Neue Verbundete.
Для времени наш статус и возраст — ничто, для времени мы едины.
Время неумолимо шло вперёд, унося с собой в прошлое гнетущие проблемы, саднящие обиды, горечь поражений, боль утраты и прочие детали жизни, вместе с этим сглаживая и медленно залечивая ранку за ранкой, но пропасть бесследно они не могли, и светлыми рубцами оставались на поражённом месте, живое напоминание о минувшем времени. Но также время, не щадя никого, забирало счастливые моменты: первое робкое слово, сорвавшееся с губ ребёнка, первый и самый долгожданный подарок под новогодней ёлкой, единственное беззаботное детство, а после и юность, первую любовь и дружбу -, и как это зачастую бывает, именно первое, неподдельное счастье.
К 1928 году Советский Союз уже закрепился для всех, как новый молодой правитель независимого государства, а новость, что он остался последним из своего рода не оглашалась так бурно, как несколько лет назад, ей просто- напросто не придавали значения. Впрочем, как и падению монархизма на территории Восточной Европы, который заменил «кроваво-красный коммунизм». Тридцатилетней мужчина кардинально отличался от своего отца не только планами на будущее своей страны и отношением к своему народу, но и внешностью: шатеновые волосы были спрятаны под фуражкой болотного цвета, на смену которой чуть позже пришла коричневая шапка-"ушанка" с красной звездой спереди и грязным мехом цвета тёмной охры, тяжёлая тёмно-синяя шинель по колено, кожаная портупея на поясе с пистолетом в кобуре, серо-зелёная гимнастёрка и такие же штаны, заправленные в чёрные высокие сапоги -, из которой пожалуй неизменным достоинством и гордостью русских оставался именно алый отлив глаз.
Что касается Западной Европы, то в Германии также канул в лету монархизм, и в ноябре 1923 года началась первая революция, а уже в 1930 Национал-социалистическая немецкая рабочая партия стала одной из самых крупных. К тому времени Третьему Рейху было уже двадцать восемь, но те, кто знали его с детства, не могли узнать в этом мужчине того солнечного мальчика. Ещё с двадцати лет Август начал всячески перекрывать свой натуральный цвет волос, и с прошествием времени его волосы стали тёмно-серыми, а когда-то искрящиеся голубые глаза, обратились серыми, под цвет мутного стекла. В одежде же тот предпочитал лишь свою излюбленную чёрную форму с белоснежной рубашкой под ней и такой же чёрной фуражкой, блестящей на солнце своим лакированным козырьком и металлическим орлом со свастикой в лапах, белоснежные перчатки, лакированные сапоги по колено и неизменную красную повязку на правой руке с чёрной свастикой в белом круге. Что касается характера Третьего Рейха, то сначала стоит рассказать о его, так называемых, друзьях-союзниках.
Не так давно, а конкретно, в свои двадцать три, немец сдружился с Фашистской Италией, который оказался его единомышленником и с превеликой радостью принял ту же красную повязку, что и у него. Вико на тот момент было двадцать девять, но выглядел он не старше своего нового друга. Его русые волосы были ужасно непослушны и всегда норовили вылезти аккуратными завитками из-под серо-зелёной фуражки с блестящим козырьком, подобно его чёрным ботинкам, форма такого же цвета была каждый раз с иголочки и к ней никогда не удавалось придраться, а в глазах цвета спелых оливок всегда играл озорной огонёк жажды победы, справедливости и величия, от которого порой щёки трогал лёгкий румянец. По своей натуре он был диктатором, чересчур высокомерным и гордым, с прекрасными ораторскими данными, но повстречавшись однажды на собрании с ужасающими, почти белыми, глазами Третьего Рейха, от которых на коже появились мурашки из-за дуновения могильного ветерка, тот понял, что в будущем от такого человека ждать придётся либо кнута, либо пряника. Сначала они не ладили, но соседство их сблизило и это был единственный раз, когда будущий нацист закрыл глаза на то, какие отношения были у его отца с Королевством Италией, отцом фашиста, аргументируя это тем, что ему нужны союзники.
