Backstab.
Даже в такие перерывы, когда многие страны уходили, главный зал не пустовал. В отличие от других, Джозеф и Доминик всегда оставались в нём, впрочем как и сейчас, монотонно попивая одну за другой чашечки душистого чёрного чая с бергамотом, за обсуждением экономики США, который стоял рядом, держа в руках чайник из японского фарфора, который вместе с чашками подарила британцу Японская Империя на одном из забытых праздников, и чувствовал себя крайне не к месту. Да, версия присматривать за детьми, примкнув к своему младшему брату, Канаде, была намного привлекательней, но уйти от родителей, без выслушивания нотаций в свой адрес, в данный момент было невозможно, поэтому ничего не оставалось, как стоять и краснеть от упоминаний о прошлом, грея руки о фарфор и раз в полминуты моля Бога, чтобы в зал никто не зашёл и не услышал про эти «милые проказничества» маленького Кристиана. И речи мужчин на родных языках раз за разом эхом бились о стены помещения, а запах терпкого бергамота давным -давно вышел за его пределы и гулял по коридорам, иногда встречаясь с щиплющим нос дымом табака, исходящий с балконов.
До конца перерыва оставалось каких-то там десять минут, но в зал для совещаний пока никто не спешил вернуться, изредка были слышны ритмичные постукивания каблуков за дверью, уходящие куда-то вдаль коридора. Да это и не удивительно. Такие длинные собрания были редкостью, и отвыкшие страны хотели поскорее разбежаться кто куда, дабы наконец избавиться от общества своих врагов, скинуть надоедливых отпрысков на слуг и, заперевшись в личном кабинете, осушить стакан или бутылку чего покрепче. Конечно, многие родители любили своих детей, но когда голова пухнет от навалившихся проблем державы и гор документов, не хотелось в принципе контактировать с кем-то, в следствие чего младшее поколение оставалось предоставлено самим себе , и никакие няньки не могли сдержать рвущуюся на волю и жаждущую приключений детскую натуру. Возможно именно из-за этого драки были частым явлением у них, но все, кроме «надзирателей» в лице «папочки» или «мамочки», прекрасно понимали, что это не зашло бы дальше совместных побоев.
Вскоре в зал начали друг за другом подтягиваться страны, садясь на свои места. Тогда-то Америка и смог вздохнуть с облегчением, понимая, что именно сейчас он сможет под шумок выскользнуть в коридор к своему брату и другой мелкотне. Не сводя взгляда с продолжающих свой разговор Великобритании и Франции, тот бесшумно опустил чайник на небольшой книжный шкафчик и, подобрав момент, когда между ним и старшими пройдёт какая-нибудь группка весело гогочущих стран, быстро шмыгнул к двери, но в тот же момент столкнулся с кем-то и застыл на месте. Парень уставился в льняную рубаху с вышитыми разноцветными цветами-узорами перед своими глазами и слегка повёл носом, почуяв запах меда исходящий от неё, от чего непроизвольно подался вперёд. В ту же секунду его щёку пронзила хлёсткая боль, и Штаты, издав жалкий визг, попятился назад, не понимая, что только что произошло. В ушах гремел гром, в глазах потемнело и Кристиан чувствовал как начал падать, запутавшись в собственных ногах, но его вовремя подхватили сзади. Сверху послышался родной голос отца, у уха успокаивающий голос Доминика, а после и его руки на волосах.
В главном зале воцарилась тишина, которую прерывали лишь тихие бормотания Франции над еле-еле оставшимся в сознание США. В дверном проёме же замерли Российская и Германская Империи, впереди которых оказалась Российская Республика, лицо которой искривилось в гримасе отвращения, а чёрные глаза уставились на британскую семейку.
— Чтоб вас... — прорычала девушка и, сжав стопку документов в одной руке, убрала с лица за ухо пару непослушных прядок. Правую ладонь неприятно саднило и иногда встряхивало от крупной дрожи из-за переизбытка эмоций.
— Russian Empire-...! — вскрикнул было Великобритания, отойдя наконец от немого возмущения, но тут же замолчал, столкнувшись с двумя парами разъярённых русских глаз, и почувствовав на своём плече нежное, но требовательное прикосновение мужа.
⇜ † ✡ ☪ ☭ † ⇝
Наконец собрание закончилось, на дворе стояла уже глухая, душная и светлая ночь полнолуния, но страны не спешили выходить из зала.
— Well, since it is night in the yard, I think we should stay here, and in the morning — disperse, gentlemen. |Что ж, раз на дворе ночь, думаю, нам стоит остаться здесь, а на утро — разойдёмся, господа.| — севшим голосом произнёс Великобритания и осмотрев своих коллег на наличие несогласных, коих не оказалось, продолжил: — There are not enough separate rooms for all of us and the children, I suggest we leave the rooms to the children and divide the rest into two persons ourselves. |Отдельных комнат на всех нас и детей не хватит, предлагаю оставить детям комнаты, а самим поделить оставшиеся.| — слова британца снова встретило единоличное молчание, всем просто- напросто было всё равно.
