Amoralitat. Vergeltung. Einsamkeit.
Месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным.
Утро началось ужасно, как ни посмотри: небо затянуто сизыми тучами, будто бы вчерашний выкуренный дым решил спрятать от стран солнце, которое лениво нежилось в этом сером пухе, воздух душный и казалось, что вот-вот пойдёт дождь, а сухой ветер гонял светло-бежевую пыль и редкие белые парашютики одуванчиков по дорогам. Но даже в такие дни зелёное и свежее кружево природы на деревьях, земле, кустах радовало глаз, по особому кокетливо выделяясь на сером фоне неба, вместе с тем, пёстрые купола многочисленных душистых цветов разнообразных размеров и форм придавали шарм всей картине, завершая её. Будто некий художник написал картину из двух цветов — серого и зелёного — и, разочаровавшись в ней, в порыве чувств оставил сотню разноцветных клякс на её шёлковом полотне, даже не догадываясь, что сотворил шедевр.
Германская Империя очнулся с такими же тяжёлыми веками с какими и был ночью, вследствие чего не сразу смог приоткрыть глаза, но через пару минут понял, что находится на жёстком диване под простыней, на которой коричнево-алыми пятнами растеклась, впитавшись в ткань, кровь, и сразу пожалел об этом. Всё тело было липким и болело, в особенности поясница и копчик, волосы склеились между собой и спутались, превратившись в чёрную мочалку, шейные позвонки затекли и неприятно ныли из-за деревянного подлокотника, голос сел и в горле противно саднило, щёки горели и чувствовалось, что на них остались красные кровоподтёки с синяками от пощёчин, скулы онемели, а кожу лица стягивало засохшее семя русского.
Глаза немца предательски защипали слёзы обиды, ярости и стыда, а он сам тихо проскулил от воспоминаний о ночном инциденте. Его гордость и самолюбие были подорваны, но из мыслей мужчину резко вывела собственная одежда, которая обожгла оголённые части тела холодом. Повернув голову в ту сторону, откуда прилетели его вещи, он столкнулся с Российской Империей, который мирно сидел на кровати и надевал свои кожаные сапоги. Вот его-то эта адская ночь совсем не потрепала, даже наоборот, теперь он выглядел ещё более высокомерно и тщеславно. Горло сдавила немая животная ярость на этого выродка, на всё, что он позволил себе сделать, и брюнет, приоткрыв рот в желании высказать ему всё, приподнялся на диване, но тут же скривился и упал на пол, больно прикусив кончик языка.
— Как же ты жалок. — холодно бросил шатен, мельком посмотрев на обнажённое тело у себя под ногами.
Оскалившись от подобных слов , Вильгельм схватил свой китель и хотел ударить русского, желая заехать острыми концами железных звёзд-орденов ему по физиономии и выбить второй глаз к чертям, но вместо этого, просто кинул вещь тому в ноги, но в ту же секунду она прилетела обратно к нему, впечатавшись в лицо. Прошипев от собственной слабости и никчемности, тот обессиленно уронил голову на пол и затих. Ярость ни на секунду не затихала в его сердце, лаская, но вместе с этим и обжигая его своими пламенными языками.
— W-wie spät haben Sie es...? |К-который час...? |- спустя некоторое время просипел Второй Рейх, приподняв голову и уставившись снова в «единственный» медный глаз монархиста.
— Для тебя это не имеет значения. Поднимайся и соизволь наконец привести себя в подобающий вид, да -... — так же как и в первый раз проговорил мужчина, сидящий на диване, но осёкся в конце, уставившись на один свой сапог.
Немец вздохнул и попытался было встать с пола, глотая все оскорбления, всё презрение в свою сторону, подобно горькой пилюле, при этом считая себя намного выше этого морального урода. В конце концов, Первая Мировая по своему окончанию оставила именно его страну в числе проигравших, а он всё равно старался держаться с высоко поднятой головой — разве это не достойно уважения, хотя бы от таких же проигравших, как и он — раз за разом смотря на таких, как Российская Империя с жаждой отмщения... Но резко Германскую Империю схватили за волосы и подтащили к этим чёртовым сапогам, пахнущим вонючим гуталином. На затылок с напором надавили и мужчина вжался лицом в носок обуви.
