Mein Reichtum ist Macht uber die Welt.
Богатого с бедным не верстают.
Что для Вас есть пытки? Какие чувства Вы испытываете, когда слышите это слово? А какие ассоциации? Вырывание ногтей, расчленение заживо, дыбы, «груша», четвертование, «железная дева» — это лишь малая часть многообразия физических пыток, а когда дело доходит до моральных, то тут не перечислить, всё зависит лишь от изощрённости сознания и возможностей.Человек, по сути своей, жестокое и гадкое существо с прогнившим насквозь внутреннем миром, стремящееся причинить либо себе, либо окружающим вред ради своего удовольствия и выгоды, зачастую оправдываясь благими намерениями. В первом случае примером может послужить внутреннее самобичевание или же пристрастие к порезам частей своего тела, что вполне может быть оправдано нехитрой фразой: — Это всё из-за стресса; а во втором же — бесчеловечные эксперименты над евреями во времена Холокоста во благо Великого Третьего Рейха и Фюрера.
«Человеческое тело — венец природы» — именно так размышлял Третий Рейх, подолгу стоя перед зеркалом на двери своего шкафа из тёмного, лакированного дерева, заполненного белыми рубашками, тёмными галстуками, строгими костюмами и разнообразной военной формой, и тщательно рассматривая своё собственное отражение. Он был чрезмерно, слабоумно горд и восхищён собой, своим идеальным телом с точёными арийскими чертами и идеальной арийской кровью. Он любил себя такого, любил своё тело по частям и целиком одновременно, он был возбуждён и одержим собой с ног до головы, отдавая всё лучшее себе и только себе, позволяя себе любимому абсолютно всё. Он вожделел собой единственным. Но не все люди могли быть такими же, как и он, поэтому какой с них прок, зачем волочить ненужный сброд в светлое будущее? Определённо, евреи были именно такими, именно таким ненужным, бесполезным сбродом, мусором, от которого им, истинным, чистейшим арийцам с голубой кровью в жилах, придётся очистить планету, заодно прихватив в мусорный мешок и другие, низшие нации. Ох как же он презирал всех тех, кто уступал ему в чём-то, коими являлось, в принципе, всё население Земли, за исключением некоторых, которых если начать пересчитывать хватит одной полноценной ладони с пятью пальцами. Даже военное время не смогло надломить мужчину, оно, наоборот, разожгло в нём новый огонь, сжигающий его изнутри полностью, заставляющий кровь бурлить, и одновременно с этим привнося в неё терпкие нотки безумия, подобные адреналину. Отправлял войска свои в бой лёгким движением руки, но с тяжёлым сердцем, ведь не был в их рядах, не стоял плечо к плечу с храбрыми и мужественными немецкими солдатами, так как силой был наделён этот немец другой, не физической. Дабы заглушить это, клялся он себе, что история будет помнить имена этих героев, что вернутся победителями или же полягут на поле боя за их Великий Третий Рейх и Фюрера.
Весна и начало лета 1942 года выдались на славу для нациста. Он нежился под лучами побед своих солдат над советскими войсками, подобно хитрому коту, а с лица его не сходила широкая, кривая ухмылка. Пил много, курил ещё больше, а как пылко заявлял всем вместе и каждому по отдельности о грядущем становлении всего мира пред арийцами на колени, вставить нечего, не перебить. И ведь вправду, не перебить. Закинет залпом в себя стакан-другой виски или шнапса, с глухим стуком опустит его на стол, привлекая к себе внимание, запрокинет голову, медленно, наблюдая за тем, чтобы все на него смотрели, поднимется, а после с грохотом поставит, обязательно, правую ногу на стол, да так, что и бутылки, и измученные стаканы перевернутся, норовя разбиться, и как заговорит, будто не в доме, а на балконе рейхстага, либо же сцене. И плевать ему было, сидят рядом с ним только Японская Империя и Фашистская Италия, понимающие, что раз их друг встал со своего места и вскинул нос кверху, то надо замолчать, или стоит он перед многомиллионной толпой граждан его страны, сначала молча окидывая их взглядом, дабы те внемлили каждому последующему слову. Оратором он был что надо, как говорится, что есть, то не отнять, отдавал всего себя речам своим, так пылко и так яро, отстаивал свои взгляды на те или иные вещи, даже если они были незначительны, но прежде всего ему требовалась именно тишина, добиться которой мог особенным, высоким взглядом на окружающих.
