Под знаком белого змея

Тьма была живая, плотная субстанция, поглощавшая звук и мысль, нарушаемая лишь неровным, трепещущим светом двух факелов в железных скобах. Они отбрасывали на голые каменные стены гигантские, пляшущие тени, превращая помещение в подобие древнего склепа.

Здесь был мальчик. Ему было девять, но в эту минуту он казался диким, первобытным существом, оторванным от законов физики и рассудка. Он метался, как пойманная в клетку птица с подрезанными крыльями, отскакивая от стен, падая на колени и снова взмывая вверх в немыслимом прыжке. Его движения были резкими, судорожными, лишёнными всякой грации. А вокруг него, словно кровь из открытой раны, пульсировали и извивались красные всполохи. Они рождались прямо из воздуха вокруг его тела — сгустки багрового света, шипящего тихим, зловещим гулом. Они взрывались искрами у его пят, выстреливали в потолок, оставляя на камне дымящиеся отметины, обвивались вокруг его рук, словно пытаясь и не решаясь коснуться собственного создателя. Он не управлял ими. Они управляли им.

25 лет назад. Место: неизвестно.

Глубоко под землёй, в месте, которого нет ни на одной карте.

Внезапный скрип тяжёлых железных петель разрезал воздух. Дверь, грубая и массивная, отворилась, впустив в комнату узкую полосу жёлтого света из коридора.

Мальчик на мгновение замер, прижавшись спиной к холодному камню. В свете факелов было отчётливо видно: под тонкой кожей на его висках и шее пульсировала сеть багровых, светящихся прожилок, будто под ней текла не кровь, а жидкий огонь. Его глаза, нацеленные на дверь, светились изнутри тем же нечеловеческим, красным свечением — пустыми, лишёнными понимания.

Но трепет длился лишь миг. Сила, клокочущая в нём, снова захватила бразды правления. С подавленным стоном он оттолкнулся от стены и снова ринулся в свой безумный танец отчаяния, игнорируя вошедших.

На пороге застыли две фигуры.

Первая — темноволосая женщина. Её лицо было искажено тихим ужасом, смешанным со смирением, которое давалось дорогой ценой. Её пальцы вцепились в складки простого пальто, костяшки побелели.

Рядом с ней стояла другая, в длинном, темно-красном плаще с капюшоном, наброшенным на голову. Из-под его тени на сцену безумия смотрели пронзительные, оценивающие глаза.

— Бедняжка, — произнесла Женщина в Красном. Её голос был низким, бархатистым, в нём не было сострадания в привычном смысле. Скорее, холодное, почти клиническое наблюдение учёного за интересным, но опасным феноменом.

Тёмноволосая женщина сглотнула ком в горле, не в силах отвести взгляд от мальчика.

— Как... как давно это с ним происходит? — её собственный голос прозвучал хрипло, чужим.

— Пару дней, — ответила Женщина в Красном, не отводя взгляда от мальчика, чьи красные всполохи ненадолго сгустились в подобие короны над его головой, прежде чем рассыпаться. — Он очень возбуждён, Верити. Сила просится наружу. Она голодна.

— Я вижу, — просто сказала темноволосая.

Женщина в Красном наконец повернула к ней голову. На её губах играла странная, кривая усмешка.

— Я оставлю вас, — заявила она и, развернувшись, вышла, толкнув массивную дверь.

Верити осталась одна. В комнате, наполненной гулом неконтролируемой мощи и отчаянным дыханием ребёнка. Её собственная грудь тяжело вздымалась. Она заставила себя сделать шаг вперёд. Потом ещё один.

— Бран? — её голос, тихий, но на удивление твёрдый, прорезал гул.

Мальчик, услышав его, снова замер. Он съёжился у стены, его светящиеся глаза уставились на неё, полные животного страха и мольбы.

— Бран, это я.

— Мама? — его голосок дрогнул, надтреснутый, детский. — Помоги мне. Что происходит? Я не могу это остановить. Всё горит... внутри всё горит!

— Всё хорошо, — солгала она, потому что иного выбора не было. — Переведи дыхание, Бран. Просто дыши.

— Помоги мне, пожалуйста! — он закричал, и красный свет в его глазах вспыхнул ярче, вырвавшись тонкими лучами.

— Поэтому я и здесь, — сказала Верити, и в её голосе появилась металлическая нота, та самая, что позволяла ей веками нести своё бремя. — Иди ко мне. Возьми меня за руку.

Она протянула ладонь. Неспешно. Уверенно.

— Всё хорошо. Давай же.

Мальчик, будто сквозь густой туман боли, услышал её. Он медленно, шаг за шагом, оторвался от стены. Его маленькая, искажённая судорогой рука потянулась к её пальцам. Казалось, ещё мгновение...

И тут сила внутри него взбунтовалась с новой мощью. Из его груди с резким, хлопающим звуком вырвался сгусток багрового света и ударил в потолок. Отдача отбросила мальчика назад. Он вскрикнул.

Верити инстинктивно отшатнулась, подняв руку, но не для защиты, а будто пытаясь поймать невидимые нити, связывающие её с сыном.

— Всё хорошо! — её голос зазвучал громче, властнее. — Я рядом! Я никуда не уйду!

Бран, рыдая, поднялся с пола. Слёзы, стекая по его щекам, шипели и испарялись, едва касаясь раскалённой кожи.

— Иди сюда, — снова позвала мать, и на этот раз в её протянутой руке была не только сила, но и безграничная, испепеляющая жалость.

Он подошёл. Медленно. И наконец ухватился за её пальцы. Хватка была горячей, почти обжигающей. И тогда он рухнул в её объятия, вцепившись в неё. Верити обхватила его, прижала к себе, игнорируя жар, исходящий от его маленького тела. Она качала его, шепча бессвязные слова утешения, гладя его взмокшие, горячие волосы.

— Всё будет хорошо, милый. Я помогу тебе. Не сдерживайся. Поплачь. Всё выплесни. Я здесь.

