной девственности, ни на чувства многочисленных и зачастую одноразовых любовников. Все довольны, всё прекрасно.
Утонув в вопросах войны, Рейх стал весьма задумчив, отстранён от действительности, по причине чего его лоб рассекла глубокая морщина, а светлые брови, словно окаменев, застыли, навсегда оставшись сдвинутыми к переносице. Смотря на себя нынешнего в зеркало, в голове всплывал образ отца в его последние годы с такой же глубокой морщиной, такими же светлыми-седыми бровями и уставшими чёрными очами, но именно они отличали двух немцев: если у старшего взгляд тёмных зрачков, подобно двум чёрным дырам, был пуст и холоден в сторону окружающих, то у младшего в глазах были рассыпаны миллионы острых осколков стекла, на кончиках которых находился полупрозрачный яд, заставляющий пылающую жаром и жизнью кровь стынуть в жилах, а тело биться в предсмертных конвульсиях, молниеносно попав вместе со взглядом на кожу. Его союзники были обеспокоены, но дальше предупреждений-упрёков Японии и несмешных шуток от Италии, вроде: — Ты поседеешь ещё больше от того, что думаешь много, — не заходило.
Но во всём были свои плюсы, и во время этих самых плюсов сероволосый мог вдоволь насладиться нахождением СССР в Берлине. В такие дни дела и работа уходили на второй план, позволяя нацисту отдохнуть и развеяться с «союзником», выгнав подальше нудящую японку и скулящего итальянца из особняка.
В такие дни когда-то прерванная дружба начинала снова жить, давая о себе знать в оживлённых глазах мужчин, наполненных неподдельным интересом друг к другу. Так, по крайней мере, думал именно русский.
Ему было приятно обсуждать те или иные вещи со старым приятелем и делиться своими, при этом смотря в пленяющие занавесью тайн и загадок бело-серые глаза напротив, которые порой опьяняли получше какой-то там водки или галимого спирта. Льстило же ему и то, что именно немец пытался говорить на русском, пусть смазано и коряво, пусть с диким акцентом и без мягких знаков в словах, пусть с неправильными ударениями и буквами, но пытался же, оживлённо балакал и заливался словно звонкий жаворонок над бескрайним золотистым полем ржи, на вольных хлебах. Почему-то, находясь в чужой стране, в чужом городе и доме, далеко от родного удела, чувствовал он себя по-родному тепло и хорошо рядом с нацистом, которого для себя ласково и нежно, ещё в далёком детстве, прозвал летним месяцем, что звучало на немецком как «Sommermonat». Насколько ему казалось, это было единственное слово, которое он мог произнести правильно и без родного акцента. Голосовые связки сокращались, попадая в такт каждой букве, а язык сам по себе поворачивался, зная как лучше и приятней выпустить воздух из тела, и тогда хрипотца от выкуренных сотен сигар давала свой шарм.
Не могло же от Александра скрыться и то, что темы, связанные с союзниками Рейха, помимо него самого, преимущественно с Фашистской Италией, весьма портили настроение собеседника, который в свою очередь не спешил объяснять причины всего этого, вспыльчиво потягивая шнапс из резного стеклянного стакана. Но долго молчать ему не удалось. Требовательный взгляд карих глаз испепелял, да и их обладатель никак не унимался, также требовательно указывая взглядом на один из трёх флагов на стене, над камином, состоящий из вертикальных полос зелёного, белого и красного. В конце концов, какая разница, это не такая важная и секретная информация, да и Союз явно не из тех людей, кто распускает грязные сплетни и слухи.
— Чем же насолил этот Italienisch тебе, а? — язвил коммунист, покручивая гранёную рюмку в ладони с «чистой слезой» в ней, с неприкрытой ухмылкой на лице.
— Ты издеваться над мной, Sasha?! — наконец вспыхнул, подобно спичке, нацист и с громким стуком опустил стакан на столик, разделяющий двух мужчин. Щёки предательски вспыхнули от возмущения, ставя его ещё в более неудобное положение. — Чего du bist добиваться?!
— Занятно мне, учиться надлежит на ошибках прочих, дабы не наступить на те же грабли.
На минуту белоглазый замолчал, опустив взгляд себе на колени, явно задумавшись над смыслом сказанного. При чём тут какие-то грабли? Русские хвалёные и чрезмерно заумные словосочетания ставили его в полный тупик, как впрочем и сейчас, унося далеко-далеко в чертоги разума. Это повторялось уже не единожды, и вскоре мужчине начало казаться, что русский специально говорит так, хочет увидеть его в ступоре и возможно даже просто заткнуть, для того, чтобы без лишних глаз осушить несколько рюмок в одиночку. Этот Russischer Teufel точно, определённо и несомненно издевается над ним и, как они говорят: не краснеет вовсе!
— Быть Speichellecker — низко, но zu halten такого человека с собой — сильней низко. — прошипел сероволосый и поднял взгляд на собеседника, чтобы убедиться, поняли его слова или придётся повторять.
