Под знаком белого змея

55 лет назад.

Дом, выстроенный из тёмного, почти чёрного дерева, сотрясался от криков. Воздух в тесной спальне был густым, спёртым, пахнущим потом, кровью и дымом от тлеющих в камине трав.

На широкой деревянной кровати, на простынях, уже пропитанных влагой, лежала девушка. Ей было шестнадцать. Её лицо было искажено гримасой нечеловеческого напряжения. Волосы, тёмные и густые, прилипли ко лбу и вискам. Она тужилась, вцепившись в складки простыни, её костяшки были белыми.

— Ещё немного, дитя моё, ещё чуть-чуть, — причитала её мать, Элва, женщина с усталым, добрым лицом, на котором сейчас отражалась вся боль дочери. Она крепко держала дочь за ноги, направляя её усилия. — Тужься. Собери всю свою силу. Вот так. Видишь? Уже почти. Ещё один раз, солнышко, ещё один хороший, сильный раз.

Её голос дрожал, пытаясь быть опорой, но в нём слышалось то же самое смятение и страх. У двери неподвижно стоял отец — Кассиан. Высокий, суровый мужчина с сединой в тёмных волосах и лицом, высеченным из гранита. Он не произносил ни слова. Его руки были сжаты за спиной, а взгляд, тяжёлый и неумолимый, был прикован не к лицу дочери, а к тому месту, где должна была появиться новая жизнь. В его глазах не было отцовской тревоги — только холодная, оценочная строгость и... ожидание. Ожидание того, что должно было оправдать или окончательно разрушить хрупкий статус их семьи в этой закрытой, древней общине.

Две молодые служанки, сами бледные от страха и происходящего, суетились у очага и со стерильными полотнами. Их взгляды украдкой скользили по отцу, полные суеверного ужаса.

И наконец, после последнего, раздирающего горло крика, в комнате раздался новый звук — слабый, хриплый, живой. Плач.

Элва, рыдая от облегчения и новой волны горя, приняла скользкое тельце. Она быстро, с дрожащими руками, обтерла его, завернула в мягкое, тёплое полотно и подняла к свету от камина. Её глаза, полные слёз, изучили крошечное личико, пальчики, всё существо этого нового человека.

— Это девочка, — прошептала она, и в её голосе прозвучало не радостное известие, а приговор. — У тебя родилась дочь, Верити.

Слова повисли в воздухе.

Девочка.

Верити, измождённая, вся в поту и крови, медленно повернула голову. Её взгляд, затуманенный болью, нашёл мать, потом — свёрток в её руках. И наконец — остановился на отце. Кассиан не изменился в лице. Но в его глазах что-то погасло. Последняя искра надежды, что, возможно, всё обойдётся, что рождение наследника мужского пола как-то сгладит «позор», испарилась. Осталась только ледяная, безжалостная реальность.

— Девочка? — голос Верити прозвучал хрипло, чужим, полным не веры, а оцепенения. Она смотрела на отца, ища в его каменном лице хоть каплю чего-то человеческого — жалости, понимания, хотя бы разочарования, в котором была бы доля отцовской любви. Но там была только стена.

— Мама, — выдохнула она, и в этом слове была вся её сломленная воля, вся её мольба. Она протянула слабые, дрожащие руки. — Прошу. Дай мне её. Дай мне её подержать. Хоть раз.

Элва, вся в слезах, сделала шаг к дочери, её материнское сердце разрывалось. Она хотела вложить этот тёплый, живой комочек в объятия её создательницы. Это было её право. Её святое, природное право.

Но её остановил голос.

— Женщина. Что ты делаешь?

Элва замерла на полпути, как побитая собака. Она посмотрела на мужа, и в её глазах была давно привычное, горькое смирение и страх — не за себя, а за дочь, за эту новорожденную. Медленно, с трудом отрывая взгляд от Верити, она повернулась и пошла к Кассиану, отдавая ему свёрток.

— Пожалуйста, — зашептала Верити, и её шёпот стал громче, настойчивее, полным ужаса. — Пожалуйста, отец. Дай мне её... хоть раз прикоснуться. Хоть один раз посмотреть ей в глаза. Узнать, какого они цвета. Она же моя... она же моя кровь, моя плоть...

— Даже не думай об этом, — отрезал мужчина, принимая ребёнка так, будто это был неодушевлённый предмет. Его пальцы даже не прикоснулись к щечке младенца. — Ты и так опозорила наш род. Не усугубляй позор сентиментальной глупостью. Её путь предопределён. Твой — тоже. Забудь.

И он развернулся, чтобы уйти. Унести её дочь. Навсегда.

— Отец, пожалуйста! — крик Верити вырвался из самой глубины её разорванной души. Она попыталась подняться на локтях, из последних сил потянуться к нему, но её тело, разбитое родами, предательски не слушалось.

Кассиан даже не оглянулся. Его шаги, тяжёлые и размеренные, затихли в коридоре. За ним захлопнулась дверь.

— Нет... Нет, нет, Нет! — девушка забилась в истерике, пытаясь сползти с кровати, чтобы догнать, чтобы отнять, чтобы... Сделать что угодно. Но её мать бросилась к ней и крепко, изо всех сил, обхватила её, прижав к себе.

— Нет, Верити, нет! Не двигайся! Так нужно! — Элва рыдала, её слёзы капали на волосы дочери. — Так будет лучше... для неё. Поверь мне. Для неё будет лучше. У неё будет шанс. Другой шанс.

— Нет, мама, пожалуйста... — Верити рыдала, уткнувшись лицом в материнское плечо.

Она не боролась больше. В ней не осталось сил. Была только всепоглощающая, немая агония потери. Она обнимала мать, вцепившись в неё, как в последний спасительный обломок в бушующем море, но этот обломок тоже тонул в том же море слёз и бессилия.

— Отпусти её, дитя моё, отпусти, — шептала Элва, гладя её по голове, но её слова были пустыми. Отпустить? Как можно было отпустить то, что было вырвано из самых недр твоего существа? — Такова воля общины. Такова воля нашего долга. Ты должна быть сильной. Ты должна... забыть.

Но Верити не могла забыть. Она могла только чувствовать, как в её опустевших, ноющих руках навсегда остаётся призрачный вес дочери, которую она так и не успела обнять. Как в ушах навсегда застревал её первый, единственный услышанный крик. Эта пустота и этот звук стали её клятвой, её вечным проклятием и тем тлеющим углём, который однажды, через десятилетия, даст начало новому, ещё более страшному пламени. В тот день родилась не только девочка, чью судьбу она не знала. В тот день родилась та Верити, что будет стоять спустя десятилетия в другой каменной комнате, смотря на муки своего сына, и будет знать цену «долга» и «традиции» — цену, заплаченную материнским сердцем, разбитым навсегда.

***

Мысли в голове Эйлис кружились не как привычный хаос боли и вины, а с новой, холодной, стратегической ясностью. Она сидела на краю своей койки, слушая, как за стенами гудит жизнь Аретии, и прокручивала в голове обрывки разговоров.

Бреннан думает, что вейнители сконцентрировались на движении вверх по течению Стоунвотер. Река Стоунвотер, каменная артерия Поромиэля. Они не разбегаются хаотично. Они методично, как раковая опухоль, расползаются по магическим линиям силы, высасывая жизнь из земли. И у них есть шесть месяцев. Всего полгода. Шесть оборотов луны, пока они не переварят накопленную мощь, не уплотнят свои ряды и не обрушатся всей своей чёрной массой на последний серьёзный бастион — на Наварру. На её дом. На стену, за которой прячется Матти.

Но Ассамблею эта версия событий вряд ли устроит. Эти тайные правители Аретии, судя по их лицам, мыслили иными категориями. Их мир — это тени, интриги, тонкое балансирование на лезвии. Шесть месяцев — это не срок для подготовки к войне. Это срок для подготовки к новой сделке, к переговорам, к поиску способа откупиться или перенаправить удар. Их город выжил благодаря скрытности и компромиссу. Они будут искать компромисс и сейчас, даже если на кону — всё.

Судя по общей тенденции, они движутся на северо-запад, к Наварре. Это был железный, неумолимый вектор. Рессон был лишь случайным, кровавым отклонением — возможно, из-за неё, из-за её силы, которая сработала как магнит. Но основная масса, основная угроза ползла прямо к границе. К той самой линии, которую генералы и сенаторы десятилетиями объявляли неприступной.