Постепенно дрожь в его теле стала утихать. Красные прожилки под кожей поблёкли, свет в глазах померк, сменившись изнеможённой, детской пустотой. Сила, вырвавшаяся на волю, казалось, иссякла, истощив своего носителя.

Позже, усадив его у стены и укутав в грубое, но тёплое покрывало, Верити дала ему чашку травяного отвара. Его руки всё ещё дрожали, когда он пил, но в его взгляде уже вернулось подобие осознанности.

Дверь снова открылась. Вошла Женщина в Красном, сбросив капюшон. Её лицо было бледным и острым, а волосы цвета воронова крыла ниспадали на плечи.

— Мы готовили его к этому всю жизнь, — тихо начала Верити, не отрывая взгляда от сына. — Готовили ко всему, что может случиться. Но видеть это... Чувствовать, как в нём меняется всё. Каждая клеточка тела, каждый изгиб разума... Это пугает. Даже меня.

Женщина в Красном подошла ближе. Её губы снова тронула та же знающая усмешка.

— Он в идеальном возрасте, Верити. Достаточно взрослый, чтобы понять суть происходящего. И достаточно юный, чтобы его душа и тело смогли... приспособиться. Перестроиться. Он выстоит.

— С ним всё будет хорошо, — повторила Верити, скорее как заклинание, пытаясь убедить саму себя.

— Это благословение, что ты стареешь так медленно, — произнесла Женщина в Красном, и её голос приобрёл странные, почти завистливые нотки. — Ты помогаешь всем нам. Видишь смену поколений, ведёшь нас сквозь века.

Верити подняла на неё усталые, печальные глаза.

— Я не буду жить вечно. Ничто не вечно.

Женщина в Красном наклонила голову. Когда она подняла взгляд, свет факелов выхватил из тени её глаза. И на миг в них вспыхнули, отразив пламя, красные радужки — того самого оттенка, что был у всполохов Брана, но сдержанные, подконтрольные, древние.

— Без тебя, — тихо, но очень чётко сказала она, — он... и мы все... будем потеряны. Ты — наша память. Наша путеводная нить. И его — тоже.

Она вышла, оставив Верити наедине с сыном и трепещущими тенями. Мать смотрела на лицо спящего мальчика, на котором ещё оставались следы недетских мук, и её рука бессознательно сжала амулет на её шее — древний символ, означавший одновременно и жертву, и надежду. Начало было положено. И она знала — обратной дороги не будет. Ни для Брана. Ни для неё. Ни для всего их обречённого рода.

***

Солнце, клонившееся к закату, отбрасывало длинные, искажённые тени от зубчатых горных пиков, когда драконы, ведомые Сгаэль, начали снижение. Эйлис вглядывалась в расстилавшуюся внизу долину, ожидая увидеть знакомые по учебникам истории очертания — чёрные, обугленные скелеты стен, пустые глазницы окон, бесплодную землю, на которой не должно было расти ничего, кроме полыни и скорби.

Но то, что открылось её взору, заставило дыхание застрять в горле, а пальцы инстинктивно вцепиться в переднюю луку седла.

Аретия жила.

Не просто существовала — процветала, словно никогда не знала клейма драконьего пламени. Город, бывшая жемчужина и столица провинции Тиррендор, раскинулся у подножия гор как организм, медленно, но уверенно оправляющийся от тяжёлой болезни. С высоты были видны не руины, а строительные леса, опутавшие уцелевшие башни. Новые кварталы с ровными рядами домов расходились от каменного ядра старого города. И повсюду — движение. Крошечные с высоты фигурки людей, повозки на дорогах, дымок из множества труб, не похожий на дым пожарища, а на дым мирных очагов и кузниц.

«Фьерн... это... это же Аретия. Но её... её стёрли с лица земли. Я читала отчёты, видела зарисовки писцов...» — мысленный голос девушки был полон немого потрясения.

«Люди, Искра. Вы слишком быстро объявляете места мёртвыми. Земля помнит. Камни помнят. И те, кто остался... они цепляются за память камней. Смотри — они не просто строят заново. Они врачуют шрам. Чувствуешь разницу?»

Эйлис попыталась «прочувствовать», как учила её Фьерн, тем внутренним резонансным чутьём. И она уловила воздух. Здесь он не звенел напряжённой магией Басгиата, защищённого мощнейшими чарами. Он был... пустым. Чистым, как после грозы, но и беззащитным. Город действительно лежал за пределами действия наваррийских оберегов, слишком далеко от сердца королевства. Его защищали только горы, стены и, видимо, железная надежда тех, кто решил здесь остаться. И ещё она почувствовала едва уловимую, глубинную вибрацию скорби, вплетённую в самую почву, в камни фундаментов — несмываемый отпечаток той ночи, когда небо обрушилось в огне.

Её взгляд скользнул по характерным деталям: большинство новых крыш в городе были покрыты не черепицей или дранкой, а каким-то матовым материалом, выкрашенным в одинаковый, спокойный зелёный цвет. Цвет надежды? Или камуфляжа, чтобы слиться с горными склонами с высоты? Приземлялись они не на центральной площади, а на обширном, специально расчищенном плато на окраине города — импровизированном драконьем причале. Уже по тому, как встревоженно, но без паники горожане отводили в сторону повозки, как подростки из городской стражи организованно обозначили периметр, было видно: посещение драконов здесь не в диковинку. Их ждали. Или, по крайней мере, были готовы к их появлению.

Как только Фурия коснулась земли, отправив в воздух клубы пыли, Хейз почувствовала, как в её сознание пробивается новый, чуждый оттенок мысли Фьерн — настороженное любопытство, направленное не на людей, а на саму землю под когтями.

«Здесь есть... эхо. Глубокое. Не драконье. Человеческое, но пропитанное болью и гневом, превращённым в решимость».

Следом за ними приземлились остальные. Гулкие удары тяжёлых тел о камень, встревоженные крики драконов, чувствовавших ту же странную атмосферу. Все вылезали из седел, ошеломлённо оглядываясь. Лица бледные, глаза расширены.