Вскоре, Вико и Август поняли, что вдвоём им не справиться и как раз, на противоположной стороне СССР, подала голос Японская Империя. Язык никак не мог повернуться, чтобы назвать эту женщину «женщиной», поскольку в свои тридцать два она выглядела моложе своих новых союзников лет на десять точно, если не на пятнадцать, так ещё и была ниже почти на полторы головы. Длинные чёрные волосы, собранные в пучок и скрытые под светло-коричневой фуражкой с красными вставками и чёрной звездой в центре, и типичные для всех азиаток тёмные миндалевидные глаза, повидавшие достаточно кровопролитных войн, забавно смотрелись на вытянутом, девичьем лице Норико, а военная форма под цвет фуражки сливалась с бледной кожей, её выделяли лишь чёрные ботинки и чёрные перчатки. Но как бы забавно ни смотрелась эта девушка, её высокомерие и холодные, чёрные, узкие глаза вселяли ужас в соседние страны, а те кто знали, сколько крови на этих чёрных перчатках, невольно покрывались мурашками.
Это трио приходило на собрания лишь в компании друг друга и гробового молчания, всегда в военных формах, всегда при оружии, всегда с гордо поднятыми головами и холодными, брезгливыми взглядами, направленными на собравшихся, садясь лишь рядом друг с другом и как можно дальше от таких стран, как Франция, Великобритания, США и СССР, хотя это получалось с трудом, и своих партнёров от ненавистного ими русского отделял именно Третий Рейх, садясь по его левую руку, так как по правую находился отпрыск британца и француза, одетый как первая шлюха. Многих удивляло то, насколько сильно Америка отличался от "своих" родителей и брата одеждой и характером, отцовским спокойствием и рассудительностью здесь и не пахло, и если до двадцати лет тот придерживался более менее строго дресс-кода, то сейчас, в свои почти сорок (хотя выглядел на двадцать пять — тридцать), он плевал на мнение других.
Что касается отношений Александра и Августа, то они надломились еще в 1917 году, когда младший немец резко перестал появляться на собраниях, а Вильгельм всячески игнорировал русского непонятно из-за чего. Но у революционера не было времени разбираться с пропавшим другом и его обиженным отцом, он был вовсю занят становлением своей страны на путь коммунизма, вследствие которого сам бы Союз стал во главе всего. Так незаметно дни складывались, подобно белым костяшкам домино с чёрными глазами-точками, в длинную полоску месяцев, перерастающие в года, и новость о том, что Германская Империя погиб в собственном особняке при неясных обстоятельствах, не была громом среди ясного неба, в принципе, было жаль, жаль Третий Рейх, жалко его потерю, не более. А сам немец в тот момент позабыл обо всём, эгоистично зациклившись на своём горе и на человеке, который бы мог это сделать. Он всё нанимал и нанимал дорогих следователей, тратил и тратил последние деньги, лишь бы узнать кто, за что и почему? Но это не дало ровным счётом ни-че-го, ни единой новой зацепки, из-за чего дело так и осталось открытым, подобно ране на сердце парня. Тогда тот решил, что пора поднимать Германию с колен и перевернуть ситуацию в мире, сбросить довольных и обнаглевших победителей Первой Мировой с их престолов, пусть это и значило пойти против первого друга. Пойти против Советского Союза.
Не так давно на собраниях начали обсуждаться тайно планирующиеся союзы между странами, которые чаще всего оказывались простыми сплетнями. Многим хотелось поднять свою значимость, за счёт других, более значимых стран, у которых было много природных ресурсов и территорий. Но когда на горизонте замаячила новость о том, что между СССР и Третьем Рейхом планируется договор о ненападении, для всех знающих это было просто хорошим поводом посмеяться и косо посмотреть на двух давних «друзей детства», вследствие чего этот вопрос не поднимался на первом собрание. Хотя убежать от этого было невозможно, и к концу 1938 года перед ними встал вопрос о достоверности договора. Оба мужчины были ошеломлены тем, что об этом узнали их «коллеги» и в течении нескольких месяцев, до следующего собрания, пытались отыскать "крысу", которая рассказала всё другим. Это было безуспешно, и в конце мая 1939 года Август и Вико подписали Стальной пакт, а в конце августа того же года при всех странах был подписан договор о ненападении между Германией и Советским Союзом, детали которого остались до поры до времени засекречены.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Оказавшись в особняке немца, оба фашиста принялись омывать алкоголем договор о «ненападении», успешно заключённый между СССР и Третьим Рейхом, который уже можно было считать официальной печатью под посмертным документом русского. Оба мужчины были на седьмом небе от счастья, невзирая на то, что зануды Японской Империи не оказалось рядом, она якобы не захотела смотреть на пьяные и одуревшие рожи своих «друзей». Да и пёс с ней, с этой Нори, пусть захлебнётся своим кисло-горьким саке в своём чёртовом Нанкине, неженка.