— ...Кем-кем быть? — ожидаемо задал вопрос тот, что ни капельки не удивило.
— Die Speichellecker... — пробубнил по-родному себе под нос мужчина, подбирая в голове подходящее слово на другом языке, а после громче продолжил: — Подхалим?
— А, ну дело ясное, что дело тёмное, Август. — снова заюлил СССР, наслаждаясь краснеющим и звереющим союзником.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Жизнь Советского Союза никогда не была сладкой и лёгкой на зубок, но с появлением в руках контроля и власти над своей державой, многое изменилось. Обеспокоенное кудахтанье Великобритании и Франции по поводу «Договора о ненападении...» и его новом немецком союзнике, который якобы планировал как раз таки нападение на него, нарушив и разорвав тем самым их союз, приелось; заседания раз в два месяца стали такой же обыденностью, как и несколько рюмок домашнего самогона по вечерам пятниц в кабинете или на кухне в своём двухэтажном доме в чаще леса под Москвой. Это место, с самого дня заселения, для себя Александр прозвал дачей, поскольку именно это слово всплыло в голове при первом взгляде на сие величественное и высокомерное сооружение из тёмных брёвен с ещё более тёмной деревянной крышей, окружённое чугунным забором цвета советского гуталина. Такое же величественное и высокомерное, как и его хозяин. Однообразная жизнь мужчины протекала под аккомпанементы чарующего одиночества и тишины пригородного существования, лишь изредка прерываемые шуршанием настольного радио в кухне, из которого до единственного жильца дома доходили многие события. В принципе, тепло, уютно и не голодно, чего ещё можно желать? А ведь в глубине души СССР желал ещё кое -чего, но привык пресекать подобные мысли на корню, опрокидывая в себя несколько лишних рюмок или же бутылок, после чего готов был добровольно пойти на расстрел или же податься в ссылку на исправительные работы.
В первый раз мысль о преемнике настигла русского за настраиванием радио в гостиной, на полюбившемся бархатном кресле с деревянными подлокотниками, и их совместным недовольным шипением. Фраза: — А что если бы рядом был ещё кто-нибудь? — была подобна остроконечной молнии среди ясного неба в солнечный день, которая разделила его спокойную и размеренную жизнь на «до» и «после». Для этого не было абсолютно никакого повода и никакой особо значимой причины, но раздражающий факт так и оставался раздражающим фактом. Идея с кошками и собаками сразу отпала, впрочем как и с женщиной, но вот, что касалось ребёнка... Конечно, малой будет посложнее любой животины, и покапризней любой бабы, хотя почему-то именно вариант с ним остался для Союза в каком- никаком, но всё же в приоритете. От таких размышлений становилось максимально некомфортно на трезвую голову, сердце с каждым новым разом всё сильнее щемило одиночество, которое сомкнуло когда-то ласковые ладошки, а теперь когтистые лапы в капкан, раздирая всё внутри в кровь и превращая это в единое месиво, вследствие чего поперёк горла будто вставала рыбья кость, мешавшая продолжить своё существование в этом мире.
От всего этого было практически невозможно скрыться.
На нудных собраниях стоило коммунисту только заскучать и так по-обыденному отставить чей-то не менее нудный рассказ на второй план, как эти суждения, точно по команде, с размаху прыгали ему на плечи и начинали тягать за волосы под ушанкой, грозясь выдрать их целыми клочьями с ошмётками кожи у корней, если тот не обратит на них внимание. Это попахивало уже паранойей и сдвигом крыши, но Александр окрестил это «белочкой на трезвую голову» и смирился, предпочтя оставить это на самотёк и стерпеть. Авось пронесёт, перерастёт он эту дурь, и к сорока пяти годам всё станет как и прежде, но в это мужчина сам толком-то не верил, уповал на чудо, так сказать, хотя верующим не слыл.
Возможно именно из-за этого он и начал выбираться из своей дачи и ездить в Берлин, преодолевая почти две тысячи километров на одном духу и плевать, что ехать до него больше суток, ведь именно там, «не на своём месте», СССР мог вздохнуть спокойно и главное, что свободно, а столь противоестественные думы его не беспокоили рядом с нацистом, пахнущем кислыми яблоками из-за своего «Schnäpse». Это было его приятным и единственным спасением.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Артачившегося нациста пришлось задабривать старой доброй водкой до тех пор, пока тот не начал лепетать уже полностью на родном, да так, что чёрт ногу сломает пока разберёт, что он там бормочет, пьяно посмеиваясь то ли над собой, то ли над своими фразочками себе же под нос. Но на удивление, он оказался весьма стойким, и чтобы довести его до этого, Союзу самому пришлось поддаться градусу, от чего голова стала изрядно тяжёлой, давя на шею и плечи, а мысли — мутным, хотя, находясь в таком состоянии, за мужчиной напротив наблюдать было ещё забавней. Его редко мог настолько сильно выбить из колеи какой-то там алкоголь. Уж что-что, а пить немцы точно умеют, но загвоздка в том, что лишь своё пойло.
