Vom Hass bis zu Liebe.
Но всё пошло не так.
Начавшееся собрание предзнаменовало совсем небольшие перемены в экономике некоторых стран и партнёрских отношениях, но именно на нём собралось всё, так называемое, второе поколение.
Дети держались большой стайкой, обследуя с каждым новым собранием всё больше и тщательней здание, пока взрослые занимались своими «нудными разговорами» в «лучшем» зале, но даже у них уже имелась некая иерархия: полноправные преемники всегда стояли в центре или шли впереди, а за ними плелись уже их братья и сёстры. Среди «ведо́мых» часто бывали ссоры, которые приходилось справедливо решать именно главным, но если уже они находили повод для дискуссии, простыми словами это редко заканчивалось, дело доходило до кулаков и криков на своих родных языках, и их могли разнять только любящие, но до ужаса злющие, именно прерванным собранием и подпорченной репутацией, а не потасовкой, родители. По большей части, дети ждали именно маленького Августа, чтобы с гордостью заявить взрослым о том, что их собрание может считаться полным, и в день, когда «недостающее звено» всё же должно было явиться, все были в предвкушении. Все, за исключением семейки русских.
Что Владимир, что его отпрыски отличались своим равнодушием к делам и собраниям в целом, а что уж говорить о тех, кто на них присутствовал. Российская Империя предпочитал перекидываться фразами только с Францией и Великобританией, и то, со вторым реже по причине недопонимания с недомолвками во времена Первой Мировой.
С сыном его, как считали многие знакомые с ним, сыграли злую шутку именно гены, от которых тот всячески пытался отбиться, но получалось порой это из рук вон плохо. «Друзья» стали являть его самым рассудительным и честным, но, в то же время, его присутствие в центре оживлённой беседы или спора среди главных было истинной редкостью, ведь тот предпочитал стоять рядом с «ведо́мыми» и наблюдать, за счёт этого многие приписывали ему высокомерие. Забегая вперёд, с приходом наследника Второго Рейха, Союз обрёл себе единомышленника, теперь они вдвоём стояли в стороне, перекидываясь тихими фразами и активно жестикулируя.
Что касается дочери Владимира, Российской Республики, то её появления на собраниях можно было пересчитать на пальцах одной руки. Анастасия приходила только как личный секретарь своего отца, стоя рядом с его местом и держа папки с документами в руках, а на её лице отпечаталась такая же холодная гримаса, какая всегда была у Российской Империи. Девушка была хороша собой: румяные щёки и загорелая кожа, русые волосы, собранные в тугую косу до поясницы, льняная рубаха с вышитыми цветочными узорами, чёрная юбка и начищенные гуталином сапоги — но глаза цвета жирного чернозёма и вечно опущенные уголки пухлых губ показывали лишь гадкое презрение и обиду на весь мир, причина которых неизвестна.
И сегодня был один из таких дней.
Собрание прервал небольшой перерыв на полтора часа, и многие поспешили уйти ради того, чтобы выкурить пару сигар и забить трубки табаком. Одними из таких были Российская и Германская Империи. На удивление всех тех, кто встречал их по пути на балкон, они шли довольно близко, почти друг за другом, без колких фраз и крови на белоснежных перчатках, пусть и в гробовом молчании. Для них двоих это уже было достижением.
Подошли к балконам, переполненным странами, спорящими о чём-то, так ещё успевшими так сильно надымить горьким табаком, что тот густыми клубами жался к потолку, не успевая выйти на встречу к голубому небу. Вместо этого он лип ко всему: одежде, волосам, коже, — подобно серым пиявкам, забиваясь в ноздри, переходя в носоглотку, из-за чего начинал формироваться горький ком рядом с кадыком. Вариант присоединиться к этому поприщу Империй не привлёк и , невольно переглянувшись, они устремились в противоположную сторону по коридору к деревянным ставням небольшого окна. В тишине где-то, то ли сверху, то ли снизу на этаже, слышалось радостное и громкое щебетание детей и топот их ног, а за спинами Владимира и Вильгельма всё тише и тише становились возгласы их коллег.
И вот, ставни наконец открываются, обдувая мужчин прохладным мартовским воздухом. Зима в этом году решила задержаться, и её отголоски затаились в ранней весне. Не теряя ни секунды русский и немец, разделяя наслаждение, блаженно закуривают, один — трубку, другой — сигару, но умелые руки ветра забирают дым у обоих себе, смешивая в единое целое и унося высоко в небо, пока сероватая дымка не растворяется среди редких белёсых облаков. В такие моменты не хотелось думать о вражде и высокомерие, оскорблениях в адрес друг друга и жизненных позициях, хотелось просто молча стоять, наслаждаться видом с высоты и ощущением дыма в лёгких. Неизвестно сколько прошло времени, сколько было выкурено табака и выпущенного его в открытое настежь окно, но молчание тянулось медленно-медленно, как засахаренный мёд.