— Облизывай, сукин сын. — раздался голос русского сверху, подобно грому, но в ответ на это милитарист попятился назад, пытаясь вырвать свои волосы из чужой руки.
Резко глаза защипало от солёной влаги, тело содрогнулось, затем из носа ручьём потекла тёплая алая жидкость прямо по губам , после в рот, из-за чего в глотке образовался густой и склизкий ком с едким привкусом металла. В голове не переставало шуметь, звенеть и крутиться — это вызывало тошноту и слабость, вследствие чего Вильгельм тихо просипел и оставил все попытки вырваться и устремил мутный взгляд на чужую обувь перед собой. На жёсткой коже, из которой её и сделали, осталась весьма заметная вмятина, по видимому уже от разбитого или сломанного носа немца, но она постепенно разглаживалась, а вместе с этим на неё поочерёдно капали прозрачные шарики слёз и слюны, и , алые, - крови, мутно отражая на себе окружающую действительность.
Однако сверху этот дьявол продолжал напирать и напирать, грозясь голыми руками вырвать скальп вместе с волосами, ввиду этого мужчина на полу подчинился. Превозмогая отвращение и беснующуюся гордость с высокомерием, высунул язык и начал миллиметр за миллиметром вылизывать холодную кожу сапог, сдерживая рвотные позывы. Тогда брюнет поймал себя на мысли, что сейчас чувствует себя точно так же, как и ночью: обесчещенным, грязным, поломанным и мерзким самому себе — и из-за этого хотелось снова выпасть из реальности, лишь бы не быть таким.
Запах и вкус смеси гуталина с кровью, слезами и слюнями, песчинки песка, мелкие камушки и веточки на языке, остатки травы было ужасно трудно вытерпеть. Постоянно приходилось сглатывать всё это, чтобы не дай Бог не стошнило на эти проклятые русские сапоги из жёсткой чёрной кожи.
Так для старшего русского и немца кончился март 1908 года.
Начало сентября 1917 года.
По достижению девятнадцати, Александр был уже полностью заговорён и убежден своей сестрой в решении свергнуть общего врага — родного отца , устроив Гражданскую войну между коммунистами и монархистами. Предзнаменовало прекрасную возможность вдохнуть в их план жизнь и то, что как раз на днях, первого сентября, Анастасию посадили на пост главной, вместо Владимира, и вследствие этого — полное невменяемое состояние с нервным срывом второго и затворничество в придачу. Тогда-то младшие русские и начали формировать план убийства, аргументируя это тем, что смерть царя ещё сильней подстегнёт людей, и они уже не смогут воздержаться от конфликта, пусть это было и не выгодно для народа страны в будущем.
Раздумья были отнюдь не самыми долгими, поскольку Настя ещё с малолетства невзлюбила своего родителя, а со временем, став полноценной личностью, задумывалась о его убийстве. Но планы оставались планами в голове девушки, ведь между ней и им, стоял он — Саша. Российская Республика зачастую думала о том, что будет с её братом, если что-то произойдёт с Российской Империей: скорее всего, он бы так и остался преемником и «тёмной лошадкой» в делах страны, схватив сломанную психику, а её бы поставили на пост главной. Тогда она и решила, что лучшее решение — ожидание, по той причине, что портить своего брата ей не хотелось, а стоять во главе, значило взвалить на себя массу обязанностей и ответственность, да и не факт, что ты сможешь прорваться к «элите» и не быть пустым местом в глазах окружающих. Каково было удивление Республики, когда однажды Союз сам заговорил с ней о мятеже против отца и желании быть главным вместо него, продвинув коммунизм.