Ночь с 29 по 30 мая того же счастливого года прошла для нациста в предвкушении. Он напоминал своим друзьям-союзникам, которых пригласил разделить сей процесс, ребёнка под Новый Год, которому не терпится открыть долгожданный подарок, заготовленный любимыми родителями. Отчасти, так оно и было. Подарок и вправду был долгожданным.
Наворачивая круги по своему особняку, Август готов был лезть на потолок от муки ожиданием, лишь бы время текло чуточку быстрее. Что касалось Вико с Норико, те не были так воодушевлены, монотонно проводя часы за караулом каждого окна, благо их обезумевший от ожидания друг не выгнал их же самих на улицу, радушно позволив сидеть на подоконниках и распивать вместе что-нибудь из алкогольного. Темы для разговора сменяли друг друга не спеша, перетекая, подобно французскому вину из бутылки в два бокала на высоких «ножках», но больше всего слов было сказано именно в сторону немца. Что женщина, что мужчина опасались за психическое состояние союзника, в конце концов, он и вправду стал чересчур нервным и агрессивным, скалился на всех, как цепной пёс да так, что волосы становились дыбом. Из главных изменений после расторжения «Договора о ненападении...» являлось то, что когда-то опрятный и следящий за своей внешностью ариец отрастил себе длинные серые патлы, достающие своими кончиками до выпирающих ключиц, которые начал собирать в низкий хвост чёрной лентой. Для него это было не свойственно от слова «совсем», ведь раньше он устраивал такие скандалы, если видел, что хоть один волосок на его голове длиннее других, заставляя стричь его по-новому.
Послышалась торопливая дробь нацистских сапог по полу, и, почти в тот же момент, на подоконник к фашисту и империи присоединился сам нацист, держа в руках третий бокал для вина. Конечно, раздобыть это кисло-сладкое пойло из оккупированной итальянцем Франции теперь не составляло труда, поэтому трио баловало себя им, не имея границ дозволенного, преимущественно по выходным или бессонными ночами.
Фашистская Италия без лишних слов подлил алкоголя в прибавившейся бокал, с досадой заметив, что Третий Рейх не обратил на это внимания и сел ближе к японке, позволив ей снять с себя фуражку и уложить его голову у себя на плече. Нет, это не было ревностью, не могло быть. Это было немое непонимание. Взгляд оливковых глаз скользнул на Японскую Империю, пристально впившись в её бледное лицо, на котором уже успели проявиться отпечатки новой войны, в виде лёгких покраснений под глазами и едва заметной морщины на переносице. С началом активных тихоокеанских битв женщина перестала уделять много времени своей внешности (при этом всё равно оставаясь красивой, подобно цветам только что распустившейся сакуры) и собирать свои волосы в тугой пучок, что привело к тому, что теперь они прямыми локонами закрывали её спину аж до копчика, иногда редкими прядями ложась на плечи, спадая на грудь. Хотя помимо этого её форма со светло-коричневого стала тёмно-зелёной, подобно форме итальянца.Но именно она, по мнению негласного лидера «оси», не изменилась в характере, оставшись такой же холодной и безэмоциональной для всех, кроме этого самого «лидера». Немец, словно кот, ластился к ней время от времени и, чувствуя в одной женщине больше стойкости, чем во всех мужчинах «оси» вместе взятых, подолгу разговаривал с ней на родном языке, советуясь, зачастую, опираясь на её военный опыт, благо та знала немецкий прекрасно, впрочем, так же как и итальянский. Норико путём всеобщего голосования союзников нациста стала «правой рукой» Рейха, обыграв фашиста всухую, от чего становилось неловко всем троим. Что касалось этого мужчины, то дела его проходили туго, не только в военном плане, но и в плане авторитета.