— Как ты verloren |потерял| глаз? — тишину прервал гнусавый голос Германской Империи, который пару минут исподлобья смотрел на русского в профиль, постукивая пальцами по почти пустому портсигару в кармане своего чёрного кителя.
— Пути Господа Бога нашего неисповедимы, ирод милитаристский. — на одном дыхании ответил тот, выпуская из носа табачный дым и закрывая створки окна.
Нахмурившись, Вильгельм уже повернулся полностью к Владимиру и было открыл рот, чтобы бросить что-нибудь колкое в ответ, но столкнувшись с холодным взглядом, оскалился, сжав кулаки.
— Verdammt du... |Будь ты проклят...| — единственное, что смог он выговорить заплетающимся языком и опустил голову, смотря на носки русских сапог.
— С мужеложниками у меня и Бога разговор короток. Как, таких как ты, земля наша носит. — продолжал возмущаться славянин, с каждым словом всё больше и больше переходя на утробное рычание. — И как ты, буслай, смел проявлять свои бесовские знаки ко мне? Руки б тебе отрубить по самый локоть. — в конце переходя на шипение и бросая полные ярости взгляды на копну смоляных волос перед собой.
— Halt endlich die Klappe! |Замолчи же наконец! | — удивительно звонко взвизгнул для себя самого немец и, вскинув подбородок, с вызовом посмотрел прямо в такой ненавистный, но в то же время любимый и единственный глаз цвета меди, к которому если прикоснуться можно обжечься холодом. — Ich bin kein Fußabtreter für dich! |Я тебе не половая тряпка! |
— Посмотрите-ка как запела наша бесовская пташка-волочайка!
Не выдержав и распахнув глаза, в ответ на эту усмешку в свою сторону, «пташка-волочайка» замахнулся на своего соперника, однако в тот же миг почувствовал сдавливающую боль на запястье и хотел попятиться назад, но оказался прижат спиной к оконному стеклу, вместе с тем больно упираясь копчиком о деревянный подоконник. Обе руки милитариста оказались прижаты поверх его головы к тому же стеклу, обжигающее через перчатки кожу рук холодом, а на лице возвышающейся Российской Империи растянулась усмешка, тот прекрасно чувствовал своё превосходство, буквально повалив Германскую Империю под себя на подоконник и устроившись между его ног. Столь неожиданная близость смутила скорее второго мужчину, чем первого, вследствие чего щёки того тронула краска, а взгляд будто застлал тот самый табачный дым, который ещё несколько минут назад мирно летел навстречу облакам, небу и солнцу, теперь превратившись в сизый туман, одурманивающей неясными образами.
— Так ты ещё и шлёнда, чертов вымесок! — прорычал Владимир смотря прямо в тёмные глаза, через которые прекрасно было видно затуманенное сознание Вильгельма. — Ни стыда, ни совести! — выхватив из-за пояса кожаную перчатку и отвесив ею пару хлёстких пощёчин с обеих сторон мужчине под собой, русский отошёл в сторону и сплюнул.
— Zum Teufel mit dir, russisch... |Чтоб тебя чёрт побрал, русский...| — прокряхтел тот и скатился с подоконника на пол, ладонью приглаживая растрёпанные волосы и потирая красные уже от ударов щёки.
Рука у русских больно тяжёлая.
Еле-еле поднявшись на ноги и собрав последние, оставшиеся силы в кулак, Второй Рейх бросил взгляд на снова закурившего трубку хладнокровного славянина и, в одно мгновение оказавшись рядом с ним, хотел было отвесить тому удар в скулу, но вместо этого прошёлся по закрывающей правый глаз повязке с чёрным двуглавым орлом. Та вместе с ремешками упала на красный ковёр, и на немца с животной яростью испепеляюще посмотрело уже два медных глаза, в глубине которых, словно в адском пламени бесновались черти. Застыв в сковавшем ноги шоке и непонимании, Германская Империя был готов снова упасть под гнётом этого знакомого, но также нового, целого взгляда, и, открыв было рот в надежде прервать образовавшееся молчание, был прерван нарастающим стуком каблуков за спиной. Российская Империя в одно движение поднял и надел обратно свою повязку, затянув ремешки, после отвернулся и прищурил «единственный» глаз, не обращая внимания на своего «компаньона».
— Отец.
Совсем не так.