— Аретия, — произнесла Вайолет, и её голос звучал глухо. Она медленно поворачивалась на месте, впитывая картину. — Я... у матери был альбом с гравюрами. «Последний взгляд на Аретию перед очищением». Там были только огонь и руины. Всё, что нам рассказывали на истории... «Тиррийское восстание было подавлено, очаг сепаратизма ликвидирован, дабы сохранить единство Наварры». И мы... мы верили. Мы думали, что это просто ещё одна страница в учебнике. Мёртвая страница.

— Похоже, страница оказалась куда живее, чем думали те, кто её «закрыл», — мрачно констатировал Ридок, спрыгивая с Аотрома. Его взгляд скользил по прочным новым стенам, по бдительным, но не враждебным лицам горожан.

Ксейден, уже стоявший на земле рядом с Сгаэль, обернулся к ним. Его лицо было усталым, но в глазах горел тот самый холодный, неумолимый огонь, который они знали.

— Добро пожаловать в Аретию, — сказал он, и в его голосе не было ни тени иронии. —Город, которого официально не существует. Столицу, которая отказалась умирать. И единственное место за пределами Басгиата, где мы можем сейчас быть в относительной безопасности. Потому что здесь, — он сделал паузу, чтобы его слова повисли в воздухе, — здесь давно поняли, что настоящий враг — не там, где его рисуют на картах.

***

Эйлис снова падала в чёрную, живую смолу, ощущая, как чешуя пробивается сквозь её кожу. Снова задыхалась, слыша отдалённый, искажённый рёв Фьерн. Потом — взрыв. Не извне, а изнутри. Волна первозданной мощи, вырывающаяся из самой её сути, разрывая тёмный кокон изнутри ослепительным серебристо-синим светом. Во сне она видела это со стороны: как её тело в эпицентре испускает немые, искажающие реальность круги. Как первая волна стирает в пыль вейнительницу, превращая её в мимолётное пятно пепла. Как вторая и третья расходятся дальше — и стены домов рассыпаются. Она видела лица горожан, искажённые ужасом уже не перед врагом, а перед ней, перед той силой, что только что спасла и одновременно стёрла с лица земли их дома.

Она проснулась от тихого, сдавленного всхлипа, вырвавшегося из её собственной груди. Тело взмылено холодным потом, сердце колотилось где-то в горле, сжимая его тисками. Она резко села на узкой койке, грубые простыни прилипли к спине.

— Эйлис.

Голос был тёплым, твёрдым и очень близким. Она повернула голову. Ридок сидел на грубо сколоченном табурете рядом с койкой, прислонившись спиной стене. Он не спал. Тени под его глазами говорили о бессонной ночи, но взгляд был ясным, пристальным. На нём была только простая тёмная рубаха, закатанная по локти, обнажающая предплечья в синяках и царапинах.

Она просто смотрела на него, пытаясь выровнять дыхание, отогнать от себя образы рушащихся стен.

— Каждый раз, когда я закрываю глаза... — её голос звучал хрипло, шёпотом, будто она боялась его потревожить. — ...я возвращаюсь туда. Я чувствую это снова. То, как сила вырывается. То, как всё... рассыпается.

Ридок слегка наклонился вперёд.

— Ты не должна из-за этого просыпаться в холодном поту, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты встала между монстрами и теми, кого они хотели убить. Ты помешала им уничтожить всех. Каждого, кто был в Рессоне.

— Я уничтожила почти весь город, Ридок, — она выдохнула эти слова, глядя на свои руки, будто ожидая увидеть на них невидимую глазу пыль разрушения. — Я стёрла его с лица земли так же, как они.

— Ты спасла всех, — парировал он, и в его голосе впервые прозвучала не только поддержка, но и лёгкая, сдерживаемая жёсткость. — Спасла. С тобой была Дневная Фурия. Вы были одним целым. Эта мощь... она была вашей общей. И она сработала так, как сработала. Да, могло быть иначе. Могло быть куда хуже. Если бы не ты, не эта вспышка... мы бы сейчас хоронили не дома, а друзей. Или сами лежали бы в земле. Ты — герой, Эйли. Нравится тебе это слово или нет.

Хейз опустила голову, пряча лицо в тени. Слово «герой» обжигало, как ложь. Герои не просыпаются, чувствуя во рту вкус пепла и слыша в ушах тихий звон распадающейся материи.

Ридок помолчал, наблюдая, как её плечи напряжены, а пальцы впиваются в край матраса. Затем он мягко, но без колебаний, накрыл её холодную ладонь своей тёплой, шершавой рукой и сжал.

— Целитель говорит, ещё день-два, и ты сможешь встать. Как только он тебя долечит, ты выйдешь отсюда, и мы... подумаем, что делать дальше. Все мы. Ты просто застряла здесь, пока заживают раны. Как и все мы застряли в этой... новой реальности.

Эйлис сделала глубокий вдох, пытаясь переключиться, отвлечься от вины. Её лицо всё ещё было болезненно-бледным, а всё тело ныло странной, разлитой болью — не острой, а глубокой, костной, как после чудовищного напряжения. Она не могла понять, приятное это ощущение или мучительное — словно её перебрали по молекулам и собрали заново, не совсем правильно.

— Как... как у всех дела? — спросила она, меняя тему, и её голос прозвучал неестественно громко в каменной келье.

Ридок откинулся на спинку стула, его плечи слегка опустились.

— Пытаются оставаться при деле. Находиться в движении. Каждый справляется по-своему. — Он пожал плечами. — Когда подписываешься на такую жизнь, вроде как понимаешь, что война, кровь, потеря — это часть жизни. Но понимать в теории и вываляться в этом по уши на практике... две разные вещи. Мы впервые попали в самое пекло настоящей войны. Это было... тяжело. Но мы выстояли. Вместе. — Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула знакомая, озорная искра, теперь приглушённая усталостью. — Хотя, порой, знаешь... просто хочется собрать свой потрёпанный рюкзак, вскочить на Аотрома и рвануть куда глаза глядят. Прочь от всех этих интриг, приказов и древнего зла.