И тут в её мыслях возникала фигура генерала Мельгрена и ему подобных. Он считает, что чары более чем надежны. Вера в нерушимость стен стала новой религией Наварры. Признать слабость чар — значит признать крах всей системы, всего мифа о превосходстве и безопасности. Это страшнее любого врага. И не стоит предупреждать население об опасности. Потому что напуганный человек — это человек, который задаёт вопросы. Который сомневается. Который может взглянуть на тех, кого объявили предателями — на Фена Риорсона, на Ксейдена, на саму Аретию — и увидеть в них не изгоев, а тех, кто попытался предупредить. Кто увидел угрозу первым.

Восстание Фена показало руководству, что гораздо проще контролировать счастливых людей, чем недовольных или — того хуже — напуганных. Урок был усвоен железом и огнём. Лучше сладкая ложь, питающая покой, чем горькая правда, рождающая панику. Они построили не просто королевство. Они построили иллюзию, и теперь охраняли её пуще жизни.

И всё же им удаётся скрывать правду. Пока. Пока руины далеко, а крики не долетают через горы. Пока можно списать Рессон на «трагический инцидент с драконами» или на стычку с «дикими рейдерами». Пока есть такие, как Ксейден и его люди, которые берут на себя роль громоотвода, козлов отпущения, на которых можно свалить любой провал.

Но в мыслях Эйлис прозвучал безжалостный, логичный вывод, от которого похолодела кровь: Слухи будут распространяться тем быстрее, чем вейнители ближе к границе. Нельзя скрыть приближение бури, когда с неба уже падают первые тяжёлые капли. Нельзя убедить людей, что за стеной тихо, когда с той стороны доносится скрежет брони и леденящий душу вой.

Всю правду не получится скрыть. Рано или поздно треснет сама стена иллюзий. Кто-то из патруля не вернётся. Кто-то из пограничных деревень увидит тень, ползущую по лесу. Кто-то услышит тот самый звук, от которого стынет в жилах кровь.

Кто-то увидит их. Должен увидеть.

Шесть месяцев. Не время для сомнений и распрей в Ассамблее. Не время для игр в молчанку с Басгиатом. Это время, чтобы готовиться. Чтобы искать слабые места не только в стенах, но и в себе. Чтобы понять, наконец, кто она и что за силу она в себе носит. Потому что когда тень перевалит через горы, выбор будет прост: спрятаться за иллюзией и погибнуть вместе с ней. Или встать лицом к лицу с тьмой — с помощью древнего дракона, с помощью друзей, с помощью этой странной, неотфильтрованной мощи, которая могла как разрушать, так и, возможно... чувствовать. Чувствовать приближение врага. Чувствовать слабые места в его рядах. Чувствовать правду, спрятанную под слоями лжи.

Эйлис подняла голову и посмотрела на свою руку, где серебристый узор поблёскивал в полумраке. Она больше не была просто мстящей сестрой. Она была точкой пересечения. Точкой, где сходились линии лжи Наварры, отчаяния Аретии, тайн её отца и надвигающейся с Востока тени. И тикающие часы отсчитывали не месяцы до её мести. Они отсчитывали время до того, как ей придётся решать — что она сделает с этой своей уникальной, страшной позицией, когда пробьет последний час.

***

До вылета оставался один день — двадцать четыре часа неопределённости перед возвращением в пасть льва, в Басгиат. Эйлис не могла сидеть в четырёх стенах. Её тело, оправившееся от ран благодаря Бреннану, требовало движения, а разум — отвлечения от тикающих мыслей о шести месяцах и надвигающейся тени.

Она и Имоджен нашли тренировочную площадку на одном из нижних ярусов Аретии — открытый каменный двор, окружённый колоннами. Здесь царила пустота и тишина. Имоджен, с её всегдашней практичной прямотой, заявила, что Эйлис «просидела слишком долго и размякла», и её нужно «вернуть в боевое состояние». На самом деле, оба они понимали: это был повод выбить из себя адреналин и страх, заменив их знакомой, физической болью.

Они сражались врукопашную, без оружия, только ловкость против силы, упругость мускулов против жёсткой техники. Имоджен была как ртуть — быстрая, точная, её удавы ног и локтей находили слабые места в защите, заставляя Эйлис отступать. Но Эйлис, благодаря своим природным данным и той странной, обострённой связи с собственным телом, что дала ей сила Фьерн, училась быстро. Она пропускала удар, поглощала его напряжение, и отвечала — не изящно, но мощно, с грубой, животной эффективностью.

В один из моментов, поймав Имоджен на короткой финте, Хейз резко вошла в её защиту, захватила за руку и бедро и, используя импульс, чётко и жёстко опрокинула её на спину на маты. За мгновение Эйлис оказалась сверху, её колено прижало руку Имоджен, а сжатый кулак замер в сантиметре от её лица.

Кардуло не сопротивлялась. Она просто подняла свободную руку, демонстративно похлопав ладонью по полу рядом со своей головой — жест капитуляции.

— Неплохо, — выдохнула она, не моргнув глазом. — Движение чистое. Но, раз уж прижала — добивай. Не останавливайся на полпути.

Эйлис замерла, её дыхание было тяжёлым и частым. Она медленно отвела кулак, откатилась в сторону и опустилась на корточки, упираясь локтями в колени. Пот стекал по её спине и вискам.

— Хочешь полноценный бой? — спросила она, не поднимая головы.

— Я хочу, чтобы ты перестала сдерживаться, Эйлис, — твёрдо ответила Имоджен, поднимаясь и отряхиваясь. — Ты держишь себя на коротком поводке. Это видно в каждом движении.

— Не хочу тебя покалечить, — просто сказала Хейз.

Имоджен вздохнула, и на её обычно невозмутимом лице появилось редкое выражение — не раздражения, а укоризны и... понимания.

— Ты и не покалечишь, если будешь контролировать силу, а не просто сжимать её в кулак внутри себя, — парировала она. — Но ты даже пытаться не хочешь. Я это вижу.

— Не хочу, — подтвердила Хейз, наконец подняв на неё взгляд. Её глаза были тёмными от тени, но в них горел знакомый, лихорадочный огонь. — Потому что у меня такое чувство, будто я постоянно хожу по краю пропасти. Один неверный шаг, одна выпущенная эмоция... — она резко встряхнула головой, сбрасывая со лба влажные пряди. — Я не знаю, что тогда будет. Я боюсь узнать.

Она встала, её мышцы ныли от напряжения, но это была хорошая, простая боль.

— Слушай, — начала Кардуло, подходя ближе. — Мы с тобой, все мы, только что прошли через нашу первую настоящую, кровавую мясорубку. Ад, где режут по-настоящему. И это чертовски несправедливо. Это больно. Это оставляет шрамы, которые не видно. Но ты не можешь просто взять все эти чувства — страх, ярость, вину — и запереть их в самой дальней комнате своего сознания, надеясь, что они задохнутся. Ты этого не переживёшь. Они либо взорвут тебя изнутри, либо вырвутся наружу в самый неподходящий момент, когда ты будешь меньше всего этого ждать.

«Она права, Искра, — в сознании Эйлис, тихо, но ясно, прозвучал голос Фьерн. — Боль, которую не выпускают, превращается в яд. Страх, который не признают, становится тюрьмой. Ты — не каменная глыба. Ты — живое существо. И даже леднику иногда нужно дать треснуть, чтобы сбросить накопившееся давление. Слушай её».

— И что же мне остаётся делать? — спросила Эйлис, и в её голосе прозвучала беспомощность, которую она редко позволяла себе показывать. — Выплеснуть всё здесь? На тебе?

— Мы уже говорили об этом. Контроль, — повторила Имоджен, как мантру. — Но контроль — это не подавление. Это — управление. Окунись в свои нервы, в свои эмоции. Позволь себе их почувствовать — весь этот ужас, весь этот гнев. А потом... используй их. Как топливо. Как дополнительное измерение в бою. Для своей выгоды.

— Я не знаю, как, — Хейз покачала головой, её взгляд уставился куда-то в пустоту между колонн. — Мои чувства... они очень тёмные, Имоджен. В них слишком много ненависти, слишком много боли. Я боюсь, что если я хоть на миг ослаблю хватку, я... я сорвусь с катушек. И превращу кого-нибудь в прах. Снова.