Таким образом все разбрелись по этажам, разве, что некоторые дети решили быть в одной комнате со своими братьями/сёстрами и/или друзьями, вследствие чего, некоторым старшим странам повезло, и они отхватили себе отдельные апартаменты. Сказать, что Александр и Август согласились делить предпоследнюю комнату на этаже с Канадой и США лишь для того, чтобы их родителям попались раздельные спальни, можно было с большой натяжкой, это была последняя из причин побыть вместе, а первой являлся простой интерес друг к другу, да и зная своих соседей, можно было сказать, что спать они вообще до утра не будут, пугая друг друга страшилками или бегая по пустым коридорам, стучась в двери соседних комнат. Это уж точно лучше, чем делить комнату с занудной сестрой.
К сожалению, в числе счастливчиков не оказались ни Владимир, ни Вильгельм, более того, когда обоих поставили перед фактом, что им придётся делить одну комнату, последнюю и самую ближнюю к лестницам и лифтам, на этаже с детьми, обошлось всё это лишь уставшими взглядами в адрес друг друга и окружающих, и громко хлопнутой дверью. Вот так: без драки и скандала.
Отгородившись наконец от других, но не от соседа по комнате, Российская Империя взял стоящий на тумбочке коробок со спичками и зажёг желтоватую восковую свечу, включать лампочку под потолком и жмуриться не хотелось от слова «совсем», и в полумраке мужчины подметили, что в комнате стоит диван и одноместная кровать. «Кого-то из них ждёт не очень-то комфортный сон» — именно с такими мыслями застыл на месте русский, а милитарист, не обративший внимание на замешательство другого, двинулся к кровати и, сев на неё, начал снимать с себя изрядно помятый китель, стараясь как можно тише греметь орденами на нём, дабы не резать себе слух их надоевшим за день звоном. Прикрыв налитые свинцом веки, он принялся за пуговицы на белоснежной рубашке, но вдруг услышал скрип матраса рядом с собой, и ,снова открыв глаза, уставился на соседнего мужчину. Славянин уже успел стянуть с себя белый мундир и теперь взялся за сапоги, а его тёмно-шатеновые волосы иглами торчали в разные стороны, он явно не раз успел растрепать их руками.
— Du bist auf der Couch. |Ты на диване.| — на выдохе произнёс тот с лёгким акцентом, вставая с кровати и ставя сапоги у двери, после чего развернулся и посмотрел на мужчину на кровати, расстегивая на себе такую же белоснежную рубашку. — Живо.
— ...Nein. Du gewöhnst dich nicht, Russisch. |...Нет. Тебе не привыкать, русский.| — отрезал немец и тоже встал с кровати, дабы повесить свою рубашку и китель на спинку стула у небольшого рабочего стола из тёмного дерева.
Комнату снова заполнила тишина, нарушаемая лишь движениями стран.
Но самый крупный минус заключался даже не в их соседстве или споре о том, кто где спит. Если открыть окно с простейшим намерением покурить на ночь, то можно наткнуться на то, что соседнее, да и все последующие окна тоже открыты, и из них продолжают слышаться детские разговоры и заливистый смех, от которого сон отбивало напрочь. Именно это Империи проверили на себе и теперь просто смотрели в открытое окно на звёзды, одетые лишь в свои строгие брюки. Владимир прекрасно слышал голос своего сына из самого ближнего окна, а Вильгельм раздражённо постукивал пальцами по подоконнику, улавливая острым слухом не только голос младшего русского, но и своего сына с американцами.
— Mit Russisch und Americans bedeutet das... |С русским и американцами, так значит...| — прорычал Второй Рейх и сжал в другой руке портсигар, норовя оставить на нём вмятины от своих тонких пальцев.
— Я тоже не в восторге, что мой сын с такими как ты и британец, не дай Господь Бог наш, наберётся ещё мужеложства. — в тон ему проговорил шатен и положил свою трубку на стол рядом со свечой.
Оставив эту реплику без ответа, брюнет бросил портсигар к трубке русского, подошёл к кровати и упал на неё, запустив ладонь себе в волосы и вороша пальцами мягкие тёмные прядки. Спать расхотелось, хотелось просто лежать так на мягкой хлопковой простыне и смотреть в потолок на пляшущие тени в свете одинокой свечи. От чего-то губы тронула улыбка, и мужчина прикрыл глаза, продолжая улыбаться невесть чему, а пока окно всё ещё было открыто, по его груди гулял лёгкий ветерок и щекотал пальцы на ногах, из-за чего подсознательно, как в детстве, хотелось забраться под одеяло и, уткнувшись носом в мягкую-премягкую подушку, провалиться в очередной беззаботный, наполненный детскими грёзами, сон.