— Ты... хочешь сбежать? — Эйлис удивилась, встретившись с ним взглядом. Ридок всегда казался ей самой незыблемой частью этого безумного мира.

— Иногда. По-честному. А ты? — он задал вопрос прямо, без уловок.

Девушка задумалась. Мысль о побеге казалась такой же далёкой и невозможной, как полёт на луну.

— Даже если бы и хотела... я не смогла бы теперь, — тихо призналась она. — Это... осталось во мне. Это уже не отпустит.

Ридок кивнул, как будто ожидал такого ответа.

— Сейчас нам надо быть чересчур осторожными, — сказал он, и его голос снова стал серьёзным, собранным. — С Ксейденом, с этим городом, со всем, что мы узнали. Трудно во всём этом разобраться.

— Что? — Эйлис резко подняла на него взгляд, её брови сдвинулись, образуя болезненную складку между ними. Она смотрела куда-то в сторону, но видела, наверное, опять те рушащиеся стены. — Не «трудно». Мы... мы проиграли. И мы облажались. Я облажалась.

— Эйлис, не говори так, — парень попытался её остановить, но было уже поздно.

— Город разрушен не из-за этих тварей, а из-за меня! — её голос сорвался, став выше, в нём зазвенели сдавленные слёзы и накопленный гнев, направленный на саму себя. — Если бы я не спустилась с Фьерн! Если бы не пошла в одиночку против них, поддавшись на свой же порыв! Людям было бы куда вернуться! Но теперь там — груды щебня, которые я наваляла! Я спасала их от огня и обрушила на них их же дома!

— Это война, Эйлис! — в его голосе тоже прорвалось раздражение, не на неё, а на всю эту невыносимую, кровавую логику. — Потери всегда будут!

— Сгаэль, и Риорсон, и Карр, и эти проклятые вейнители... это всё части одного гнилого ядра системы, которая швыряет нас, как дрова, в топку!

— Эйлис... — он снова попытался перебить, видя, как её трясёт.

— И я — в самом центре этого всего! — выкрикнула она, не слушая. — Моя сила, моё рождение, эта печать... всё ведёт к разрушению!

— Мы не облажались! — Ридок не крикнул, а рявкнул, вскочив с табурета и наклонившись к ней так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В его глазах горел не гнев, а отчаянная, яростная убеждённость. — Ты слышишь меня? Ты предотвратила катастрофу! Эти твари мертвы! Жители — спасены! Да, цена... цена чудовищная. Но на войне цена всегда чудовищна! Их план был выжечь всё дотла!

Она замолчала, задыхаясь, уставившись на него широко раскрытыми, влажными глазами.

— Мы отрезали голову этой твари, — продолжил он, уже тише, но с не меньшей силой. Его руки сжали её плечи, не давая отстраниться, удерживая в настоящем. — И пока наш враг, эта вся система лжи и это древнее зло, отращивает новую... мы соберёмся с силами. Мы перевяжем раны. И мы уничтожим их. Тем, что у нас есть, чего нет у них. Тем, что мы держимся друг за друга. Поняла?

Эйлис не ответила. Она просто смотрела на него, на его лицо, искажённое усталой яростью и непоколебимой верой — в неё, в них, в то, что из этого кошмара есть выход, кроме бегства или саморазрушения.

Внезапный стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть и отпрянуть друг от друга. Прежде чем кто-либо успел ответить, дверь распахнулась.

На пороге стоял незнакомец. Он не входил, а как будто вписался в проём, заполнив его своим непринуждённым, чуть скрытым присутствием.

— Добрый... ну, допустим, вечер, — произнёс он, и его голос, низкий и бархатистый, прозвучал в комнате как тёплый контраст. На его лице играла непринуждённая улыбка.

Эйлис замерла, мгновенно насторожившись. Её внутренний барьер, только что начавший ослабевать с Ридоком, снова воздвигся — высокий и непроницаемый. Она молча, оценивающим взглядом, изучила незнакомца.

Рыжевато-коричневые кудри, коротко и практично подстриженные, но непокорно вьющиеся у висков. Лицо не было красивым в привычном смысле — черты его лишены мягкости, с резковатыми скулами и твёрдым подбородком, будто высеченные грубым резцом. Лишь у тонких краёв янтарных глаз были едва заметные лучики морщин. Улыбка делала на его левой щеке едва заметную ямочку, странно диссонирующую с общим впечатлением суровой собранности.

— Не помешал? — спросил он, скользнув внимательным взглядом с Эйлис на Ридока и обратно. Его янтарные глаза были проницательными, слишком спокойными для человека, зашедшего в комнату к двум недавним участникам кровавой битвы.

— Зависит от того, кто ты и что тебе нужно, — холодно, без предисловий, парировал Ридок, вставая и слегка смещаясь, чтобы оказаться между незнакомцем и Эйлис. Его поза не была открыто враждебной, но в ней читалась готовая к действию собранность.

— Прямолинейно. Мне это нравится, — незнакомец кивнул, наконец переступив порог и мягко прикрыв за собой дверь. Он не подходил ближе, оставшись у входа, скрестив руки на груди. — Мне сказали, тут требуется помощь целителя. И побольше узнать об инциденте в Рессоне. И особенно об одной из его... ключевых участниц. — Его взгляд снова задержался на Эйлис, изучающе, но без осуждения. Скорее, с клиническим любопытством.

Хейз молчала. Она не опускала глаз, но и не вступала в контакт. Каждое её чувство кричало о ловушке. Слишком уж вовремя он появился. Слишком уж правильные вопросы задавал. Слишком уж спокоен. Она чувствовала то же подозрительное спокойствие, что и у Карра, у тех, кто работал в тени, не пачкая рук.

— Справки можно навести у командира Риорсона, — жёстко сказал Ридок. — Или у летунов, которые там были. У нас нет полномочий давать отчёты незнакомцам.