Как бы он ни старался, враги его не ставили в один ряд с Третьим Рейхом и Японской Империей, что были, якобы, намного проблематичнее, даже после оккупации Франции, а союзники не воспринимали всерьёз, смотря на него, как на равного, в то время, пока на двух вышеназванных смотрели всегда снизу вверх, открыто восхищаясь ими. Так ещё и свою роль сыграл проигрыш в упомянутых выборах, о котором ему напоминали все, кому не лень, абсолютно не боясь каких-то действий от проигравшего в ответ, в конце концов, на союзников не бросаются. Да и по своей натуре этот русоволосый был уж чересчур труслив, а доносов на себя, которые будут однозначно отправлены главе «оси», он и вовсе боялся как огня, опасаясь потерять последние крупицы уважения своего союзника и партнёра по пьяному сексу в одном лице. Итальянец был убеждён, что все считают его третьим лишним, даже если брать в рассмотрение то, что сам Август на своих публичных выступлениях ставил его в один ряд с собой и Нори. Конечно, стерпеть такой гнёт было тяжело, поэтому Вико последовал примеру сероволосого и начал травить себя алкоголем, но в отличие от того же нациста, на котором это никак не отражалось, тот обзавёлся повышенной раздражимостью и почти чёрными мешками под глазами, что старили его на пару десятков лет. И сейчас именно они вместе с русыми волосами выделялись на фоне бледного тела в белой военной форме, ставшей альтернативой предыдущей.
Они сидели молча, наслаждаясь белым «Château d'Yquem» 1934 года и немым обществом друг друга, вот только каждый по-своему: серо-пустые глаза Рейха были направлены на сумрачный двор, металлический забор с колючей проволокой, что напоминала стебли дикой розы с острыми шипами, закрытые ворота и вышку, на которой монотонно горел свет лампы, освещая фигуру коменданта, а мыслями он витал в облаках, прислонившись к женскому плечу и наполовину опустив веки; Японская Империя монотонно покручивала бокал в ладони, взбалтывая светло-жёлтый алкоголь внутри, устало поглядывая тёмными зрачками на чужие серые пряди волос, скатившиеся на её чёрные локоны на груди, что весьма красиво контрастировали вместе; а Фашистская Италия же сначала принялся расстёгивать свой китель, да только вот пальцы предательски не слушались, посему он бросил это дело, взяв в руку свой бокал обратно и, не дожидаясь союзников, подлил себе ещё из общей бутылки.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Александр уже не помнил, как и в какой конкретно момент всё изменилось, сошло с пройденной, обыденной, можно сказать, протёртой до дыр, тропы жизни, но в голове чётко отпечаталось появление сначала первенца Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, законного наследника, что нежданно-негаданно свалился как снег на голову в конце 1940 года, затем одновременно сына и дочери — Украинской Советской Социалистической Республики и Белорусской Советской Социалистической Республики -, а после — слегка смуглый мальчонка в пелёнках на пороге его «дачи» с золотыми неказистыми крылышками за спиной, точно у шустрого цыплёнка, вылупившегося несколько дней тому назад, получивший имя — Казахская Советская Социалистическая Республика. Возможно, именно хлопоты с ребятнёй застлали ему глаза, и он пропустил миг, когда Третий Рейх отдалился от него, превратившись из ласкового любовника, что ластился на простынях в его спальне, по-домашнему растрёпанный, измученный, но довольный, опьянённый не своей яблочной отравой, а неистовым сексом, в шакала, скалящего клыки, словно его упитанные немецкие овчарки, желающий разорвать всё неугодное ему население мира со своими подхалимами за плечами, воткнувший нож по самую ручку промеж советских лопаток 22 июня 1941 года.
СССР чувствовал, словно в груди клокотал и бурлил котёл, шатаясь из стороны в сторону от сильного жара и выплёскивая своё содержимое в разные стороны, ошпаривая кипятком все внутренности. Гадкая хрипота заполонила лёгкие, мокрый кашель готов был слететь с уст, но если позволить дать волю этому действию — затруднится дыхание и пульс участится. Но он грязный, побитый и уставший не боялся судьбы, которая уготовлена ему, и уж тем более не боялся того, кто решает за него, играется им как тряпичной куклой. Чего же он боится? Есть ли такое материальное или нематериальное явление? Нет. Такого нет. Отец, принявший под своё крыло чужого ребёнка и породивший собственных, за всю жизнь, начиная ещё с раннего детства, пережил слишком много потрясений, а сейчас руки-то не дрогнут, если ему скажут убить себя. Подчинится, возьмёт оружие и нанесёт себе смертельное увечье. Будут ли сомнения? Будут ли кричать совесть и оставшийся здравый смысл? Будут. Дети на советской земле его остались, пусть спрятанные, под надёжным надзором, но расти им без родителя, без единственного кормильца будет ой как не просто. Зачем же мучать их? Надо выигрывать и возвращаться восвояси.
