Глава 4. Всплеск индиго и запах кофе
Квартира Ника, расположенная в просторной мансарде старого дома с протекающей крышей и скрипучими половицами, была абсолютной, вызывающей противоположностью ледяному поместью Эренфростов. Здесь не существовало понятия «стерильность». Вместо выверенных линий и холодного гранита — уютный, вдохновляющий хаос, который казался Нику единственно верным способом существования. Повсюду, на стенах и даже на полу, теснились наброски, на широком подоконнике вечно не хватало места из-за колючих кактусов в разнокалиберных горшках, а в воздухе застыл стойкий, почти родной аромат льняного масла, терпентина и свежемолотых кофейных зерен.
Ник стоял у мольберта, сосредоточенно перебрасывая испачканную кисть из левой руки в правую. Эта редкая способность — амбидекстрия — всегда была его тайным преимуществом. Он одинаково уверенно владел обеими руками, что позволяло ему работать часами без перерыва: когда правая рука уставала от кропотливой, детальной прорисовки тонких линий, левая подхватывала эстафету, нанося широкие, смелые мазки. Сейчас он работал с густым индиго, пытаясь поймать тот самый трудноуловимый оттенок вечерних сумерек, который он мельком увидел в глазах холодного незнакомца из экономического корпуса.
— Глупости какие-то, — прошептал он сам себе, раздраженно откладывая кисть на заляпанную палитру.
Его рост в сто восемьдесят сантиметров — удачное наследство от отца-британца — позволял ему без труда доставать до самых верхних полок на кухне, где в жестяных банках хранились его сокровища: запасы элитного кофе. Засыпав горсть зерен в старую ручную кофемолку, он прислушался к её бодрому, ритмичному урчанию. Ник давно привык к тишине этой квартиры и даже полюбил её. Его родители — мама, утонченная и эмоциональная американка, и отец, внешне чопорный, но обладающий бесконечным запасом доброты британец, — сейчас находились в Европе, работая над масштабным архитектурным проектом. Они всегда поощряли его тягу к прекрасному: свои первые масляные краски он получил в подарок в пять лет, а к двадцати двум годам уже свободно владел тремя языками. Переключаться с английского на французский или итальянский для него было так же естественно, как менять палитру цветов в зависимости от освещения.
Несмотря на возможность жить в Лондоне или Нью-Йорке под крылом родителей, Ник выбрал этот город и эту мансарду. Ему отчаянно нужно было найти свой собственный «цвет», не смешанный с авторитетом и достижениями семьи.
Телефон на столе внезапно пискнул — пришло сообщение от Элен: «Закажи пиццу с пепперони и сет суши с лососем, я буду через 10 минут. И не смей прятать скетчбук, я всё равно его найду!»
Ник невольно улыбнулся. Элен была единственным человеком, который знал о его хронических неудачах на личном фронте. Отношения у Ника никогда не складывались в ровную линию: девушки быстро уставали от его привычки пропадать в мастерской сутками и забывать о свиданиях, а парни... с ними всё было ещё сложнее. Он всегда чувствовал себя «человеком между мирами», словно персонаж его любимых фантастических фильмов, застрявший в пространственном разломе между реальностью и воображением.
Через полчаса они уже сидели прямо на полу на старом туркменском ковре, окруженные коробками с едой. Ник с аппетитом расправился с суши, но его взгляд то и дело возвращался к недоеденному хот-догу — его тайной страсти, которую он ставил наравне с тако и острой уличной едой.
— Так что там с тем парнем, Каем? — Элен прищурилась, методично пережевывая пиццу и не сводя с друга испытующего взгляда. — Весь художественный факультет только об этом и гудит. Ты хоть понимаешь, что он из тех самых Эренфростов? Говорят, у него вместо сердца — навороченный калькулятор, а в венах течет жидкий азот вместо крови.
— Он просто... другой, — Ник задумчиво вертел в руках бамбуковые палочки, глядя в пустоту. — Знаешь, когда я столкнулся с ним, у меня возникло очень странное ощущение. Как будто он заперт внутри собственного тела. Словно он — бесценная, невероятно дорогая картина в музее, которую зачем-то закрыли толстым пуленепробиваемым стеклом. Ты видишь величие, видишь красоту, но чувствуешь только холодную преграду. Это величественно, Элен, но абсолютно мертво.
— И ты, наш великий спаситель заблудших душ, конечно же, хочешь это стекло разбить? — Элен лукаво улыбнулась, подтолкнув его плечом.
— Я хочу его нарисовать, — поправил Ник, хотя внутри, в районе солнечного сплетения, что-то предательски и ощутимо ёкнуло. — Хочу увидеть его настоящим. Без этого его бронированного панциря из дорогого сукна и фамильной гордости.
Когда подруга наконец ушла, оставив после себя запах пиццы и шлейф веселья, Ник включил плейлист с мягким инди-роком и подошел к окну. Ночной город мерцал миллионами огней, похожий на рассыпанный по черному бархату бисер. Он снова вспомнил этот ледяной взгляд синих глаз и то короткое мгновение, когда в них отразилось искреннее, человеческое замешательство. Кай Эренфрост был сложной загадкой, математическим уравнением с множеством неизвестных, которое, казалось, не имело решения. Но Ник всегда питал слабость к самым сложным задачам.
Он взял чистый лист плотной бумаги и быстрым, уверенным движением левой руки набросал острый, почти агрессивный контур скул.
«Смотри, куда идешь», — вновь прозвучал в его голове этот низкий, лишенный интонаций голос.
— Я-то смотрю, — тихо ответил Ник пустой комнате, заштриховывая тень под воображаемым подбородком. — А вот видишь ли ты хоть что-то, Кай, кроме своих бесконечных цифр и графиков?
Он еще не знал, что завтрашний день столкнет их в месте, где цифры и искусство вынуждены будут заговорить на одном языке.