— Ах, Ксейден, — парень усмехнулся, и в этой усмешке было что-то... знакомое. Знакомое в своей отстранённости. — Он сейчас погружён в беседу с моей сестрой. Довольно... бурную, полагаю. А мне поручили другое. Узнать из первых рук, что именно произошло в эпицентре. Говорят, была вспышка силы, не похожая ни на что из виденного. Сила, которая... стирает материю, а не разрушает её. Это правда?

Он задал вопрос прямо, глядя на Эйлис. Она почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Он знал. Он уже слишком много знал.

— Ты задаешь вопросы, на которые у тебя не должно быть ответов, — наконец проговорила Эйлис, и её голос прозвучал тихо, но с лезвийной остротой. — И появляешься там, где тебя не ждут. Это вызывает недоверие.

Незнакомец наклонил голову, будто рассматривая редкий экземпляр.

— Разумная осторожность. В твоём положении я бы, наверное, тоже молчал. Удар, который ты пережила... он отзывается не только в теле. Видно по глазам. Ты всё ещё там, на той площади.

— Ты не психолог, — отрезал Ридок. — И не наш друг. Так что, если у тебя нет ничего конкретного...

— Конкретное есть, — перебил парень, и его улыбка наконец исчезла, сменившись деловой серьёзностью.

Эйлис молча наблюдала за ним, не ослабляя внутренней настороженности. Даже его безобидный вид и целительское назначение не могли растопить лёд недоверия, сковавший её после пережитого. Всё в нём — от коротких, непокорных рыжевато-коричневых кудрей до резких, лишённых всякой мягкости черт лица — казалось ей чужим и потенциально опасным. Лишь тонкие лучики морщин у янтарных глаз и та самая ямочка, возникавшая на щеке при улыбке, нарушали это впечатление, делая его немного человечнее. Но когда он приблизился, чтобы осмотреть её, Хейз заметила на его ладони грубый шрам в форме чужеродной руны, и её подозрения лишь усилились. Целитель с боевым шрамом? Слишком удобно.

— Мы справляемся, — сухо парировал Ридок, всё ещё прикрывая собой Эйлис. Его взгляд скользнул по рукам незнакомца, выискивая скрытое оружие или признаки манипуляции. — Наш лекарь уже оказывал помощь.

— Ваш «лекарь» — уставший полевой хирург, — мягко, но настойчиво возразил незнакомец. Его глаза изучали девушку с профессиональной, почти безэмоциональной пристальностью. — Он справился с кровотечением и переломами. Но я вижу иное. Глубокий энергетический шок, остаточные колебания чужеродной магии в ауре... и следы собственной силы, которая едва не разорвала носительницу изнутри. Такое не лечат бинтами и отварами.

Он сделал паузу, склонив голову набок.

— Можно? — он протянул руку, не касаясь её, просто давая почувствовать исходящее от ладони лёгкое, тёплое свечение — чистый, неагрессивный поток целительной энергии.

Эйлис отпрянула, инстинктивно прикрыв свою печать.

— С чего ты взял, что я позволю тебе ко мне прикасаться?

— Потому что я видел подобное раньше, — ответил он просто, не отводя рук. — Не у людей. У драконов и грифонов, которые столкнулись с пустотой вейнителей и едва вырвались. Их всадники потом неделями не могли прийти в себя. Им требовалась особая... стабилизация. Риорсон прислал меня, чтобы я попытался помочь. Но если ты отказываешься — я уйду. Однако предупрежу: то, что вибрирует у тебя под кожей, само не рассосётся. Оно либо утихнет под контролем, либо в один далеко не прекрасный день снова рванёт. И тогда последствия будут уже не только для тебя.

Его слова были лишены угрозы, они звучали как констатация факта, и от этого становилось ещё страшнее. Ридок переглянулся с Эйлис, видя в её глазах ту же внутреннюю борьбу между страхом и необходимостью.

— Ты так и не назвался, — жёстко напомнил Гамлин, всё ещё блокируя подход.

— В этих стенах имена — роскошь, — целитель усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Особенно если твоё имя высечено на мемориальной плите в Басгиате. В отчётах о битве при Аретии сказано, что молодой лейтенант Бреннан Сорренгейл пал.

Он медленно разжал ладонь, вновь показывая им шрам-руну.

— Этот знак — не от болта. Его оставил осколок проклятого камня, когда я взрывал ритуальный круг мятежников. А Наолин... — его голос дрогнул, лишь на миг, — Наолин принял смертельный удар вместо меня и силами последнего вздоха совершил перемещение. Не чтобы спасти нам обоим жизнь. Чтобы спасти хоть одну. Мою.

Он выпрямился, и теперь его лицо было совершенно серьёзным, а в глазах стояла тяжесть прожитых в небытии лет.

— Меня зовут Бреннан. Я брат Вайолет. И да, я знаю, что для всех, кого она любит, я — призрак. А теперь — можно мне помочь той, кто, похоже, тоже стоит на грани между жизнью и тем, что хуже смерти?

Воздух в комнате застыл. Звон в ушах у Эйлис внезапно усилился, но теперь он был заглушён громким стуком сердца. Она смотрела на этого человека — на черты лица, в которых теперь, когда она знала, что искать, можно было угадать сходство с Вайолет в упрямом изгибе бровей, в форме губ. Брат.

Ридок первый нашёл голос, но это был лишь хриплый выдох:

— Чёрт возьми...

Эйлис же не могла отвести взгляда от шрама-руны. Он был живым доказательством. Доказательством того, что история, которую всем рассказывали, — ложь.

И в этот момент её собственная, невысказанная, горькая мысль о Брендоне, которому не было дано такого чуда, вспыхнула с новой, жгучей силой.

Её брат жив. Ей вернули её брата. У неё есть шанс обнять его, кричать на него, ударить его за все эти годы лжи, за все её слёзы — а потом снова обнять, потому что он здесь, он дышит.

А в её памяти всплыло другое лицо. Улыбка, которую она больше никогда не увидит. Карие глаза Брендона. Никакого секретного заклинания. Никакого спасительного перемещения в последний миг. Никакой тени сомнения или надежды. Только ничто. Только вечная тишина.