После смерти отца Август выгнал всю прислугу из особняка и начал жить один, в тишине и кромешном одиночестве, прерываемых лишь редкими звонками телефона в гостиной от Великобритании или Фашистской Италии. Продукты ему привозили три раза в неделю, по понедельникам, средам и субботам, в определённое время, когда мужчины дома не было по тем или иным причинам, при этом забирая корзину с грязными вещами и возвращая её через пару часов с одеждой в идеальном состоянии. Также немец привёл в порядок кабинет отца, и каждый день выделял от пятнадцати до тридцати минут для того, чтобы посидеть в отцовском кресле и подумать обо всём, смотря в потухший камин, открытое окно или пулевые отверстия в стене, но сказать, что эта комната теперь стала его кабинетом, он не мог. Это кабинет Германской Империи, Вильгельма, любимого отца.
Но сейчас всё было настолько неважно, что нацист позабыл о своём пожизненном трауре и, оставив Вико в гостиной у камина, пошёл за ещё одной бутылкой яблочного шнапса и за коньяком для итальянца. Разум уже окутал лёгкий туман, но не от первой осушенной бутылки любимого алкоголя, а от нескольких, разделённых с Александром ещё на собрании, рюмок русской водки и, если бы не вовремя прервавшие сей процесс союзники, возможно, целой бутылки. Расстёгнутый китель и перекошенные железные кресты на нём, съехавшая набок излюбленная фуражка, слегка помятая рубашка с чёрным галстуком и взъерошенные серые волосы предавали мужчине некий домашний беспорядок и ветреность, а подёрнувшиеся алой краской от выпитого алкоголя щёки смотрелись не к месту на нездорово бледной коже. Откопав в одном из деревянных ящиков, предназначенных для алкоголя, бутылки шнапса и какого-то коньяка, Август побрёл обратно к своему собутыльнику, и вдруг услышал музыкальные мотивы любимого немецкого вальса из гостиной.
Не скрывая своего удивления, немец влетел в помещение и упал на кожаный диван, поставив бутылки на невысокий столик из дерева с пустыми резными стаканами и чужой фуражкой на нём. Взгляд серых глаз устремился на спину фашиста, который копался рядом с окном у патефона, его серо-зелёный китель мирно покоился на спинке дивана, оставляя своего хозяина в одной лёгкой белой рубашке, через которую слегка виднелась загорелая спина итальянца. Последовав примеру своего друга, Август снял свой чёрный китель и так же повесил его на спинку мебели, а после, опустив взгляд на столик, начал открывать принесенные бутылки, как вдруг перед его лицом появилась ладонь в белой перчатке.
— Che ne dici di ballare con me, August? | Как насчёт танца со мной, Август? | — довольно проговорил Вико на своём родном языке, но даже не вспомнив точного перевода фразы, немец понял, что от него просят и уверенно кивнул, растянув губы в лёгкой улыбке.