— Попробуй, — настойчиво, но без давления, сказала Кардуло. Она сделала шаг назад, принимая боевую стойку. — Прямо сейчас. Сосредоточься не на том, чтобы не ударить меня. Сосредоточься на том, чтобы направить удар точно. Я обещаю, ты меня не превратишь в пыль. Я крепче, чем кажусь.

Эйлис покачала головой, всё ещё сопротивляясь, её кулаки сжались так, что побелели костяшки. Но в этот момент с другой стороны двора, у входа в колоннаду, раздался спокойный, низкий мужской голос:

— Возможно, Эйлис стоит сегодня отдохнуть, Кардуло. У неё был не самый простой день.

Обе девушки резко обернулись. В арке стоял Риорсон. Он был в простой чёрной одежде, и его фигура казалась ещё более аскетичной и вытянутой на фоне тёмного камня. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась усталость и та самая «тяжесть», которую Эйлис начала в нём замечать.

Имоджен закатила глаза с выражением, ясно говорившим «опять ты со своими лидерскими замашками».

— Тренировки — не групповые занятия по психологии с обязательным посещением, командир, — сухо парировала она. — Мы разминаемся.

— Да, — согласился Ксейден, не сдвигаясь с места. Он скрестил руки на груди. — Я это вижу. Но я пришёл не вмешиваться в тренировку. Я пришёл поговорить с Хейз. Перед вылетом. Наедине.

Имоджен задержалась на мгновение, её взгляд скользнул от Эйлис к Ксейдену и обратно, словно взвешивая что-то. Затем она просто кивнула — коротко, почти незаметно — и развернулась.

Они остались одни. Эйлис чувствовала, как пот на её спине и висках быстро остывает, вызывая лёгкую дрожь. Она не смотрела на Ксейдена, уставившись на свои сбитые костяшки, но чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий.

— Имоджен не совсем права, — наконец произнёс Риорсон. Его голос прозвучал в тишине негромко, но с той самой металлической чёткостью, которая заставляла внутренне сжиматься. — Но и не совсем ошибается. Контроль — не в сдерживании. Он в направлении. Но чтобы направить поток, нужно знать его силу. А ты... ты до сих пор боишься измерить глубину своего собственного.

Он сделал несколько медленных шагов по периметру двора, не приближаясь, но и не отдаляясь, как хищник, описывающий круг.

— В Рессоне, — он остановился и посмотрел прямо на неё, — у тебя был выбор. Вейнитель целился в Сгаэль. У тебя была сила, чтобы остановить его клинок. И ты это сделала.

Эйлис подняла на него глаза.

— Отказ стать убийцей — это одно. Активное решение защитить существо, которое отняло у тебя самое дорогое... это другое. И оно требует объяснения. От тебя самой, в первую очередь. В тот миг, когда ты направила его же оружие против него, у тебя не было времени на размышления. Был только инстинкт. Инстинкт всадника. Инстинкт защитить своего... — он запнулся, подбирая слово, — ...своего соратника. Несмотря на всё.

— Она не мой соратник, — резко сказала Хейз. — Она — убийца. Твой дракон. И твоё проклятие, как ты сам сказал.

— Да, — согласился он без тени колебаний. — Она — и то, и другое. И моя ответственность. Ты спасла не её. Ты спасла меня от необходимости выбирать между тем, чтобы потерять часть своей души, и тем, чтобы наблюдать, как её разрывают на куски у меня на глазах. Ты взяла этот выбор на себя. И выбрала... жизнь. Даже её, исковерканную, отравленную жизнь.

Он подошёл ближе, наконец сократив дистанцию. Теперь она видела мельчайшие детали его лица: глубокие тени под глазами, тонкую сеть морщин у их уголков, жёсткую линию сжатых губ, шрам.

— Почему, Эйлис? После всего, что она сделала. После всей твоей ненависти ко мне, к моему роду, к самой идее, что мы можем быть хоть в чём-то правы.

Эйлис отвернулась, её взгляд снова устремился в пустоту между колонн.

— Потому что... потому что в тот миг я увидела не дракона. Я увидела ее уязвимость. — Слова давались с трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины, где они были спрятаны под слоями гнева. — Я увидела, как когтистая лапа инстинктивно вздрагивает, почуяв опасность сзади. Как в её глазах, когда она обернулась, мелькнуло чистое, животное осознание угрозы. Как у Брендона в последний миг, наверное, было. И я... я не могла. Дать кому-то ещё почувствовать это. Даже ей. Особенно — ей. Потому что если бы я позволила этому случиться... я стала бы точно такой же, как тот, кто отдал приказ убить моего брата. Холодным расчётливым палачом, для которого цель оправдывает любые средства.

Она обернулась к нему, и в её глазах, наконец, вспыхнул огонь — не ярости, а мучительной, выстраданной ясности.

— Ты говорил о выборе способа борьбы. И в тот миг... это был мой шанс не пойти по пути твоего отца. По пути, который привёл тебя и Сгаэль к этому взаимному проклятию.

Ксейден слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз что-то дрогнуло — сложная смесь боли, признательности и какого-то нового, тяжелого уважения.

— Ты оказалась сильнее, — тихо сказал он. — Сильнее жажды мести. Сильнее ненависти. Сильнее даже инстинкта самосохранения, который должен был кричать тебе, чтобы ты воспользовалась шансом. Ты увидела в Сгаэль не монстра, а... звено в цепи. И прервала цикл.

— Это не делает меня героем, — прошептала Эйлис, снова опуская голову. — Это только усложняет всё. Теперь я должна жить с тем, что спасла убийцу своего брата. И не знаю, как с этим быть.

— Никто не знает, как жить с такими вещами, — голос Риорсона прозвучал устало, но без тени жалости к себе. — Мы просто... живём. Несем этот груз. Я ношу груз приказов моего отца и той цены, которую заплатили другие. Ты теперь будешь нести груз своего милосердия. И твоя сила... она родилась не только из разрушения, Эйлис. В тот миг, когда ты выбрал защиту, даже такую нелепую и болезненную... в тебе проявилось нечто иное. Ты почувствовала связь между мной и Сгаэль, даже искажённую и отравленную, и не позволила её разорвать. Это очень древняя и очень опасная сила.

Он сделал шаг назад, словно давая ей пространство осмыслить его слова.

— Завтра мы летим обратно. В мир, где тебя будут считать либо героем, либо чудовищем, либо и тем, и другим одновременно. Где вопросы о твоей силе будут сыпаться как град. Где Карр и ему подобные будут жаждать прибрать тебя к рукам или уничтожить. Тебе нужно найти свой якорь. Не в мести. Не в слепом повиновении. И даже не в силе Фьерн. В чём-то другом. В том, что заставило тебя опустить кулак сегодня с Имоджен. И в том, что заставило поднять руку, чтобы защитить Сгаэль. В этом — твоя настоящая мощь. И твоя главная уязвимость.

Ксейден развернулся, чтобы уйти, но задержался. Он стоял, вполоборота.

— Этот выбор... этот выбор я никогда не смогу отплатить тебе. Но я должен его признать. Я... я уважаю тебя за него, Хейз. За этот акт безумия, который был единственно правильным решением в тот адский миг.

Он обернулся к ней полностью, и в его глазах не было ни льда, ни маски командира. Была только сложная, тяжёлая смесь благодарности и той самой ответственности, о которой он говорил. И ещё — тень стыда, может быть, за то, что сам он на её месте вряд ли смог бы на это решиться.

— Спасибо, — произнёс он, и это простое слово прозвучало с такой невероятной весомостью, будто он вложил в него всё — и вину за Брендона, и груз своего проклятия, и признание её невероятной, чудовищной человечности. — Спасибо за моего дракона. За её жизнь. За то, что не дала мне потерять её. И за то, что показала мне, что даже в самой безнадёжной связи может быть место не только для разрушения.

И тогда он сделал нечто совершенно немыслимое. Он вытянул вперёд правую руку для рукопожатия.

Мысли Эйлис в эту секунду промчались вихрем.

За то, что я спасла ту, что убила Брендона. Это извращение. Это насмешка над всем, за что я боролась.

Но он не лжёт. В его глазах нет лжи. Только эта вывернутая наизнанку правда.

Брендон... простишь ли ты меня за это? За то, что я протяну руку тому, чей отец и чей дракон отняли тебя? Или ты бы понял? Понял, что я пытаюсь разорвать этот порочный круг, в который попали все мы?