Вдруг послышался тихий хлопок деревянных ставней и в комнате мало-помалу начало теплеть. Германская Империя хотел было перевернуться на живот и потянуться, но тут его запястья резко вжали в матрас, а сверху навалилось чужое тело. Распахнув глаза в непонимании и смятении, тот столкнулся со взглядом двух медных глаз, но сейчас они были красными, подобно каплям крови, которые упали на белоснежный снег и распустили острые лепестки-стрелы в разные стороны. Российская Империя по-хозяйски подмял под себя своего врага и сейчас готов был захлебнуться всеми его эмоциями, поглощая их через эти тёмные омуты-обручи, но желание рассмотреть нервно вздымающуюся грудь с выпирающими ребрами и, оставшимися от рваных ран, рубцами дурманило голову.
— W-was machst du...?! |Ч-что ты делаешь...?! | — собственный голос Вильгельма показался ему чрезвычайно мелким и незначительным, а тело моментально вспотело и предательски задрожало — Russischer Teufel...! |Русский дьявол...! |
Простыни неприятно липнут к влажной спине, а душный воздух тяжелеет, словно мужчины в один миг оказались на вершине высокой горы. Под взглядом этих алых глаз милитарист был готов дрожать подобно осиновому листу, но гордость не позволяла, он попытался было приподняться на локтях, чтобы вырваться из смущающего положения, но тут же оказался вжат обратно в матрас.
Тяжёлое тело усаживается сверху на его бёдра, пока одна рука крепко сжимает запястья Вильгельма над головой, мозолистые пальцы другой скользят по чужому торсу, который в лучах луны из окна становится ещё светлее, и под русским лежит уже не живой человек, а труп с фарфорово -белой кожей и закатившимися белыми глазами. Это зрелище ещё сильней заводит, и Владимир наклоняется, ложась на изящное тело под собой, нетерпеливо сминая губы немца в жадном поцелуе, который повторяется из раза в раз, пока не переходит в более глубокий, наполненный животной страстью.
Так думал немец до тех пор, пока его губы не отпускают, а в глаза не начинают опять смотреть эти два дьявольских огня.
— Я выбью всю дурь из тебя, сучий ты сын... — по-звериному рычит Российская Империя, в одно мгновение перевернув мужчину под собой на живот и стянув с него брюки с бельём. Слышится тихий полувскрик в простыни, и славянин кривится в отвращении, видя вставший член Второго Рейха и чувствуя свою собственную эрекцию.
В отвращении к нему и себе.
— Я оскверню себя, но заставлю страдать тебя, чёртов ты вымесок... — бубнит на повторе себе под нос шатен, пока собственные руки снимают ремень с брюк, а после и их тоже, спуская вместе с бельём до колен.
Одна ладонь монотонно скользит по члену, размазывая выступающую на головке смазку по всей длине, а другая оставляет хлёсткий удар на одной из ягодиц брюнета, который тихо поскуливает и, сжимая в дрожащих от возбуждения ладонях у лица простыни, не предпринимает ни единой попытки для того, чтобы вырваться, в то время как сзади к тугому кольцу мышц уже подставили влажную головку члена.
Немец не успевает даже приоткрыть рот в бессмысленной просьбе о нежности, как в него одним толчком входит, минимум, половина члена русского, а мозолистые ладони ложатся на поясницу и толкают навстречу, насаживая до упора и звонкого шлепка кожи о кожу. Глаза и разум затмевает пелена боли, а крик уходит в глубины матраса, но Владимир не думает ждать и немедля начинает двигаться, выходя из узкого тела и одним мощным толчком полностью возвращаясь обратно в начавшее кровоточить нутро Вильгельма. По щекам струями начинают течь солёные слёзы, впитываясь в белоснежные простыни, горло сдавливает в немощном крике, который на этот раз эхом пробегает по стенам комнаты. На секунду толчки останавливаются, но эта секунда для дрожащего мужчины растягивается на минуту, однако она резко обрывается, и брюнет возвращается в реальность, лёжа уже на спине, с закрытым чужой ладонью ртом, таким же резким толчком в себя.
Германская Империя хватается за руку Российской Империи и скребёт по ней пальцами, пытаясь вонзить ногти, но не может сосредоточиться на этом из-за крупной дрожи, что пробивала его тело каждые полминуты. Боль бьёт хлыстом по его обнажённому телу, на что тот безвольно кричит в ладонь своему мучителю, временами вовсе будто теряя сознание и переставая ощущать действительность. В такие моменты адские муки становятся чуть менее адскими, но в ушах звенит и слышатся эти влажные шлепки яиц русского об ягодицы немца. Но тот ловко замечает это и наотмашь даёт раз за разом пощёчины, заставляя мужчину под собой чувствовать во всей мере эти страдания.
Это десятый круг Ада.
Когда толчки становятся частыми, а ритм сбивается, Владимир извлекает дрожащий член наружу и, хватая дёргающегося в конвульсиях Вильгельма за подбородок, подтягивает его к себе ближе, с блаженным вздохом кончая густыми белыми струями ему на лицо, оставляя тем самым печать ничтожества на нём, печать, которая делает его холопом перед своим величием.
Ты будешь осквернён мной.