Одна ладонь Фашистской Италии в белой перчатке нежно скользнула по талии Нацистской Германии, ложась на выпирающую тазовую кость и слегка сжимая её в пальцах, от чего в серых глазах на секунду проскользнула полоса холодного голубого, как в детстве, сталкиваясь с оливковыми глазами напротив. И вот нацист уже не помнит, как собственная ладонь ложится в чужую, а другая аккуратно обнимает за шею, поглаживая затылок и играясь пальцами с русыми завитками чужих мягких волос. В голове пустота и слышится лишь этот чарующий немецкий вальс, чувствуются эти надёжные ладони, которые помогают начать двигаться в такт и которые ни за что не отпустят, всегда поддержат и не дадут упасть. Будто прочитав его мысли, в доказательство этому, Вико напирает на него, от чего Август падает назад, почти касаясь затылком пола, но его всё ещё держат эти сильные руки. Чёрная фуражка с металлическим орлом со свастикой в лапах с глухим стуком падает с головы на пол, и мужчину бережно поднимают обратно, ставя на ноги и возвращая в блаженный танец под звуки немецкого вальса. Нацист грациозно перекатывается с пяток на носки и обратно, продолжая танцевать, не сдерживается и, отдавая себя всего этому фашисту в танце, вдыхает аромат его кисло-сладкого парфюма, кажущийся самым родным и единственным во всём мире.
Всё происходит в мгновение ока: чужая ладонь скользит по талии ниже, под ягодицы, а другая отпускает ладонь Третьего Рейха и опускается на талию, и вот, рывок, его поднимают над полом и медленно кружат, и тот, не думая ни секунды, расставляет руки в стороны, закрывая глаза и уходя в эйфорию танца и музыку полностью, без остатка-, он чувствует себя самым счастливым человеком на свете рядом с этим итальянцем, и совсем скоро он так же возвысится над всеми странами, но уже не только ради того, чтобы отомстить за отца, теперь ради того, чтобы быть выше других раз и навсегда.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Всё идёт слишком быстро.
Третий Рейх оказался вжат чужим телом в мягкий матрас своей кровати, щёки горят от выпитого алкоголя и смущения, на шее чувствуются шершавые губы, а между ног — колено, кровь из головы молниеносно перешла вниз, из-за чего в паху стянуло и налилось свинцом, дышать становилось с каждым новым вдохом всё тяжелей и тяжелей. Но фашист был нежен. Он неторопливо, поочерёдно расстёгивал пуговицы на рубашке нациста, наслаждаясь видом открывающегося бледного торса и впалого живота, специально задевая пальцами гладкую кожу.
— Handschuhe... Zieh sie aus... | Перчатки... Сними их... | — прошипел сквозь сжатые губы немец, хватая чужие запястья своими ладонями и сминая белую ткань на них.
— Qualunque cosa tu dica~ | Как скажешь~ | — промурлыкал итальянец и, вырвав свои запястья из хватки, покорно снял атрибут одежды. — Cosa non ti hanno fatto piacere, m? | Чем они тебе не угодили, м? |
Август приоткрыл было рот для того, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвались протяжные стоны, зазвеневшие стеклянным эхом в ушах и разбившие тишину в комнате на миллионы мельчайших осколков. Один из сосков требовательно обхватили губами, начав жадно посасывать и прижимать языком к нёбу, а другой — зажали меж пальцев, то отгибая в стороны, то оттягивая вверх, то нежно покручивая.
Выгибаясь дугой на простынях и сминая их под собой, Рейх вцепился длинными ногтями в лопатки Италии поверх рубашки, ловя себя на мысли, что тот уж слишком умело ласкает его, со знанием дела, зная меру, хотя думать о том, сколько было и мужчин, и женщин у его партнера не очень-то хотелось, слишком приятно, слишком хорошо для омрачающих мыслей. Также в новинку было внимание к своей персоне в сексуальном плане для немца, который прекрасно чувствовал, как свободная рука фашиста уже разобралась с ремнём и вытягивает его из предназначенных для него ушек на брюках. Тело содрогнулась в предвкушении, когда ласки приостановились, а мужчина сверху начал неторопливо стягивать чужие брюки с бельём, целуя лобок.
Ноги своего партнёра итальянец ловко закинул себе на плечи, чувствительно поглаживая ладонями внутреннюю сторону бёдер, но оставляя без внимания затвердевший член, опускаясь ниже к девственно нетронутому колечку мышц, по пути высунув язык и облизывая пересохшие от предвкушения губы. Нацистской Германии не хотелось делать больно чисто из соображений личного удовольствия, ведь он был чертовски соблазнителен вот таким: доверчивым, смущающимся и возбуждённым -, поэтому его следовало хорошенько подготовить перед началом акта, на время закрыв глаза на собственный стояк, больно упирающийся в пояс брюк и ремень на них.