Мой брат мёртв.

Это было не мыслью, а фактом, вбитым в самое нутро, в каждую клетку. Фактом, с которым она просыпалась и засыпала. Фактом, который превратил её жизнь в путь мести.

А её брат... её брат ходит, говорит, улыбается этой чёртовой ямочкой. Он целитель. Он лечит раны. У него есть шрам, который он может показать, история, которую он может рассказать.

Зависть. Гадкая, уродливая, ревнивая зависть скреблась у неё под рёбрами. Не к Вайолет, а к самой возможности, к этому несправедливому чуду, которое обошло её стороной. Почему он? Почему не мой брат?

И вместе с завистью пришло новое, ещё более мучительное чувство — одиночество в своём горе. Вайолет теперь не поймёт. Её боль, пусть и острая, временная. Это боль от предательства, от лжи, от шока. Но в её сердце теперь будет теплиться уголёк надежды, будет живое напоминание. А у Эйлис... у Эйлис останется только холодный пепел, с которым не поговоришь, которого не обнимешь, который с каждым днем будет становиться всё легче и безликое, пока не развеется совсем, оставив лишь пустоту.

Она смотрела на Бреннана, и её лицо было каменной маской. Внутри бушевала буря из чёрной горечи и леденящей тоски, но наружу не прорывалось ничего. Только глаза. Её глаза, всё ещё хранящие отсвет серебристой мощи, смотрели на него не с радостью или облегчением сестры его сестры. Они смотрели на него как на живое доказательство жестокой иронии судьбы. Как на напоминание о том, что её собственная потеря уникальна в своей бесповоротности и что отныне пропасть между её болью и болью Вайолет станет непреодолимой.

Он говорил что-то ещё, о помощи, о грани, но слова доносились до неё как сквозь толщу воды. Её внутренний взор был прикован к призраку собственного брата, который никогда не войдёт в дверь с улыбкой и ямочкой на щеке. И в этой тишине её души прозвучал тихий, беззвучный вопрос, обращённый ко всему миру, ко лжи, к несправедливости: «Почему ты забрал не того?» И ответом была лишь тяжёлая, всепоглощающая тишина.

***

Эйлис лежала на узкой койке, уставившись в потолок. Сон был невозможен. За закрытыми веками сразу же начинали танцевать красные всполохи и серебристые волны разрушения. Поэтому она просто лежала, отвернувшись к стене, и думала. Мысли кружились бесконечным, изнурительным хороводом: пепел Рессона, живой Бреннан, мёртвый Брендон, холодная тяжесть силы в её собственных костях, недоверчивый взгляд целителя. Она чувствовала себя запертой не только в этой комнате, но и внутри новой, чужой версии себя, и выхода не было видно.

Внезапный, но осторожный стук в дверь вырвал её из этого порочного круга. Не резкий, как у Бреннана, а отрывистый и знакомый. Эйлис обернулась, и на её лице, прежде чем она успела осознать это, мелькнула первая за долгое время искренняя, слабая улыбка. Она приподнялась на локте.

— Входи.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась рыжая, взъерошенная голова. Лицо Мины было бледным, с тёмными кругами под глазами, но при виде Эйлис на нём расцвела широкая, лучезарная улыбка, в которой, однако, читалась глубокая усталость и что-то горькое.

— Привет, выжившая, — сказала Роннин, проскальзывая внутрь и тут же закрывая дверь за спиной, будто боялась, что за ней войдёт что-то плохое.

— Привет, сама, — тихо отозвалась Хейз, уже сидя на кровати и поправляя простыню. Её голос звучал хрипло.

Мина подняла вверх потрёпанный холщовый мешок, с силой тряхнув им так, что внутри зашуршало и зазвенело.

— Набор для выживания в условиях больничной тюрьмы, он же лазарет, он же «комната для размышлений о вечном», — объявила она с театральным пафосом, но весёлые нотки в голосе были немного приглушёнными, натянутыми. — Собрано силами обеспокоенных друзей и одного спекулянта Сойера.

Роннин плюхнулась на край кровати, отчего пружины жалобно скрипнули, и протянула мешок. Эйлис приняла его. Он был удивительно тяжёлым. Она развязала завязки и заглянула внутрь. Запах — земляной, сладкий и немного пыльный — ударил ей в нос.

— Так, смотрим... — начала Мина, заглядывая через её плечо, будто и сама не помнила, что там. — Экстренный запас: колода карт, мешочек жареных орехов, две плитки самого дешёвого шоколада (Сойер клянётся, что он не талый, но я бы проверила)... А, и вот это! — она с торжествующим видом вытащила несколько потрёпанных, мятых брошюр с кричащими, недвусмысленными обложками. — Немного «культурного чтения» на тему анатомии. Для общего развития. И, наконец, корона коллекции — две банки какой-то химической газировки, которую тот же Сойер выменял у местных на пару наших сухпайков. Говорит, шипучее помогает от тоски.

Хейз не могла сдержать лёгкий, хриплый смешок. Этот абсурдный, такой знакомый хаос был как глоток свежего воздуха.

— Спасибо, — сказала она, и в этот раз голос звучал чуть теплее. — Я уже начала чувствовать себя настоящей прокажённой. Изолированной от мира.

Мина перестала улыбаться. Её зелёные глаза стали серьёзными, изучающими.

— Ты что, смеёшься? — спросила она тихо, без тени обычной иронии. — Я видела... Видела, как та... тварь обвила тебя своей тьмой. Как ты исчезла в ней. Я думала, я знала, что всё. Что я потеряла тебя. — Её голос дрогнул. Она отвернулась, сглотнув ком в горле, и принялась яростно развязывать мешочек с орехами, лишь бы чем-то занять руки. — А потом... этот свет. Этот ужасающий, невероятный свет, который рванул из центра и... и стёр всё вокруг. И когда дым рассеялся, а ты стояла там, вся в этом сиянии... — Мина обернулась к ней, и в её глазах стояли непролитые слёзы. — Прокажённая? Боги, Эйлис. Ты... ты воскресла. Ты выжила, когда это было невозможно. Ты не прокажённая. Ты, чёрт возьми, мега-крутая. И пугающая до усрачки. Но в первую очередь — крутая.