Она смотрела на его протянутую руку. На ладонь, покрытую шрамами и мозолями, на длинные, сильные пальцы. Эта рука вела их в бой, заключала тайные сделки, держала бразды правления в этом городе-призраке. И сейчас она дрожала — едва заметно, но дрожала — от напряжения и от этого невероятного акта уязвимости.

Фьерн в её сознании молчала, но Эйлис чувствовала от драконихи не осуждение, а... выжидательное внимание. Древний разум наблюдал, как её Искра будет решать эту, чисто человеческую, дилемму.

Эйлис медленно выдохнула. Она подняла свою руку. Та самая рука, что только что была сжата в кулак над Имоджен. Та самая рука, из которой вырывалась сила, стирающая города. Теперь она была просто рукой. Покрытой свежими царапинами, со слабым серебристым отсветом под кожей на запястье.

Она не думала больше. Мыслительный процесс закончился. Осталось только решение, созревшее где-то в глубине, за пределами ненависти и боли.

Она шагнула вперёд. И пожала его руку.

Его хватка была твёрдой, тёплой и... осторожной. Её рука в его ладони казалась меньше, но не слабее. Они оба только что построили этот мост. Хрупкий, шаткий, выстроенный над бездной взаимных обид и крови, но — мост. Мост между прошлым, которое нельзя изменить, и будущим, в котором, возможно, можно будет сражаться не только против чего-то, но и за что-то. Хотя бы за то, чтобы не уподобляться тьме, которую они пытались одолеть.

Длилось это всего пару секунд. Затем он кивнул — один резкий, короткий кивок — и отпустил её руку.

Не сказав больше ни слова, Ксейден развернулся и ушёл, растворившись в тёмном проёме арки. Эйлис стояла одна посреди двора, сжимая и разжимая ладонь, на которой ещё чувствовалось тепло его руки.

***

Лётное поле Басгиата погружалось в предрассветный сумрак, когда они приблизились к нему, стараясь остаться невидимыми на фоне тёмных горных склонов. Воздух был прохладен и неподвижен, лишь редкие порывы ветра шевелили траву на краю обрыва. Их отряд двигался в тишине, каждый нерв был натянут, словно струна.

«Всё это может оказаться бесполезным, если нас заметят при посадке», — мысленно отметила Фьернхель. Её мощные крылья, несмотря на долгий перелёт из Аретии, работали чётко и ритмично, разрезая разрежённый воздух на высоте.

«Я до сих пор не понимаю, почему Эмпирей согласился на союз с людьми. Зная, что теперь придётся охранять потомство не только от грифонов, но и от тех, кому мы, по идее, доверяем».

«Это хрупкое равновесие, основанное на взаимной выгоде и страхе, — ответила Дневная Фурия, её внутренний голос звучал спокойно, но с налётом древней усталости. — Шесть столетий назад первые всадники пришли к нам отчаянными, их народ погибал. Первый Эмпирей согласился на связь, чтобы защитить свои выводки от вейнителей — угрозы, против которой наши когти и чешуя были бессильны. Но честности не было ни с одной стороны. Люди и драконы использовали друг друга, и это знание отравляло союз с самого начала».

Эйлис задумалась.

«Мы на подходе. Готовься, Искра», — предупредила Фьерн, и Эйлис не только мысленно, но и физически почувствовала, как могучие мышцы дракона под ней напряглись, сгруппировались, готовясь к точному, рискованному манёвру снижения.

Фурия плавно, почти грациозно наклонила огромное тело, крылья замерли в специфическом угле, и они начали стремительное, контролируемое снижение. Эйлис инстинктивно подала корпус вперёд, её собственные мышцы горели и ныли от долгих часов, проведённых в почти неподвижности седла, но это чувство — невесомости полёта, абсолютной свободы в трёхмерном пространстве и ледяного, стремительного ветра, бьющего в лицо, заставляющего глаза слезиться, — было тем, ради чего она сделала свой выбор. Она ни за что в мире не променяла бы это ощущение на тихую, безопасную жизнь.

Дракон нырнул в узкий каньон, огибая скалистый выступ, и перед ними открылось знакомое лётное поле — пустынное и тихое в предрассветной мгле.

«По-прежнему пусто. Слишком пусто», — констатировала Фьерн, и в её мысленном голосе прозвучала лёгкая, но отчётливая нота настороженности.

«Ох. Это будет долгий год», — мысленно вздохнула девушка, чувствуя, как желудок сжался от тревоги. Она проверила крепление ножен на бедре и глубоко вдохнула, готовясь к тому, что их ноги вновь коснутся земли Басгиата — уже не как дома, а как поля предстоящей битвы, где врагами могут оказаться те, кого они когда-то считали наставниками и союзниками.

Ощущение невесомости сменилось лёгким толчком, когда Фурия вышла в горизонтальный полёт над самой землёй.

«Я сделаю облёт периметра».

«Тебе нужен отдых», — возразила Эйлис.

«Отдыха не будет, если вас решат казнить, — сухо парировала дракониха, и в её мысленном голосе прозвучала редкая, но отчётливая нотка беспокойства. — Позови, если что-то пойдёт не так. Хоть на миг заподозришь неладное».

«Всё будет так, как мы договорились, — попыталась убедить её Эйлис, больше надеясь на это, чем веря. — Мы справимся».

«Держись крепче», — было единственным ответом.

Земля стремительно приближалась. Эйлис нащупала пряжку страховочного ремня, дрожащими пальцами расстегнула её. Фьернхель взмахнула крыльями, гася скорость, и коснулась земли с лёгким, почти неслышным стуком. Несмотря на плавность посадки, инерция толкнула Эйлис вперёд, и она на мгновение вжалась в седло, прежде чем окончательно освободиться от ремней.

С грацией, отточенной сотнями тренировок, она спрыгнула на твёрдую, утоптанную землю, её сапоги глухо стукнули по грунту. Прежде чем Фьерн успела отойти, Эйлис сделала шаг вперёд и остановилась прямо перед огромной, склонённой головой драконихи.

— Подожди, — тихо сказала она вслух.

Фьерн замерла, её огромный глаз был на уровне лица девушки. Хейз подняла руку и мягко положила ладонь на прохладную, шершавую чешую между ноздрями дракона.

«Есть кое-что, что нужно сделать сейчас, — мысль Фьерн прозвучала в её сознании твёрдо, без колебаний. Эйлис почувствовала, как взгляд драконихи скользнул куда-то за её спину. — С Аэтосом. Он опасен. Его лояльность отцу может стоить нам всем жизни, если он разболтает лишнее до того, как мы предстанем перед командованием».

Эйлис медленно обернулась, следуя направлению мысленного взгляда Фьерн. Даин стоял рядом со своим драконом, Кэт. Его движения были резкими, нервными.

«Вот чёрт», — мысленно выругалась девушка, понимая намерение Фьерн.

Дневная Фурия беззвучно развернулась и медленно, с невозмутимым, но неоспоримым величием, направилась к красному дракону Даина. Её поступь была тяжёлой и неспешной, каждый шаг отдавался глухим стуком по земле. Воздух вокруг словно сгустился.

Ридок и Мина, заметив движение, тут же подошли к подруге.

— Что происходит? — тихо спросил Ридок, его глаза сузились, следя за приближением белого гиганта к значительно меньшему Кэт.

— Профилактика, — так же тихо ответила Эйлис, не отводя взгляда.

Фьернхель остановилась в нескольких шагах от дракона. Кэт, почуяв приближение древнего и могущественного сородича, беспокойно переступила с ноги на ногу и издала тихое, почти робкое рычание. Аэтос замер, его лицо побледнело.

Никто не слышал слов — если они и были. Это был разговор на уровне, недоступном человеческому восприятию. Но все видели, как Кэт вдруг прижала уши, опустила голову и отступила на шаг назад. Ее огромное тело дрогнуло. Даин вскрикнул, схватившись за виски, и пошатнулся, будто физически ощутил давление чужой, неумолимой воли. Его глаза расширились от ужаса и боли. Он уставился на Фьерн, потом на Эйлис, и в его взгляде читалось нечто большее, чем страх — леденящее осознание собственной ничтожности перед силой, которую он не мог даже понять.