Став подростком, Александр, как полноправный наследник Владимира, изъявил ему все свои планы на будущее страны, на что получил скандал на весь дом, полное презрение в свою сторону и многочисленные побои. Но пламя коммунизма и не думало утихнуть в его сердце, наоборот, теперь оно вспыхнуло с новой силой из-за того, что в него влили масло ненависти и презрения к монархизму, о чём он взахлёб рассказывал своей сестре по ночам. С того момента отношение отца к сыну крайне изменилось, в силу чего тот перестал брать СССР с собой на собрания, а в жизни второго всё чаще и чаще начало проявляться рукоприкладство от первого. Неизвестно откуда, но, уже к четырнадцати годам Саши, все страны прекрасно знали и о его планах, и о идее коммунизма, и это ещё сильней злило Российскую Империю, поэтому его сын пристрастился к затяжным побегам из дома, курению и алкоголю. В шестнадцать лет он уже по своему желанию посещал собрания и, предпочитал сидеть по левую руку от Германской Империи, вместе с этим переговариваясь с его «правой рукой» и по совместительству преемником — Третьим Рейхом, с удовольствием наблюдал за тем, как отца-монархиста трясёт от злости на протяжении всего процесса. Чаще всего, после такого публичного унижения, семейка немцев забирала бунтаря к себе на недельку-другую (пока за ним не приезжала Российская Республика), дабы его не прибил разъярённый родитель, за что Союз был искренне благодарен Вильгельму и Августу.
И вот на дворе уже 14 сентября 1917 года. Именно в этот день СССР и Российская Республика решились и были готовы к убийству Российской Империи.
Ночью Александру вовсе не спалось, и он монотонно собирал и разбирал свой пистолет, сидя в комнате сестры, на подоконнике. В отличие от него, Анастасия мирно пребывала в царстве Морфея, будто наутро ничего не должно было произойти, и её мечта о смерти отца так и останется лишь мечтой. В голову лезли воспоминания о том, как в детстве он завидовал ей, ведь именно из её окна открывался вид и на Москва-реку, и на царский сад, и на народ. Сейчас же это не имело никакого значения, и с той ночи парню запомнилась лишь огромная полная луна.
День стоял, на удивление, прекрасный и солнечный с лёгким ветерком и ни единым облачком на небе. По приказу Республики все слуги были выгнаны, под любым предлогом, на улицу или нижние этажи здания, главное — подальше от кабинета Империи. Удостоверившись в выполнении требований сестры, Союз поправил на своей голове болотного цвета фуражку с алой звездой и лакированным козырьком, и, сжав под тёмным плащом на поясе кобуру с пистолетом, направился уверенным шагом прямо к кабинету отца, отстукивая каблуками на сапогах ритм приближающейся к нему смерти. Уже рядом с заветной дверью его ждала сестра. Вид у неё был серьёзным, но прежде безжизненно чёрные глаза сегодня были по-особенному ясными и отливали тёмно-алым, русые волосы больше не были собраны в тугую косу, вместо этого лёжа на её плечах волнистыми локонами. Именно такой запомнилась она своему брату сегодня, такой ...особенной.
Твёрдо кивнув ей в знак готовности, СССР взялся за деревянную резную ручку и открыл дверь, проникая в кабинет Империи вместе с Российской Республикой, подобно двум теням. Убежище отца встретило их полным хаосом: перевёрнутые стеллажи с книгами и рабочий стол, разбитые вазы и статуэтки, упавшие и изорванные картины на полу, разбросанные повсюду книги и какие-то документы, вырванный с корнем из стены и переломанный пополам карниз с тяжёлыми занавесками из бархата -, в центре которого на своём кожаном кресле около потухшего камина сидел он сам. Засаленные тёмно-шатеновые волосы, грязные и измятые рубашка со штанами, порванный мундир, висевший на спинке кресла, и кожаные сапоги. За эти две недели отчуждения ото всех он будто постарел на пару лет, и доказательством этому служила глубокая морщина, расчертившая его широкий лоб. Он сидел в своём кресле, положив ноги на кофейный столик из тёмного дерева, а на тумбочке рядом стояла начатая бутылка то ли самогона, то ли водки, то ли чистого спирта.
— В кого ты превратился, а? — тишину рассёк размеренный голос Анастасии, в нём не слышалось ни отвращения, ни злобы, ни высокомерия, да и, скорее всего, это был именно риторический вопрос.
— Кто разрешал меня беспокоить... — отозвался Владимир, игнорируя реплику дочери, и медленно повернул голову в сторону своих детей, сверля их брезгливым взглядом.
Александр успел вынуть пистолет из кобуры и, держа его под плащом, в последний раз смотрел на своего отца, чувствуя столько отвращения и злобы, сколько не чувствовал ни к кому раньше. Теперь он понимал, что чужие люди, такие как Август и Вильгельм, члены семьи Джозефа и Доминика, да и они тоже в частности, заменили ему этого человека и стали ему роднее, чем он. И мысль о том, что всё может закончится сейчас всего лишь одним выстрелом прямо отцу в лоб, вселяла уверенность и наслаждение.