Эйлис опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях. «Мега-крутая». Звучало как насмешка над грудами щебня в Рессоне.

— Крутая, которая уничтожила полгорода, — пробормотала она. — Крутая, которая не смогла контролировать свою же силу.

— Ой, да заткнись уже! — неожиданно резко парировала Мина, швырнув в неё орехом. Тот отскочил от плеча. — Ты думаешь, у кого-то из нас есть малейшее представление, как контролировать то, что выкинула ты? Мы все тут новички в этой войне, Эйлис! Мы все облажались, выжили по счастливой случайности и теперь пытаемся не сойти с ума! Ридок чуть не разобрал по камушку стену, когда тебя увели сюда. Вайолет после того, как увидела брата... боги, я думала, она сейчас или убьёт Риорсона, или сама взорвётся от молний. Мы все — в разной степени «крутые» и в разной степени — развалины. Ты просто... попала в эпицентр.

Она помолчала, отломила кусок шоколада и сунула его Эйлис в руку.

— Ешь. Сахар помогает мозгу. А теперь слушай, что я тебе скажу. Мы не в Басгиате. Здесь всё по-другому. Здесь Риорсон — не просто командир крыла, а какой-то подпольный лорд. Здесь ходят люди, которых официально нет в живых. Здесь гриффоны спят не в пещерах, а в открытых загонах, и на них не смотрят как на боевых зверей. Здесь... — она понизила голос до шёпота, — здесь, я слышала, есть даже те, кто учился в других квадрантах и сбежал сюда. Это не академия. Это что-то другое. И мы все в этом застряли.

Эйлис медленно разворачивала шоколад, чувствуя его слабый, горьковатый запах.

— И что мы будем делать? — спросила она, наконец подняв на Мину взгляд. В её глазах была не паника, а усталая потребность в чётком плане, в чём-то, за что можно было бы ухватиться.

— А хрен его знает, — честно призналась Роннин, хрустнув орехом. — Пока — выживать. Лечиться. Не давать себе сойти с ума. Слушать, что скажет Риорсон, но не верить ему слепо. И держаться вместе. Особенно сейчас. — Она посмотрела на Эйлис очень прямо. — Особенно тебе. Потому что эта твоя «крутость»... она всех пугает. Даже меня, если честно. Но я твоя подруга. И я здесь. И Ридок здесь, хоть он и ведёт себя как цепной пёс у твоей двери. И даже Вайолет, когда придёт в себя от шока... она будет здесь. Мы — твоё звено. Твои якоря. Чтобы ты не улетела в ту самую силу снова и не забыла, как быть человеком.

Эйлис смотрела на неё, на это знакомое, веснушчатое лицо, искажённое усталостью, но непоколебимое в своей верности. И тот ледяной ком одиночества, что сжал её сердце при виде Бреннана, начал понемногу таять. Она потеряла брата. Это навсегда. Но у неё не отняли всё.

— Спасибо, Мин, — прошептала она.

— Не за что, — отмахнулась та, но улыбка вернулась на её лицо, на этот раз более мягкая, настоящая. — Теперь давай сыграем в «пьяницу». Я научу тебя жульничать, чтобы ты всегда выигрывала у этого зазнайки Гамлина. А потом... потом посмотрим, что за зелье в этих банках. Если отравимся — Бреннан, выходит, рядом. Удобно.

***

Эйлис, уже способная стоять без опоры, но всё ещё чувствовавшая глубокую, костную усталость, прислонилась к прохладной стене. Рядом теснились остальные — Ридок, Мина, Вайолет с невероятно сосредоточенным, замкнутым видом, Сойер, Лиам, Рианнон и остальные. Все они ждали, наблюдая за массивной, резной дверью из тёмного дерева в конце прохода.

Дверь приоткрылась, и из зала вышли несколько человек. Не солдаты и не слуги. Мужчины и одна женщина в простой, но качественной одежде, без опознавательных знаков, с суровыми, усталыми лицами. Они быстро, не глядя на кадетов, скрылись в боковом туннеле. Эйлис краем глаза отметила твёрдую поступь одного и задумчивый взгляд другого.

— Это собрание Ассамблеи, — прошептал Боди, материализовавшись рядом с ними. Он кивнул в сторону двери. — Тот самый тайный совет, который на самом деле управляет Аретией. Кворум для голосования — минимум пятеро, потому что все семеро членов почти никогда не собираются здесь одновременно. И решение принимается большинством в четыре голоса. — Он сделал паузу, оценивая их понимающими глазами. — Риорсон ждёт. Пора.

Они вошли.

Зал заседаний не был похож ни на что, виденное ими в Басгиате. Здесь не было пафоса, но была сокрушающая, аскетичная красота и строгость. Помещение имело высокий, сводчатый потолок. В центре стоял огромный, длинный стол из почти чёрного полированного дерева, вокруг него — высокие стулья с прямыми спинками. Стол был пуст, если не считать нескольких свитков и кубков.

Ксейден стоял у противоположной стены, глядя на высеченную прямо в камне карту Континента. Он обернулся, услышав их шаги. Его лицо было бледным и замкнутым, но глаза, как всегда, были ясными и острыми.

— Вы окрепли. Это хорошо, — произнёс он, без предисловий. Его взгляд скользнул по Эйлис, задержавшись на ней чуть дольше, будто оценивая не только физическое, но и душевное состояние. — Потому что времени на раскачку нет. Вы видели, кто выходил. Они только что проголосовали.

— За что? — резко спросила Вайолет. Её голос звучал ровно, но в нём слышалось напряжение струны.

Риорсон вздохнул, будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть.

— За то, чтобы использовать нынешний хаос и направить все ресурсы Аретии на то, чтобы... изъять Светоч Басгиата.

В воздухе повисло ошеломлённое молчание. Светоч — артефакт, сердце защитных чар Наварры, символ её неприступности и могущества.