Коменданты заставляли идти пленного самостоятельно, несмотря на его слабость, потому как состояние Sowjetischer Müll не должно было волновать их. Издевательство над душой и телом, нанесение шрамов на шрамы, стремление сломать волю и гордость, выдавить максимум советской крови и купаться в ней, причинить как можно больше боли и вонзить нож в спину ещё глубже, не щадя надавливая на его рукоятку. Низко, подло, отвратно — в духе нынешнего Рейха, как ни посмотри. А он сам так этого ждёт, что, наверняка, погрыз себе все длинные ногти в предвкушении, оставив голое, кровоточащее мясо. Хотя нет-нет, он слишком любит свою внешность и подобного делать никогда не станет, куда уж ему. Будет ёрзать на месте в предвкушении, расплывшись в ополоумевшей улыбке, да содрогаясь всем телом от крупной дрожи, похожей на разряды тока, точно припадочный.
Грубый толчок в спину прерывает все мысли, и мужчина падает в чужие ноги, вставая на одно колено. Лёгок, как говорится, на помине.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Пытка наконец кончилась, перестав мучать изголодавшегося по кровавому насилию Августа. Лицо его в один момент осветила кривая ухмылка, и он принялся сжимать-разжимать пальцы рук, предвкушая как заставит страдать этого русского; белые глаза распахнулись, уставившись на тело на полу, а рот чуть было не открылся, обнажая ряды острых зубов в хищном оскале. На него невозможно наглядеться; невозможно перестать смотреть то ли с ненавистью, то ли с интересом; невозможно сопоставить эмоции с мыслями в голове, в то время, как за его спиной возвышается фигура пресловутого итальянца во всём белом, а по правую руку верно стоит японка с «каменным» лицом и тёмным шлейфом своих волос.
Но вот ещё секунда, и в лицо коммуниста прилетает смачный удар лакированным сапогом наотмашь. Голова откидывается назад, в ушах звоном стоит хруст собственного носа, кожа натягивается на кадык с такой силой, что кость вот-вот, да проткнёт её изнутри насквозь, заставляя его немощно кряхтеть, задыхаясь. Ощущая резкую боль, которая, по понятным причинам, приходит с запозданием, Александр морщится, стойко подавляя скулёж где-то в глотке, кончиком языка слизывая с атласных губ капельки крови, ощущая гадкий привкус железа, песка и прочей уличной грязи. Для чего была проведена эта манипуляция — неизвестно, как и мотивы побудившие её, да и вряд ли когда-то будут известны. Не дожидаясь команды или какого-либо приказа, тот молча, словно после удара отца, встаёт, снова поднимаясь на предательски слабые ноги, и смотрит на нациста, шмыгая.
Эхом разносится заливистый смех, принадлежащий арийцу; Железные кресты на груди звонко звенят, зубы клацают друг о дружку, точно у голодной псины, дразнимую жирным куском сырого мяса, ладони всё же сжимаются в кулаки, но быстро убираются в карманы брюк. Сам Август находится в эйфории, которая чётко была видна по его искривлённому лицу, пытающемуся передать всю смесь ярких, бьющих ключом, эмоций; он щурит белые глаза, хлопая своими серо-седыми ресницами, то сводит брови к переносице, то дергано вскидывает их высоко к еле заметной морщине на лбу, морщит нос и тянет губы в улыбке, отчего на щеках проявляются ямочки, а на их бледно-розовой коже видны острые кончики выпирающих зубов. Сейчас он и вправду точь-в-точь довольный своим долгожданным подарком ребёнок. Он доволен, хотя всё ещё в предвкушении.
Но в один момент его физиономия вновь становится холодной и безэмоциональной, немец вскидывает подбородок, и СССР вновь скручивают руки сзади коменданты, после чего пленного силком тащат к железной двери под широкой лестницей, ведущей на второй этаж особняка.