Фьернхель не издала ни звука. Она лишь ещё на мгновение задержала на Аэтосе свой ледяной, всевидящий взгляд, а затем плавно развернулась и вернулась к Эйлис.

Девушка вздохнула, снова положив руку на морду драконихи. Теперь её прикосновение было благодарным.

— Знаешь, я никогда бы не подумала, что Дневная Фурия выберет себе всадницей такую... неопытную первогодку, — сказала она вслух, лёгкая улыбка тронула её губы.

Фьернхель фыркнула, тёплый воздух овеял лицо девушки.

«Мой выбор не был основан на опыте, Искра. Он был основан на потенциале. На той искре, что горела в тебе даже сквозь пелену ненависти и горя. На воле, которая отказывалась гнуться. Я не сожалею ни на мгновение».

Эйлис прикрыла глаза, прислонившись лбом к твёрдой чешуе. В этом жесте была вся её усталость, доверие и безмолвная благодарность.

— Спасибо, — прошептала она так тихо, что, возможно, только дракон и услышал.

Потом Фьернхель отступила, мощные мускулы её ног напряглись. С последним, прощальным взглядом, полным немой поддержки, она взмахнула крыльями, подняла в воздух клубы пыли и взмыла в постепенно светлеющее небо. Вслед за ней, один за другим, поднялись и остальные драконы, растворяясь в утренних сумерках.

В следующие минуты на землю спустилась тишина, нарушаемая только шелестом травы и далёким криком утренней птицы. Эйлис подняла лётные очки на лоб и расстегнула молнию на потрёпанной куртке. Даже в такую рань июльский воздух в Басгиате был тёплым и душным.

Первые лучи солнца, пробившись из-за горных вершин, окрасили небо в нежные оттенки лаванды и персика. Эйлис перевела дух и направилась к своим друзьям. Они сгрудились вместе, бледные и уставшие, но готовые к тому, что должно было произойти.

— Пошли, — просто сказал Ксейден, и группа тронулась в сторону от лётного поля.

Эйлис и Ридок невольно отдалились от остальных, шагая чуть впереди, по направлению к каменным ступеням, которые огибали Полосу и вели обратно в сердце квадранта. Ридок вдруг развернулся и пошёл спиной вперёд, глядя на Эйлис.

— Итак, — начал он, пытаясь придать голосу лёгкость, которая не удавалась. — Вернулись. С триумфом. Или с чем мы там вернулись?

Эйлис посмотрела на него, и углы её губ дрогнули.

— С правдой, которая, вероятно, никому не нужна. И с ярлыком мятежников, висящим на нас.

— Эй, зато вместе, — он ухмыльнулся, но в глазах не было привычного озорства, только серьёзность. — Это ведь главное, да? Что бы ни случилось там, наверху, — он кивнул в сторону Цитадели, — мы проходим через это вместе. Все. И... мы с тобой. Особенно.

Он замолчал, ища слова. Эйлис позволила себе слабую улыбку.

— «Особенно»? Ты становишься сентиментальным, Гамлин.

— Только когда дело касается тебя, Хейз, — он перестал пятиться и встал рядом с ней, их плечи почти соприкоснулись. — Всё это безумие... Аретия, вейнители, эта твоя сила... оно меняет всё. Но оно не изменило одного. Моих чувств к тебе.

Эйлис остановилась, глядя ему прямо в глаза. Утренний свет играл в его карих глазах.

— Ридок... мы идём на мероприятие, которое с высокой вероятностью превратится в суд, если не в немедленную казнь. А ты говоришь о чувствах.

— Поверь, я не шучу, — его голос стал тише, но твёрже. Когда они подошли к первой широкой ступени, он наконец развернулся лицом по направлению движения и начал спускаться первым, оглядываясь на неё через плечо. — Именно потому, что всё может рухнуть в любую секунду, это нужно сказать. Я не хочу сожалеть, что промолчал. Что не дал тебе знать, что ты — самое важное, что у меня есть в этом сумасшедшем мире. Даже важнее Аотрома, — он добавил с лёгкой, вымученной усмешкой. — Аотром, кстати, не против, чтобы я тебе это сказал. Он тоже считает тебя лучшей.

Они продолжили спуск, теперь шагая рядом. Девушка чувствовала, как её сердце бьётся чаще.

— Я тоже... не хочу сожалеть, — наконец сказала она, глядя на каменные плиты под ногами. — Всё так сложно, так запутано... но ты — моя якорная точка, Ридок. Когда мир рушится, я ищу твою руку.

Он без слов взял её руку в свою, пальцы переплелись. Его ладонь была тёплой и шершавой, полной мозолей от тренировок, но для Эйлис это было самое надёжное прикосновение на свете.

— Значит, договорились, — прошептал он. — Что бы ни случилось, мы держимся друг за друга. Не играем в героев-одиночек. А если придётся бежать... бежим вместе.

— Вместе, — кивнула Эйлис, сжимая его пальцы.

Теперь они поднимались по тропинке, ведущей прямо к квадранту. Солнце уже поднялось выше, заливая золотым светом серые стены Цитадели, чьи башни и зубцы вырастали из-за горного хребта перед ними. Они молчали, наслаждаясь этой короткой, хрупкой передышкой.

И тут тишину разорвал звук — глубокий, медленный, зловещий звон башенных колоколов Басгиата. Он плыл над горами, отзываясь эхом в ущельях, возвещая о наступлении часа. Последнего построения в этом учебном году. Их построения.

У них оставалось не более пятнадцати минут.

Они ускорили шаг и вскоре догнали остальных, которые уже собрались у входа в туннель, ведущий во внутренний двор квадранта. Лица у всех были напряжёнными, но решительными.

Ксейден обернулся к ним, его фигура в проёме туннеля казалась ещё более аскетичной и вытянутой.

— Всем понятно, что сейчас произойдёт?

Гаррик выпрямил спину, разминая шею.

— Мы готовы, — сказал он, и в его голосе не было страха, только холодная собранность.

Один за другим, остальные повторили его слова тихим, но твёрдым хором: «Готовы».

Вайолет, стоявшая рядом с бледным, но молчаливым Даином, резко вздернула подбородок, её глаза горели.

— Тогда давайте сделаем это. Покончим с этим.

Ксейден кивнул, коротко и резко. Его взгляд скользнул по каждому из них, задержавшись на Эйлис чуть дольше. Затем он развернулся и шагнул в тень туннеля.

Они последовали за ним, маленькая группа заговорщиков и выживших, входя в пасть льва, чтобы бросить вызов самой системе, которая их создала. Звон колоколов нарастал, торопя их, отсчитывая последние секунды перед тем, как всё начнется.

Туннель, ведущий во внутренний двор квадранта, был освещён призрачным сиянием магических огней, вмонтированных в каменные своды. Эйлис почувствовала, как её желудок сжался в ледяной узел, когда они пересекли незримую границу. Дверь на выходе была распахнута настежь, словно их ждали. Ридок нежно, но твёрдо прижал её к себе на мгновение, и она не сопротивлялась. У них были все шансы быть арестованными в ту же секунду, как они ступят на знакомую землю, или столкнуться с чем-то худшим, в зависимости от того, какая информация уже успела добраться сюда.

Внутри неё, под кожей, отозвалась знакомая вибрация. Сила дремала, но была наготове, пульсируя в такт учащённому сердцебиению, готовая вырваться, если на них набросятся. Однако, выйдя на мощёный камнем двор, они не увидели ни стражей, ни преподавателей. Пространство было пустынным и безмолвным, залитым утренним солнцем. У них оставалось считанные минуты до того, как оно заполнится шумной толпой кадетов, направляющихся на построение.

Первыми, кого они встретили, были всадники из Второго крыла. Они вываливались из дверей своего общежития с привычным высокомерным видом, их лица расплылись в самодовольных ухмылках при виде запоздалой группы.

— Смотри-ка, кто к нам пожаловал! — гаркнул один из них, парень с выгоревшими на солнце волосами, выкрашенными в болотно-зелёный цвет. — Думали, что проскочите к финишу первыми, а, Четвёртое крыло? Приготовьтесь жевать гранит! Второе крыло уже всё прибрало к рукам, а вы... вы даже не соизволили явиться! Просто слились!

Гаррик, не удостоив его слов ответом, выразительно поднял средний палец. Имоджен, шагавшая рядом с Эйлис, наклонилась к ней так, что её шёпот был едва слышен:

— Похоже, никто не в курсе реальных событий. Они думают, что мы просто провалили Игры.