— ...Und ich sage zu ihm: — Du tust nichts für unseren Sieg! -, und er antwortete mir: — Ich inspiriere dich! | ...И я говорю ему: — Ты ничего не делаешь для нашей победы -, а он мне в ответ: — Я вдохновляю тебя! | — тараторил тот, вскидывая руки то вверх, то в стороны, после активно сжимая ладони в кулаки и выдавая какие-то нечленораздельные звуки, схожие на смесь из рычания цепного кобеля и шипения дворового кота. — Ja ich...! Ja er...! Ja das ist mein Sieg, nur mein, es gibt kein «unser»! | Да я...! Да он...! Да это моя победа, только моя, нет никакой «наша»! |
— Да-да, а покамест прикуси язычок, не в меру галдишь, товарищ мой.
— Ja-ja, Kamerad! | Да-да, товарищ! |
— Лучше б ты держал варежку на замке, посему молчок!
Взгляд-то у него такой, как в детстве далёком, холодный, внимательный, да с подковыркой — гадкой хитрецой -, а, главное, цепкий, подобно репейнику, охвативший своими колючими лапами весь забор сзади родного дома-дачи. Вот и добралось злосчастное растение через бело-серые глазные яблоки с прозрачными хрусталиками и до самого обитателя этого места, цепляясь за шапку, шинель и штаны, срывая всё как бы невзначай, по-доброму якобы. Но иголки не скроешь, вопьются в кожу, точно пчелиные жала, концы которых закручены, как крючки рыболовные, и не вытащить их, дёрнешься — глубже полезут, потянешь вон из себя — разорвут всё в кровь, не пожалеют. И приходится сидеть, терпеливо ожидая окончания сей пытки, до тех пор, пока не отведёт, по-своему так, по-особенному величаво и высокомерно взгляд в сторону Третий Рейх, с растянутыми в кривой ухмылке бледно-розовыми губами, делая будто огромное одолжение всему живому, опуская веки с серебряными ресницами.
Вывела из глубоких размышлений коммуниста резкая тяжесть чужого тела на коленях и горячее дыхание под подбородком. Вот неймётся этому нацисту, что не он занимает верхнюю, доминирующую позицию у них, неймётся, а всё равно настырно лезет, пристраивается, как курица наседка, и начинает задабривать его, надавливая (ну, в данном случае, дыша) на чувствительные места. И ничего уже не поделать, уселся если, то по-хорошему не скинешь, и тут хоть стой, хоть падай. Не нравится, видите ли, ему быть «вжатой во всё подряд жертвой», подрывает, видите ли, это его драгоценную самооценку. Ишь раскапризничался, пусть ещё спасибо скажет за то, что его не на сухую берут, и Александру приходится возить с собой старый-добрый вазелин, хотя, в принципе, тот с самого первого их раза понял, что если Август «соизволил» оказаться снизу, то без томительно долгой прелюдии не позволит приступить к началу акта, начав бесноваться и метаться, в лучшем случае только по комнате, предпочитая лучше быть убитым, чем быть неподготовленным. Естественно, этот цирк раздражал Союз, и в итоге, он свыкся с этим, сойдясь с собой на мнении, что будет лучше и быстрее выдавить на мужчину снизу половину тюбика светло-жёлтой массы, чем копаться с пальцами и естественной смазкой.
Обхватив рукой чужую талию и сминая под пальцами жёсткую чёрную ткань расстёгнутого кителя, Союз, сжалившись, удобнее усадил немца на своих коленях и, скинув с его головы за лакированный козырёк фуражку, жадно вжал в свой торс, чувствуя внизу живота приятное потягивание, в штанах — тяжесть, а на плечах, под оказавшейся уже расстёгнутой гимнастеркой, — холодные ладони с длинными острыми ногтями. Плевать на всё в этом чёртовом неправильном Берлине рядом с этим чёртовым неправильным нацистом.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Как жаль, как досадно и печально, что Союз не понимал, что танцует он по воле Рейха, искусно направляющего ниточки-иглы, привязанные к своим пальцам, в такт любому своему желанию и любой своей прихоти, выгодные лишь для него самого. Он его марионетка, и то, что будет дальше — будет интересней.
Ещё совсем чуть-чуть и эти нити так дёрнутся, что порвут податливую плоть под белой тканью перчаток, выбьют суставы, отсекая нерв за нервом, мышцу за мышцей, и безжизненные, но ещё тёплые, окутанные алой кровью, словно тяжёлым бархатным одеялом, фаланги упадут на стол, пачкая всё вокруг. А крик безумной ярости, наполненный жаждой отмщения за враньё, грязное использование в своё благо, пройдётся громом по всему Советскому Союзу и смертоносным серпом по всему остальному миру, вколачивая тяжёлым молотом гвоздь за гвоздём в гроб национал-социалистической немецкой рабочей партии и Третьего Рейха.
Ещё совсем чуть-чуть...