Светлые русые прядки ласково щекотали подтянувшуюся мошонку, а ловкий язык вылизывал изнутри, оставляя приятную влажность после себя, от этого взгляд серых глаз закрыли миллионы и миллиарды разноцветных звёзд, вспышек и искр, словно от красочного и густого салюта на главной площади Берлина в один из масштабных праздников или массовых гуляний. Но даже в такой, воистину сказочный момент, голову второго фашиста терзали смутные, затуманенные мысли об отце и далёком детстве, где-то внутри пробудилось Deja Vu. Вспомнилось первое собрание, которое тот посетил ещё стеснительным мальчишкой, ночь в одной комнате с американцем, канадцем и русским, и мужские не то стоны, не то вскрики за одной из стен. Почему-то собственные стоны пугающе были схожи с теми, прошедшие через детство, отрочество и юность вместе с ним и напомнившие именно сейчас, когда маленький и неказистый белобрысый Третий Рейх вышел из тени Второго Рейха и возвысился новой, угрожающей всему миру непроглядно чёрной тенью. Эти мысли тяготили душу, но не тело, поэтому Август готов был поспорить, что вот-вот кончит, даже не прикасаясь к себе, но Вико почувствовал это по пробившим тело судорогам и вовремя отстранился от уже податливых стенок ануса, в одно мгновение снимая с себя оставшуюся и столь ненужную в этот момент одежду.
— Dovrei essere gentile? | Мне стоит быть нежным? | — прошептал куда-то в шею немца итальянец, нависнув над ним и удобнее устраиваясь между его ног, приставив влажную от выделяющейся смазки головку члена к не менее влажному входу своего партнёра.
— Am Anfang — ja, Vico... | Поначалу — да, Вико... | — отозвался нацист, поглаживая ногтями вспотевшую спину мужчины сверху.
— Non importa, dovrete essere pazienti. | Всё равно, тебе придётся потерпеть. |
Эту пульсирующую и скребущуюся своими когтями-лезвиями боль мужчина не забудет никогда, она отпечатается кровавой печатью на его разуме и в душе, не забыв расписаться под ней, вырисовывая замысловатые узоры острым наконечником перьевой ручки. Радует то, что его союзник соизволил предупредить его и сейчас покорно замер, оставляя на шее успокаивающие поцелуи, а ладонями продолжая гладить дрожащие бёдра. Хочется немощно скулить и просить оставить его тело в покое, в то время как гордость не позволяла, заставляла терпеть, не смотря на белый шум в глазах, от чего засосало под ложечкой.
Рейх не помнил и не осознавал сколько времени прошло, он выпал за борт его хода, но вернулся тогда, когда Фашистская Италия начал делать размеренные толчки, подхватив его ноги и покусывая грудино-ключично-сосцевидную мышцу. Стоны взорвались, подобно пороху, во рту, вырываясь из него сорванными наборами гласных и согласных, не давая выговорить ни единого слова полностью, внятно. Внизу было ужасно горячо и мокро, сероглазый чувствовал каждую каплю скатывающейся смазки с головки своего члена, и вскоре ему до одури стало хорошо, так как его любовник сменил угол проникновения, упираясь кончиком своего члена в клубок нервов внутри чужого тела.
Сил сдерживаться больше не осталось, запах секса забил все лёгкие и ударил в голову получше шнапса или русской водки, вследствие чего к пошлым хлюпаньям и шлепкам кожи о кожу добавились звонкие полустоны и полукрики удовольствия Третьего Рейха.
Он не помнил сколько времени прошло, не осознавал, сколько раз они меняли позы, сколько раз он уже успел кончить, впадая каждый раз в безумную и дикую эйфорию, похуже чем от любых наркотических средств, как сильно измучил его тело этот итальянец, но когда нутро Рейха заполнило горячее семя фашиста, разливаясь в нём расплавленным металлом, немец, испуская последний блаженный стон, провалился в беззаветный сон.
Но всё должно быть не так.