Рианнон, идущая с другой стороны, тихо фыркнула.

— Это играет нам на руку. Если они ничего не знают, значит, информация зачищена. Наш план ещё может сработать.

Ксейден, молчавший до этого, лишь пробормотал, глядя куда-то поверх голов насмешников:

— Разумеется, не знают. Если бы они рассказали правду о том, где мы были и что делали... это означало бы признать свой собственный провал и раскрыть всю их грязную игру.

Его взгляд устремился вверх, на крышу учебного корпуса. Эйлис последовала за ним, и сердце её снова болезненно ёкнуло. На вершине самой дальней башни, в ритуальной яме, уже пылал огонь — священное пламя Малека, готовое принести подношения за души тех кадетов, что не вернулись с Игр. За тех, кого, как все думали, среди них нет.

У входа в своё общежитие они на мгновение остановились. Взгляды встретились — усталые, полные тревоги, но непоколебимые. Бесшумным кивком они подтвердили друг другу: план в силе. Затем группа растворилась, каждый двинулся своим путём, стараясь слиться с постепенно прибывающей толпой.

— Ребята, увидимся на выпускном, — бросила им на прощание Вайолет, её улыбка была кривой, но отважной. Она сделала шаг ближе к Ксейдену, и они, плечом к плечу, исчезли в потоке кадетов.

Руки Ридока висели вдоль тела, движения были спокойными, почти расслабленными. Но Эйлис знала — каждое его волокно было напряжено. Он непрерывно сканировал пространство вокруг, отмечая каждое движение, каждый взгляд, задержавшийся на них дольше обычного. Когда толпа сгущалась, угрожая разделить их, его ладонь ложилась ей на поясницу — твёрдое, ориентирующее прикосновение, напоминание, что он рядом. На каждого человека, поглощённого своими мыслями, находился другой, чей взгляд становился пристальным и оценивающим, когда они проходили мимо.

— Ты не думаешь, что мы слишком спокойно себя ведём для людей, которые, по идее, только что с позором провалили главное испытание года? — тихо спросил Ридок, наклоняясь к её уху так, что его губы почти коснулись кожи.

— А как ещё должны вести себя люди, которые ничего не боятся, потому что им уже нечего терять? — парировала Эйлис, стараясь придать своему лицу выражение усталой апатии.

Они прошли мимо одного из помпезных бюстов Первых Шестерых, основателей квадранта, и свернули за толпой, огибая широкую винтовую лестницу, ведущую в верхние уровни.

— Помнишь наш первый полёт вместе? — вдруг сказал Ридок, и в его голосе прозвучала ностальгическая нотка. — Ты так яростно цеплялась за седло, будто боялась, что Фьерн специально сбросит тебя.

Эйлис невольно улыбнулась.

— Я тогда больше боялась твоих комментариев, чем высоты. Ты не упускал ни одного шанса подколоть.

— А ты огрызалась так, что искры летели. Именно тогда я и понял, что ты... особенная.

Они оторвались от основного потока, свернув в сторону ротонды — просторного сводчатого зала, соединявшего все крылья квадранта. Зал, к их облегчению, был пока пуст. Им повезло — должно быть, Зинхал, бог удачи, на миг улыбнулся им.

Этой секунды хватило Ридоку. Одним стремительным движением он завёл Эйлис за первую же массивную каменную колонну, украшенную барельефами с драконами. Их укрыл от посторонних глаз огромный, высеченный из камня красный дракон, обвивавший колонну.

Через мгновение зал огласился гулом голосов и топотом сотен ног. Но за каменным исполином их было не видно.

Ридок прислонился к прохладному камню, глядя на неё.

— Вот мы и здесь. Обратно в клетку, — прошептал он.

— Не совсем в клетку, — ответила Эйлис. — Скорее, на арену. И у нас нет оружия, кроме нашей правды.

— И друг друга, — поправил он, и его рука мягко коснулась её щеки. — Эйлис, что бы ни случилось там, на плацу... помни, что это не конец. Мы прошли через ад в Рессоне. Мы пережили Аретию. Мы справимся и с этим.

Она прикрыла глаза, ощущая тепло его пальцев.

— Я боюсь не за себя. Я боюсь, что из-за меня пострадают все вы. Что моя сила, моё прошлое, моя связь со всем этим...

— Тссс, — он прервал её, и его губы коснулись её лба в лёгком, обнадёживающем поцелуе. — Мы команда. Мы семья. Твоё бремя — это наше бремя. И мы понесём его вместе.

Он потянулся было к её губам, но она слегка отстранилась, вздёрнув подбородок с тем самым знакомым, вызывающим выражением, которое словно говорило: «Только попробуй, когда вокруг полным-полно людей».

Ридок, как разумный человек, замер. Уголки его губ дрогнули в улыбке. Он провёл рукой по своим коротко стриженым волосам и с лёгким, преувеличенным вздохом откинулся на камень.

— Жестоко. Оставлять человека в таком напряжении перед вероятным расстрелом.

— Считай это дополнительным стимулом выжить, — парировала Хейз, и наконец позволила себе улыбнуться по-настоящему. Её собственное напряжение немного ослабло. Она посмотрела на его лицо — знакомое, дорогое, с озорным блеском в глазах, который не смогла погасить даже усталость. И тогда она сама сделала шаг вперёд, поднялась на цыпочки и мягко, но уверенно прижалась губами к его губам.

И в этот самый миг медленный, торжественный удар колокола расколол воздух, возвещая о начале построения.

Эйлис оторвалась, дыхание её было учащённым.

— Пора, — сказала она, и в её голосе не было и тени сомнения.

— Эй, не хотелось бы портить такой прекрасный момент, — раздался громкий шёпот слева. Из-за соседней колонны появилась Мина с выражением притворного возмущения на лице. Эйлис инстинктивно отпрыгнула от Ридока, но тот, кажется, и не думал отодвигаться. Наоборот, он взял её за руку, словно намеренно демонстрируя их связь всем, кто мог увидеть. — Но это был последний звонок. Сигнал к началу кошмара.

Со двора, сквозь открытые арки, донёсся чёткий, безэмоциональный голос, зачитывающий список погибших.

— Гаррик Тэвис. Ксейден Риорсон...

Голос капитана Фитцгиббонса звучал металлически и гулко, разносясь над рядами замерших кадетов.

Ксейден, стоявший у выхода из ротонды, сделал глубокий вдох, выпрямил плечи и шагнул на солнечный свет двора. За ним, как тень, двинулись остальные.

В тот момент, когда имя Риорсона прозвучало в списке мёртвых, а сам он появился перед строем живым и невредимым, на площади воцарилась оглушительная, шоковая тишина. Все взгляды, полные изумления и ужаса, устремились на них.

И тогда Ксейден поднял голову. Его голос, громкий и ясный, разрезал гнетущую тишину:

— Прошу прощения за беспокойство! Но, как видите, слухи о нашей смерти несколько преувеличены!

На миг воцарилась абсолютная тишина, а затем двор взорвался гулом сотен голосов.

Эйлис, крепко сжимая руку Ридока, смотрела на лица командования, собравшегося на трибуне.

***

Сердце в груди Эйлис отбивало лихорадочную дробь, заглушая все остальные звуки, когда они двинулись к трибуне. Ксейден шёл на два шага впереди, образуя острие их маленькой группы. Его фигура была воплощением ледяной уверенности: плечи расправлены, подбородок приподнят, каждый шаг отдавался чётким, властным стуком по гравию. Эйлис, следуя за ним, тоже подняла голову. Взор её был прикован к деревянному помосту, где замерли в ошеломлении фигуры командования. Хруст гравия под её сапогами казался невероятно громким на фоне внезапно наступившей тишины, заглушая даже вздохи и перешёптывания, прокатившиеся по строю кадетов слева от неё. Возможно, она и не обладала врождённой, железной самоуверенностью Риорсона, но сейчас она могла и должна была сыграть её в совершенстве.

Тишину разорвал скорее шёпот, вырвавшийся из груди капитана Фитцгиббонса, писца квадранта. Он стоял с пергаментом в дрожащих руках, и его глаза, широко раскрытые под кустистыми серебряными бровями, казалось, готовы были вылезти из орбит. Лист с именами погибших выскользнул из его пальцев и закружился в воздухе, прежде чем упасть на доски.