Одного сильного толчка хватает, чтобы русский оказался в своей новой комнате, что обита железными листами, с матрасом на полу, металлическим стулом и небольшим столиком на высокой ножке рядом. Напоминает комнатку из «Жёлтого дома», куда ссылают таких же умалишённых, как сам Рейх. Ничего, никакой мебели. Только стены. Мягкие, белые стены. Но тут, если биться о них, то можно заработать неслабое сотрясение. Союз вменяем и делать подобное не станет, хотя в ситуации, в которой он оказался, это было бы показательным примером, что будет с человеком, у которого отняли волю и, по факту, свободную жизнь.
Следом раздаются торопливые шаги, и в комнату проходит Третий Рейх, закрывая за собой тяжёлую дверь, словно разделяя жизнь Советского Союза на «до» и «после».
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Боль кусает, но она и закаляет характер, приучает к защите и заставляет задуматься о последствиях, подстраивает организм и тело к ежедневным пыткам, делая, например, кожу бесчувственной, превращая в изнемождённое и шершавое полотно, будто крафтовая бумага, а самого человека в цветок из плоти и крови.
Не страшно, не больно, глух, слеп, немощен, один. Повален лицом в пол, но дух его, как и душа, горд пред всем. Опять встаёт, хоть и не может, но поднимается на ноги, плюя прямо в лицо судьбы. Сзади слышится смех, а на спину резко начинают надавливать, отчего СССР приходится опуститься на колени. Тогда нога Рейха плавно переходит со спины на загривок, с него — на голову, ловко откидывая куда-то в сторону советскую ушанку, но на осознание времени не выделяют, снова начиная давить, вдавливая лицо пленного в пол. Силу прикладывает немец немалую, непонятно, желая раздавить череп, раскрошив кости в щебень, или просто надавить на и без того сломанный нос. Рельефная подошва неприятно царапает кожу головы, путая волосы под собой, хотя пытка не продолжается долго и через пару минут давление ослабевает, после ногу и вовсе поднимают с макушки, оставляя в покое. Носы лакированных сапог в паре сантиметрах от глаз пленника, на них поблёскивает чужая кровь.
— Arbeiten. Ablecken. | Работай. Слизывай. | — режут слух два единственных брошенных слова на немецком, таким тоном, что не допускает отлагательств, но от которого хочется вывернуться наизнанку, вытащить внутренности, вытряхнуть их, тщательно промыть и запихнуть обратно.
Приказ никак не повлиял, этого стоило ожидать. СССР не станет ничего делать, о чем открыто заявляет:
— Чтобы ты там ни сказал, я тебе не псина. Я выполнять твои пустые приказы не собираюсь, «друг», — хрипит он, слегка закашлявшись, прочищая горло.
Брови сводятся к переносице, собираясь в кучку, глаза распахиваются полностью в мгновение ока, а губы раскрываются, открывая чужому взгляду звериный оскал. Он выразительно шипит, снова клацая зубами, плавно переходя на утробное рычание. Мыс чужого сапога больно тычется в щёку коммуниста, оставляя мутно-грязный след пыли с частицами песка, после чего настойчиво упирается прямо в губы, вот-вот норовя либо разодрать кожицу на них в кровь, либо выбить добрую половину зубов.Отводя голову назад и затем вбок, мужчина на полу крепко стискивает губы, не позволяя инородным предметам попадать внутрь. Сплюнув грязь и натекшую кровь, плечом утирает щёку, стараясь дышать сломанным носом, но тот будто ватой набит, отчего в голове собирается пар, мешающий думать и требующий прекратить это кислородное голодание. Но Александр не поддается ни самому себе, ни своему телу.
А нацист продолжает напирать на него, по-детски капризничая. Зубы начинают скрипеть друг о друга от недовольства и возмущения, и, потеряв последние крупицы терпения и самообладания, немец вновь наносит удар сапогом по чужому лицу, заставляя распахнуть рот и подчиниться ему.
Покровные мягкие ткани треснули, и из этих полосочек покатилось в рот больше алых капель. От этого уже невольно начинаешь понимать, что твоя плоть — это твоя же пища, а кровь заменит воду. Бред, но кормить русского тут никто не будет. Поджав и отпустив губы, Союз продолжает также смотреть куда-то в пустоту, но только не на Августа. Этим-то он и приглянулся арийцу ещё в ранней и уже такой далёкой юности: Уж слишком он настырный и не покладист характером -, ему из-за этого, зачастую, и прилетело от отца его, Российской Империи, а он продолжал горделиво и стойко смотреть на всех не как на равных, приравнивая к себе лишь свой народ.