Выйти из своих мыслей его заставила именно сестра, незаметно толкнув локтём, и тогда шатен увидел, что Российская Империя уже и не сидит вовсе, а преспокойно надевает свой мундир, встав на ноги. Сведя брови к переносице, СССР достал своё оружие из-под плаща и именно в этот момент встретился с отцом взглядом, увидев в этом медно-янтарном глазе шок и, промелькнувший на секунду, страх. Но рука не дрогнула и пистолет оказался направлен в сторону мужчины, от чего тот нахмурился и сжал кулаки, а после медленно снял с одной ладони перчатку и бросил на пол перед сыном с дочерью. И именно сейчас по руке предательски прошла дрожь, а на лице Империи не дрогнул ни единый мускул. Оскалившись, Союз с яростью нажал на курок, и в руке почувствовалось лёгкое покалывание от отдачи. В медном глазе скользнула полоска тёмно-алого, и тяжёлое тело безжизненно повалилось на пол, задев тумбочку с бутылкой алкоголя.
— Боже царя не сохранил. — прошипел Александр, смотря на потемневшие глаза монарха на полу и на медленно стекающую алую полоску из пулевого отверстия в его лбу.
В этот момент рядом с собой он услышал облегчённый вздох сестры и перевёл на неё взгляд. Она молча стояла растянув губы в лёгкой улыбке, закрыв глаза, а её ресницы слегка подрагивали. Тогда по комнате эхом прошёлся ещё один выстрел, и глаза девушки в один миг распахнулись полностью, сверкнув алым перед тем как потухнуть навеки, а на ресницах так и остались хрустальные слезинки-бусинки радости от победы. Тело девушки упало на пол и последний воздух вышел из её лёгких, забирая вместе с собой живую теплоту.
Год спустя. Начало ноября 1918 года.
В Берлине же было совсем неспокойно из-за надвигающейся Ноябрьской революции, которая могла начаться в любой день, с минуты на минуту. Ещё с конца сентября день ото дня становилось всё дождливей и дождливей, а с началом последнего месяца осени, дождь мог не прекращаться неделями, варьируя от лёгкой мороси, до настоящего урагана, сбивающего прохожих с ног. Неудивительно, что большинство населения не высовывались из своих уютных домов, вследствие чего улицы были пусты. Лишь иногда можно было увидеть промокшую до нитки прислугу, которая бегала из одного магазина в другой, набирая для своей семьи те или иные вещи. Проигрыш в Первой Мировой оставил на всей Германии глубокую кровоточащую рану, из-за которой страна была истощена, но конец года обещал быть одним из самых тяжёлых.
С каждым годом страна всё слабела и слабела, что не могло не отразиться на её правителе — Германской Империи -, хотя мужчина всеми силами пытался обеспечить своему сыну спокойное юношество. Но Третий Рейх слишком рано повзрослел и уже к пятнадцати годам начал замечать и тяжёлое состояние отца, и косые взгляды с насмешками на собраниях, и, самое главное, несправедливость, заключавшуюся в варварском отношении к проигравшей державе. Подросток наблюдал, как всё больше и больше стран на каждом новом собрании пытались отгрызть хоть небольшой кусочек себе от германских земель, требовали выплаты репараций, при этом не стесняясь повышать их. А Вильгельм просто сидел и монотонно кивал, подписывая и ставя печати на все документы, которые подсовывали ему под нос, даже не читая их. От такого отношения к своей нации у Августа вставал ком поперёк горла, но он не смел перечить своему отцу, лишь изредка обхватывая его бледную кисть с длинными пальцами своей ладонью и сжимая, на что отец так по-родному улыбался уголками губ и закрывал глаза, подпирая голову свободной рукой. На душе преемника становилось чуть легче, когда он видел отца таким, а когда к ним начал подсаживаться Саша, то все проблемы теряли значение. Душа трепетала при виде широкой улыбки шатена и такой спокойно-скромной улыбки отца.