— Вы... вы живы, — прохрипел он, и его обветренное, привыкшее к суровостям лицо стало того же мертвенно-бледного оттенка, что и его безупречный парадный мундир.

— Наблюдательность не подводит, капитан, — отчеканил Ксейден.

Комендант Панчек повернулся к ним с глуповато раскрытым ртом, и на миг его лицо стало почти карикатурным от изумления. Но этот миг длился недолго. Через мгновение его обзор перекрыли две другие фигуры, поднявшиеся с мест. Лиллит Сорренгейл и полковник Аэтос встали почти синхронно. Генерал Сорренгейл, высокая и прямая, её лицо было каменной маской, но глаза быстро сканировали строй, находя и отмечая свою дочь. Аэтос же... лицо полковника начало медленно наливаться густой, тёмной кровью, начиная от воротника и поднимаясь к вискам. Его взгляд, острый и оценивающий, бегал по группе, задерживался на бледном, потухшем лице собственного сына. Он вёл безмолвный подсчёт, и результат, судя по всему, его не радовал.

Хейз же встретилась взглядом с профессором Карром, сидевшим чуть в стороне. Он не моргнул, не изменился в лице. Его холодные, как у змеи, глаза просто впились в неё, изучая, словно пытаясь разглядеть на её коже следы тёмной силы. Он не выражал ни единой эмоции — ни удивления, ни злости, лишь ледяное, сосредоточенное любопытство.

— Я... не понимаю, — Фитцгиббонс растерянно обернулся к двум младшим писцам, застывшим позади него, словно ища у них объяснения. Затем он уставился на Панчека. — Они же... живы. Почему их имена были внесены в список для поминальной церемонии?

— Более важный вопрос, полковник Аэтос, — голос Лиллит Сорренгейл прозвучал тихо, но с такой металлической чёткостью, что заглушил шёпот в строю. Она не сводила глаз с Аэтоса, сузив их до щелочек. — Почему они вообще были объявлены погибшими?

Лёгкий, леденящий ветерок пронёсся над плацам, принося мимолётное облегчение от духоты, но Эйлис знала его истинное значение: генерал была в ярости.

— Они пропали шесть дней назад! — рявкнул Аэтос, и с каждым словом его голос набирал силу и громкость, переходя в откровенный рёв, полный праведного (или наигранного) гнева. — Естественно, в отсутствие какой-либо связи, отряд был признан потерянным! Но теперь, когда они любезно соизволили вернуться, возможно, нам следует обсудить не гибель, а дезертирство и умышленное неисполнение приказа!

— Дезертирство? — Ксейден не повысил голоса, но он вдруг стал слышен на самом краю плаца. Он поднялся по нескольким ступеням помоста, и Аэтос инстинктивно отступил на шаг назад, в его глазах мелькнула тень страха. — Вы посылаете нас на задание, а затем собираетесь обвинить в дезертирстве тех, кто это задание выполнил и вернулся с него?

— О чём он говорит? — Лиллит медленно перевела взгляд с Риорсона на полковника.

Ну что ж, поехали.

— Понятия не имею, — пробормотал Аэтос, но его уверенность уже дала трещину.

— Мне было поручено вывести отряд за пределы чар, в район Альдибаина, и организовать там оперативную базу для проведения манёвров Четвёртого крыла, — начал Ксейден, и его голос зазвучал как заученный рапорт, без эмоций, но с железной убедительностью. — Что я и сделал. При совершении промежуточной посадки для водопоя драконов у приграничного озера, отряд подвергся внезапному и скоординированному нападению со стороны стаи грифонов с обученными всадниками. — Ложь слетала с его языка так же гладко и убедительно, как и правда, и Эйлис невольно поразилась его самообладанию.

Лиллит лишь слегка приподняла бровь. Аэтос же нахмурился так, что его густые, тёмные брови почти срослись.

— Нападение было стремительным, противник использовал фактор внезапности, — Ксейден слегка развернулся, обращаясь не только к командованию, но и ко всему замершему строю кадетов, делая их свидетелями. — И пока мы были скованы боем, другая группа осуществила нападение на наш основной пункт назначения. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — В результате был полностью уничтожен форпост и прилегающее поселение. А мы... мы едва не потеряли всех кадетов.

— Он лжёт! — выкрикнул Аэтос, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, которая заставила сердце Эйлис на миг уйти в пятки. Мысль о том, что их тщательно продуманная история может рассыпаться, что их могут схватить или убить прямо здесь, заставила мир поплыть перед глазами.

«Я рядом, за гребнем. Дыши», — как эхо, прозвучал в её сознании спокойный, ясный голос Фьерн. И этого было достаточно, чтобы вернуть почву под ногами.

— С какой стати мне лгать, полковник? — Риорсон наклонил голову, и его взгляд, полный холодного, нескрываемого презрения, впился в Аэтоса. — Однако, если моему докладу недостаёт убедительности в ваших глазах, возможно, генерал Сорренгейл сочтёт более достоверным отчёт от собственной дочери.

Не дожидаясь команды, Вайолет плавно поднялась по ступеням и встала слева от Ксейдена, выпрямившись в струнку. На её лице была та же смесь усталости и непоколебимой решимости.

— Кадет Сорренгейл? — Лиллит сложила руки на груди, её взгляд был тяжёл и изучающий. — Поведайте. Что произошло?

Тяжесть внимания сотни глаз была почти физической. Вайолет сглотнула, прежде чем заговорить, её голос сначала сорвался, но затем окреп:

— Всё, что сказал командир Риорсон — правда.

— Ложь! — заорал Аэтос, теряя последние остатки самообладания. — Целый город не мог быть уничтожен стаей грифонов. Это абсурд! Я требую немедленного раздельного допроса!

— Я не вижу в этом необходимости, полковник, — отрезала Лиллит, и её голос стал ещё тише, а оттого — ещё опаснее. — И я бы поостереглась столь легкомысленно обвинять мою дочь во лжи.

Аэтос замер, напряжение в его теле достигло предела.

— Расскажите мне всё по порядку, кадет, — приказала генерал, и её тон не допускал возражений.

— Мы прибыли в указанный район Альдибаина в соответствии с приказом, — начала Вайолет, глядя матери прямо в глаза, не мигая. — Как и доложил командир, мы совершили посадку у озера для отдыха и водопоя. Я лично видела, как минимум два грифона с всадниками вышли из облачного покрова. Всё произошло за секунды. Я даже не успела подать сигнал тревоги... Поселение было охвачено огнём и дымом, когда мы попытались подняться. За пределами чар мы были уязвимы, генерал. У нас не было шансов оказать эффективное сопротивление.

— И что же произошло потом? — спросила генерал без тени эмоций.

— Потом... мы смогли лишь отступить с минимальными потерями. Многие были ранены, — Вайолет опустила взгляд на мгновение, затем снова подняла его, уже на Аэтоса. — Но когда мы, наконец, добрались до форпоста в Альдибаине за помощью, мы обнаружили его полностью пустым. Зато нашли вот это.

— Вот оно, — Ксейден, будто дожидаясь этого момента, достал из внутреннего кармана потрёпанный, но целый лист бумаги. — Директива по проведению Игр. Не знаю, какое отношение к военным манёврам имеет приказ «охранять или бросить на произвол судьбы соседнюю деревню», но мы не стали задерживаться для философских размышлений. — Он протянул бумагу Лиллит. — Я принял единственное возможное решение — спасти свой отряд.

Генерал почти выхватила у него листок. Её глаза быстро пробежали по строчкам, и лицо её стало ещё более непроницаемым, если это было возможно.

— На поиски целителя, способного помочь нашим раненым, ушло несколько дней, — продолжила Вайолет, подхватывая нить. — Детали... немного стёрлись. Шок, наверное. Но как только стало ясно, что жизни вне опасности, мы немедленно выдвинулись обратно. Мы прибыли на лётное поле около получаса назад. Я уверена, Аймсир может подтвердить наши слова через связь.

— Достаточно, — Лиллит Сорренгейл произнесла это слово мягко, но с такой финальностью, что даже Аэтос не посмел перебить. Она замерла на миг, её взгляд стал отрешённым — несомненно, подтверждая правдивость слов через связь с собственным драконом. Затем она медленно, с ледяной грацией, повернулась к полковнику. И хотя Аэтос был выше её, в тот миг он казался съёжившимся, уменьшившимся. Воздух вокруг генерала похолодел, и на деревянных досках помоста выступил лёгкий, узорчатый иней. — Это ваш почерк, полковник. Вы оставили стратегический пограничный форпост без гарнизона ради проведения игр?