На лоб коммуниста опускается каблук на приподнятой подошве немецкой обуви, надавливая назад, заставляя, тем самым, запрокинуть голову, подняв глаза. Лицо Рейха вновь холодно и безэмоционально, и такая резкая смена эмоций, что сейчас, в этой «пыточной», что тогда, в прихожей, наводит на мысль о биполярном расстройстве или раздвоении личности, хотя в таком-то худом, миниатюрном, но крепком тельце скрыта явно не одна гадкая личина. О нет, там все черти, все семь смертных грехов, все демоны и дьяволы из глубин Ада.
— Öffne deinen dreckigen Mund. Schneller! | Открывай свой грязный рот. Побыстрее! |
Союз поднимает на него усталый взгляд, искривляет губы и умиротворенно, спокойно, очень внятно, аж по слогам, произносит:
— Пошёл ты... — и медленно моргает, глядя на то, как ариец от ярости залился румянцем. Понял тот или нет, но он получил снова отказ. Чем не повод для ярости?
В тот же момент на пленника плотоядно набрасываются, точно на жертву — хищник, которую тот преследовал долгое-долгое время. Многочисленные удары по всему телу наносят ногами, не важно куда, главное посильнее, отчего кости начинают трещать, а воздух в одночасье полностью выходит из лёгких, будто насосом выкачали. По «пыточной» разносятся вздохи-хрипы боли и гадкие фразочки на немецком, которые нацист бросает себе под нос, яростно продолжая избиение.
— Du gehorchst mir! Du gehorchst! | Ты подчинишься мне! Подчинишься! | — срываясь на крик, произносит Рейх, хватая СССР за грудки. — Steh auf! Steh auf! Sofort! | Поднимайся! Вставай! Немедленно! |
Внутри Союза была каша. Создавалось ощущение, будто органы поменялись местами и сейчас заменяют работу тех, кто встал на другое место. Нельзя, не приложив руку, ощутить свой пульс, но, когда в ушах глухота, можно услышать, как по артериям бежит оставшаяся разгорячённая кровь. Подбирая свои кровавые слюни, коммунист даже не смотрел в глаза нациста, сдерживая порыв разрывающего кашля в легких. По щеке проходится одна хлёсткая пощёчина, а за ней вторая, третья, пятая.Обезумевши смотря на пленного, ариец резко тянет его на себя, хорошенько встряхивает, после бросает навзничь на металлический стул, отходя к двери. По её холодной поверхности он стучит костяшками пальцев несколько раз, дверь отворяют его коменданты, по струнке стоит адъютант, завязывается диалог, в ходе которого первые входят в комнату и начинают прикручивать кожаными ремнями руки, ноги и шею СССР к стулу, а второй удаляется из виду куда-то вглубь дома.Представляя, какие муки ему придется стерпеть, Союз сжимает ладонь в кулак, пока костяшки не белеют от боли, и стискивает губы, представляя, что вольнодумец сейчас может сделать с его телом. В принципе, всё, что заблагорассудится, и ему для этого достаточно своих голых рук в кожаных перчатках. Поднимая усталый взгляд, он чувствует удушье и отвратительный привкус.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Проходит некоторое количество томительных минут, закончившиеся благодаря появлению адъютанта, что держал в руках металлический поднос, похожий (и являющийся) на хирургический, внутри которого что-то активно звенело и брякало друг о друга. Сам же Рейх расплывается в широкой улыбке и снимает чёрные перчатки с рук, надевая вместо них медицинские, после чего грозно рявкает что-то на своём, вследствие этого коменданты и адъютант удаляются из комнаты, оставив снова наедине двух врагов за дверью. Нацист поворачивается к своему пленнику и, сжимая в руках поднос, подходит к нему вплотную, внимательно осматривая.
— Таким я тебе нравлюсь больше? Обессиленным... Ты никогда не боролся на равных, предатель, хотя пел звонко о том, что со мной ты на одном уровне. Брехло. Ты, как падальщик — лишь добиваешь, пока за тебя всё делают другие. Ты — недостойный противник. Ты — отброс этого мира. — шипит Александр, но не с целью завязать разговор, а лишь упрекнуть «собеседника» в его слабости и нечестности, хотя понимает, что ничего нового для того не открыл.