Но, когда блондину было семнадцать лет, Второй Рейх резко перестал брать его с собой на собрания, аргументируя это тем, что там очень напряжённая обстановка и подросткам делать нечего в делах взрослых. Тогда юноша не стал перечить решению родителя, но слёзно умолял того интересоваться что и как у Союза, если вдруг ненароком встретит его. На это отец лишь улыбнулся и пообещал, что выполнит эту просьбу, а после потрепал его по светлой макушке и удалился. Со временем Август заметил, что все «ответы СССР», которые передавал ему Германская Империя были чересчур однотипными, но списал это на то, что отец врёт ему о том, что говорил с Александром, дабы успокоить его душу. Ложь во благо.
Утро 9 ноября 1918 года встретило жителей Берлина ясным солнцем и безоблачной погодой, что было весьма приятной неожиданностью и, несмотря на угрозу революции, улицы в считанные минуты заполнились счастливыми людьми. Погода явно решила побаловать народ Германии, но вместе с этим и подшутить: к полудню небо снова затянули сизые тучи, а уже через час началась первая морось. Тогда распалённые солнцем мужчины потянулись в бары, дабы осушить пару стаканчиков алкоголя, а женщины с детьми — в магазинчики. Ближе к вечеру морось перешла в ливень, крупные капли которого больно щипали кожу холодом.
Расслабленный от утреннего солнца и парочки дневных стаканчиков яблочного шнапса, восемнадцатилетний Август быстро забежал с улицы в прихожую родного особняка, скинул свой мокрый плащ на вешалку и принялся отряхивать намокшие светлые волосы. Ещё с улицы юноша заметил, что окно в кабинете отца открыто, значит он занят документами; утром любимый родитель радушно отправил своего отпрыска на прогулку под солнышком, словно беспризорного мальчишку, но сам предпочёл остаться в особняке; и сейчас Третий Рейх довольно достал начатую бутылку того самого яблочного шнапса и с нетерпением прошёл к лестнице, предвкушая реакцию Второго Рейха на такой презент. Парень с удовольствием подметил, что утреннее солнце и вправду разморило его, пробудив весьма озорной настрой, и даже надоедливый дождь не смыл этого. Бодро взбежав по лестнице на третий этаж к кабинету отца, он взялся за железную ручку и резко открыл дверь.
Распахнутое настежь окно, порванные занавески, пулевые отверстия в стенах и перевёрнутый вверх дном рабочий кабинет встретили немца, раздался гром и блеснула угловатая молния, осветив яркой вспышкой подвешенное под потолком тело человека, лицо которого было обезображено гримасой немого ужаса. У этого мужчины не было ничего схожего с великой Империей: торчащие иглы мокрых волос, бледное и окровавленное лицо, неестественно выкрученные конечности, изорванная и грязная форма -, но сердце сына тянулось именно к нему, к отцу...
По комнате звонким эхом пробежал грохот и звон разбившейся бутылки, а за ним весь особняк огласил нечеловеческий вопль, собранный из ужаса, боли, отчаяния, ненависти и сотни, тысячи, миллиона других эмоций. Упав на колени и срывая голос в мольбах, Август немощно подполз к болтающимся в воздухе ногам Вильгельма и крепко обнял его сапоги, оставляя на их холодной лакированной коже невесомые поцелуи, влажные следы солёных слёз и просьбы о прощении. Он чувствовал как собственные голосовые связки рвутся в кровь, как осколки бутылки с алкоголем вонзаются в колени через ткань штанов, как сердце рвётся на миллионы кровоточащих кусочков, как из души уходят последние счастливые моменты жизни, и как она начинает черстветь. Он боялся поднять голову и встретиться с безжизненно-серыми глазами любимого отца, в которых ещё утром была искренняя любовь к своему сыну без единого упрёка. Он боялся поднять голову и увидеть эти окровавленные губы, которыми Вильгельм так по-отцовски, так по-родному улыбался лишь уголками, от чего сердце замирало, а на душе становилось тепло.
Вскоре слышатся голоса прислуги, плач служанок, телефонные звонки, но Третий Рейх продолжает сидеть на полу, покрытый осколками от бутылки, и обнимать холодные сапоги своего любимого отца — Второго Рейха, Германской Империи -, который ушёл в прошлое.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
В 1920 году Александр и Август встретились в зале собрания уже не как преемники покинувших этот свет Российской и Германской Империй, а как Союз Советских Социалистических Республик и Великий Третий Рейх.
Это предзнаменовало начало конца мира после Первой Мировой.