— Это было временной мерой! Всего на несколько дней! — у Аэтоса хватило ума отступить ещё на шаг, но оправдания звучали слабо. — Вы же сами предоставили мне карт-бланш на организацию Игр в этом году!

— И, судя по всему, ваше усмотрение полностью лишено какого-либо здравого смысла и ответственности перед королевством, — отчеканила Лиллит. Её слова падали, как обвинительные приговоры. — Я услышала всё необходимое. Исправьте список погибших. Немедленно верните кадетов в строй и продолжите церемонию, чтобы новоиспечённые лейтенанты могли отбыть к местам службы. Жду вас в своём кабинете через тридцать минут, полковник Аэтос. С подробным объяснением.

От волны облегчения у Эйлис на мгновение подкосились колени. Они прошли первую линию обороны.

— Так точно, генерал, — сквозь стиснутые зубы процедил Аэтос.

Не говоря более ни слова, Лиллит Сорренгейл прошла между Вайолет и краем помоста, её шаги были бесшумны и быстры. Морозный воздух вокруг неё рассеялся, и к тому моменту, как она спустилась вниз, её уже почти не было слышно. На помосте остались только они и полковник, чьё лицо теперь было багровым от бессильного гнева.

— Тебе это не сойдёт с рук, — прошипел он, наклоняясь к Ксейдену так, чтобы слышали только они. — Ты понимаешь?

— Что именно не сойдёт с рук, полковник? — так же тихо, но с насмешливой вежливостью, спросил Риорсон.

— Мы оба знаем, что там были не грифоны! — Аэтос брызнул слюной, даже не взглянув на своего молчаливого сына. — Ты скрываешь правду!

— А что ещё, кроме внезапной атаки превосходящих сил, могло задержать нас и привести к уничтожению целого города? — вклинилась Вайолет, её голос зазвенел сталью. — Если же вам известна какая-то иная угроза за пределами чар, полковник, вы просто обязаны немедленно проинформировать всё командование. Чтобы мы все могли должным образом подготовиться.

Он с ненавистью посмотрел на неё:

— Я так разочарован в тебе, Вайолет. Предательством своего же...

— Замолчите, — резко оборвал его Ксейден. — Вы проиграли эту партию. Вы не можете разоблачить нас, не разоблачив при этом собственные махинации. Не так ли? — На губах Риорсона появилась жестокая, холодная улыбка. — Но если вам не терпится, я с удовольствием отправлю депешу генералу Мельгрену с просьбой подтвердить наши действия. Уверен, он как командующий пограничными силами был в курсе... этой стычки с грифонами.

Эйлис с нескрываемым удовольствием наблюдала, как лицо Аэтоса меняет цвет от багрового к серо-зелёному. Мельгрен, конечно, ничего не подтвердил бы и не опроверг.

— Мы свободны? — громко, на всю площадь, спросил Ксейден. — Если вы не заметили, полковник, весь квадрант наблюдает за этой увлекательной беседой. И если вы не хотите, чтобы я продолжил её с более... красочными деталями для всеобщего сведения...

— Вернитесь в строй! Немедленно! — выдохнул Аэтос, и казалось, каждое слово давалось ему физической болью.

— С превеликим удовольствием, — Ксейден кивнул, подождал, пока его люди спустятся с помоста, и последовал за ними.

— Всё кончено, — тихо сказал он, поравнявшись с Гарриком. — Возвращайте всех на место.

Эйлис, уже спускаясь, оглянулась через плечо. Фитцгиббонс, всё ещё бледный, судорожно исправлял что-то в своём свитке, нервно зачёркивая пером строчки. Затем она направилась к месту своего Четвёртого крыла в общем строю, чувствуя на себе тысячи взглядов.

Капитан Фитцгиббонс снова занял своё место на краю трибуны, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Он откашлялся и, запинаясь, продолжил зачитывать список с того места, на котором его прервали.

— Пока семнадцать, — прошептала рядом Рианнон, и в её голосе прозвучала горечь.

Эйлис смотрела на ряды кадетов, думала о тех, кого не было. Последнее испытание Игр всегда забирало жизни. Только сильнейшие, самые удачливые или самые хитрые доживали до этого утра, чтобы услышать другое слово — «лейтенант».

Комендант Панчек снова вышел вперёд. Не было нужды усиливать голос магически — их ряды за год заметно поредели, — но он, видимо, не мог удержаться от пафоса.

— Для всадника не существует слов, равных по ценности боевой награде, — начал он, и его голос зазвучал торжественно и глухо. — Наша высшая награда — это право остаться в живых. Право дожить до следующего звания. В соответствии с традициями и уставом, все кадеты, успешно завершившие третий год обучения, отныне производятся в лейтенанты армии Наварры. Выйдите и получите предписания о назначении, когда назовут ваши имена. Утром вы отправитесь к местам несения службы.

Началась монотонная процедура вызова. Сначала Первое крыло, затем Второе. Каждому вручался плотный конверт, после чего новоиспечённый лейтенант покидал строй, растворяясь в толпе или направляясь к ожидающим драконам.

— Как-то... не очень пафосно, — тихо процедил Ридок, стоя сбоку от Эйлис. — А я считаю, что за три года в этой каменной мясорубке нам должны были выдать пожизненный запас эля и устроить такую трёхдневную попойку, чтобы стены Басгиата шатались, — пожал он плечами, пытаясь вернуть привычную небрежность в голос.

— Вечером ещё успеем, — подошла Квинн, втискиваясь между ними. — Что там, кстати? Кого-то упустили?

— Распределяют тех третьекурсников, которых считали мёртвыми, — пояснил Хитон из заднего ряда, его голос звучал устало.

— Как думаешь, кто теперь будет командиром Четвёртого? — прошептала Надин.

— Одри Бейнхэвен, — без колебаний ответила Рианнон. — Второе крыло выиграло Игры, она показала себя блестяще.

Тем временем вызвали Хитона, затем Эмери.

Эйлис смотрела на всё это, и мысли её уносились к тем, кого не было в строю. К тем первогодкам, чьи лица она едва успела запомнить, а теперь их имена были высечены на каменных плитах у подножия горы или увезены в родные места, чтобы лечь в землю под плач родных. Ко второкурсникам, которые так и не дожили до третьей звёздочки на погонах. К третьекурсникам, уверенным в своём выпуске, но павшим на последнем, самом сложном испытании.

— Ксейден Риорсон, — громко объявил Панчек, и в его голосе прозвучала странная нота — смесь уважения и лёгкой неприязни.

Последний из «мёртвых» третьекурсников. Эйлис наблюдала, как Ксейден, не торопясь, поднимается на трибуну. Между ним и Аэтосом, всё ещё стоявшим там, пробежала невидимая искра ненависти. Но Ксейден даже не взглянул на него. Он принял конверт из рук Панчека, их руки на миг соединились в крепком, мужском рукопожатии. В глазах Панчека читалось уважение, смешанное с осторожностью. К Риорсону, выжившему и вернувшемуся вопреки всему, отныне будут относиться иначе.

Панчек вернулся на своё место, поправил безупречный мундир, сглаживая невидимые складки.

— Поздравляю новых лейтенантов, — произнёс он, и его голос снова приобрёл официальные интонации. — Остальным надлежит явиться на вещевой склад для замены формы и получения новых нашивок, соответствующих курсу. Церемония окончена. Вольно!

Площадь взорвалась. Гул сотен голосов, смех, крики, сдавленные слёзы — всё смешалось в единый рёв облегчения и радости. Эйлис тут же оказалась в объятиях Ридока, который подхватил её и закружил, не обращая внимания на окружающих. Затем к ним присоединилась Мина, обвившая обоих, потом Сойер, хлопавший по спинам, Вайолет, улыбающаяся сквозь слёзы, Рианнон и Надин — все смеялись, кричали, хлопали друг друга по плечам.

Они сделали это. Они не просто выжили. Они прошли сквозь ад, вернулись и отстояли своё право быть здесь. Они официально стали второкурсниками. И мир, хоть и стал ещё опаснее и сложнее, в этот миг казался полным бесконечных, пусть и трудных, возможностей.