— Ты не первый, кто мне так говорит, Sowjetischer Müll. | советская дрянь. | — мурлычет в ответ немец, ставя поднос на стол, поднимая его и отставляя подальше от ног СССР.
И вот немец хватает пленного за волосы и вскидывает его голову, норовя выдрать скальп голыми руками, прижимается к нему ближе, без опаски, чувствуя превосходство, вплотную смотря в его карие глаза с алым отливом, опуская руку к правому из них. Пальцы в гладких перчатках надавливают на верхнее и нижнее веки, разводя в стороны, дабы открыть полностью глазное яблоко взгляду Третьего Рейха. Оно же, обвитое тонкими ниточками капилляр, посередине которого красовался коричневый кружочек с черной ямкой, начинает смотреть по сторонам: вниз, вверх, вправо, влево -, чувствуя нефильтрованный кислород всей оболочкой, пытаясь таким способом спастись от «высыхания» и убрать чужие пальцы. Веки также дергаются, стремясь безнадёжно закрыться, чувствуя нависшую опасность.
Губы арийца растягиваются в нездоровой улыбке, и он приоткрывает рот, приближается ещё ближе к чужому телу, садясь на колени, грозно нависая сверху, тем самым закрывая мужчину на стуле своей тенью. Секунда, и мокрый язык проходит по влажному глазному яблоку, оставляя слюну на ресницах и коже вокруг. Ужасные, гадкие и неприятные ощущения, от которых воротит. От посторонней субстанции глаз начал самостоятельно производить функцию моргания, чтобы вместе со слезами вышли и «отходы», оставленные садистом. Брякнув что-то еле слышно, Союз морщится, чувствуя, как начинает больно щипать повреждённый орган зрения.Нацист тихо смеётся, урчит, ластится о бывшего союзника, которого сам же и предал, но, в конце концов, отпускает его веки и отходит в сторону к столу, к подносу, рассматривая его содержимое. Спустя мгновение, Третий Рейх поворачивается, держа в пальцах шприц с полупрозрачной жидкостью внутри и кортик, устремив хитрый взгляд на СССР.
— Глаза какие у тебя wunderschön, UdSSR. — усмехается ариец и берёт холодное оружие в другую руку, снова подходя к Александру. — Ich wünschte, ich hätte so etwas. | Хотел бы я себе такие. |
Кажется все органы Союза, прижатые к легким, уменьшились и упали куда-то в желудок от чувства страха и уже предвкушающе-ощутимой боли. Дыхание участилось вновь, но не по его воле. Если бы не репродукция, заложенная в каждого человека, он бы давно задохнулся от одних только мыслей. Хотя, возможно, то была паника, животный страх, инстинкт самосохранения.
Август же внимательно наблюдает за своей «подопытной крыской», наклоняя голову чуть набок то в одну сторону, то в другую, рассматривая его с разных ракурсов. Всем своим существом Третий Рейх желал послушать, как Советский Союз будет скулить, моля не делать этого с ним, не издеваться, остановить эти, якобы, никчемные пытки, а, вместо этого, он настырно продолжал молчать, смотря на него ошалелыми глазами. Его следовало ещё чуть напугать, хотя, что же может напугать лучше любого оружия? Разве только слова.
— Подаришь мне один? — криво выдаёт тот, невинно-ласково улыбнувшись, будто это обыденная, каждодневная просьба, которая из раза в раз может проскальзывать в диалогах любых других людей именно в таком контексте. — Bitte? | Пожалуйста? | Я хочу быть тоже таким wunderschön~ Gib es mir! | Дай мне его! |
Союз не размыкает уст, не потому что не хочет, а потому что не может. Его сковывает уже привычный, приевшийся, но такой же первобытный страх и несломленная гордость, затыкая глотку, чтобы тот не произнес ни единого звука, показывающего слабость в данной ситуации, и не смел дать судьбе волю тогда, когда мораль ему чётко говорила, что живым он отсюда не выйдет, если немец не получит, чего желает. А он не получит. Эта капризная малолетка много и многого хочет, а Александр не из тех, кого его выходки заставляют просить прощения и молить о пощаде.
— Нет.