— Ты им... отказал? — не веря своим ушам, спросил Боди.

— Я наложил вето, — кивнул Риорсон. — У нас для такого нет ни сил, ни законного права. Это было бы не освобождением, а началом гражданской войны, которой немедленно воспользуются вейнители.

— Но это ставит нас в невыносимое положение, — проговорил Боди, проводя рукой по лицу. — Аретия существует в тени. Если Совет решит, что ты — помеха их планам...

— Или это шанс, — вклинился Сойер, его глаза загорелись холодным, расчётливым огнём. — Шанс нанести сокрушительный удар. Мы знаем, что вейнители ищут артефакты силы. Если бы мы контролировали Светоч... мы могли бы заманить их в ловушку. Уничтожить разом. Отомстить за Рессон.

— Вейнителям, уничтожившим город? — тихо, но чётко переспросил Даин, молча стоявший в стороне. Все взгляды обратились к нему.

— Тебе есть что сказать, Аэтос? — голос Риорсона прозвучал низко и опасно. Он смотрел на Даина, и в его взгляде было нечто большее, чем просто раздражение.

— Достаточно, — отрезал Даин, сжимая кулаки. — Но я пока оставлю это при себе.

— Не обращайте внимания, — с фальшивой лёгкостью ввернул Ридок, пытаясь разрядить обстановку. — Он просто отходит после того, как его блестящий план по доставке нас в пасть к вейнителям провалился. Ему нужен покой и чаёк.

— Это не смешно, Гамлин, — огрызнулся Аэтос.

— Я просто пытаюсь разбавить обстановку, прежде чем вы все передушите друг друга, — парировал Ридок.

— Никто в этом не виноват, — твёрдо заявила Вайолет. Она посмотрела на Эйлис, а потом на Ксейдена. — Нам нужно было остановить вейнителей. Мы сделали то, что должны были. Что иначе не смогли бы сделать.

— Разве? — Даин повернулся к ней, и его лицо исказила гримаса. — То, что должны были? Ты уверена в этом, Сорренгейл? Уверена в том, какой именно ценой?

— Успокойся, Аэтос, — приказал Ксейден, делая шаг вперёд. Тени в углах зала сгустились и потянулись к нему.

— Целый город уничтожен! — выкрикнул Даин, не в силах сдержаться дольше. — Целый город! И мы просто делаем вид, что это неизбежные потери?!

— Они окружили нас! — рявкнул в ответ Риорсон, и его голос, усиленный эхом зала, прокатился громовым раскатом. Тени за его спиной зашевелились. — Или ты хочешь сказать, что мы не должны были лететь туда? Не должны были пытаться спасти тех людей? Оставить их умирать, чтобы сохранить свои чистые мундиры?

— Я хочу сказать, — закричал Даин, срываясь, — что мы не спасли город! Мы его добили! Мы, Ксейден! Ты и твое новое любимое оружие! — Его палец резко ткнул в сторону Эйлис.

В тот миг мысли Хейз, до этого лихорадочно метавшиеся между чувством вины и попытками оправдания, замолкли. Наступила ледяная, кристальная пустота. Она смотрела не на Даина, а на массивные серебряные кубки. Её дыхание стало поверхностным, в ушах зазвенел тонкий, высокий звук. Она чувствовала, как глубоко внутри, в том месте, где жила её сила, что-то дёргается в такт её учащённому сердцебиению.

«Не сейчас... только не сейчас...» — отчаянно подумала она.

«Искра? Что происходит? Твоё волнение... оно резонирует. Успокой дыхание».

«Они... они говорят о Рессоне. О том, что я сделала. Даин прав...»

«Прав? Он говорит с позиции боли и страха, а не истины. Он ищет виноватого, чтобы не чувствовать свою собственную беспомощность. Не позволяй его яду отравить тебя. Дыши. Сосредоточься на моём голосе».

Тем временем словесная перепалка накалялась.

— Ладно, давайте просто все успокоимся... — попытался вмешаться Бреннан, но его голос потонул в гвалте.

— Здесь некого винить, кроме тех, кто напал! — зарычал Ксейден, и тени вокруг него взметнулись.

— Следи за выражениями, Аэтос, — холодно предупредила Имоджен, положив руку на рукоять кинжала.

— Мы бы не оставили тех людей умирать, — настойчиво повторил Сойер.

— Он не то имеет в виду, — сквозь зубы процедил Риорсон, не отрывая взгляда от Даина. — Я спросил вас всех, готовы ли вы идти в бой. И вы пошли. По своей воле.

— Конечно, пошли бы! — закричал Даин, теряя последние остатки самообладания. — Ты трахаешься с Вайолет, она за тобой пошла! За ней — все эти восторженные первогодки, которые готовы на всё ради одобрения своего великого командира! Первогодки, Ксейден! А ты просто раздаёшь приказы, не думая о последствиях! Ты использовал нас!

— Аэтос, не забывай, где твоё место! — прошипела Имоджен, делая шаг вперёд.

— Моё место? Моё место было вести их к славе, а не к могиле и позору! — парировал Даин.

— Прекратите. — Голос Эйлис прозвучал тихо, почти шёпотом, но с такой ледяной, сконцентрированной силой, что на миг все замолчали. Она смотрела на кубки. И они в ответ начали дрожать. Сначала едва заметно, затем сильнее, издавая тонкий, высокий звон, похожий на крик натянутой струны.

— Мы все пытаемся остановить зло! — крикнул Боди, пытаясь перекрыть нарастающий гул.

— Мы не остановили ничего! — завопил Даин, и его взгляд снова прилип к Эйлис. — Мы наоборот, выпустили что-то! Что-то, чего даже не понимаем!

Все, наконец, заметили дрожащие, звенящие кубки. И увидели Эйлис — бледную, как полотно, с каплями пота на висках, с глазами, в которых отражалась внутренняя буря. Она дышала часто и поверхностно, а серебристый узор на её запястье слабо светился.

«Искра, остановись! Ты здесь! Ты в безопасности!»

«Я не могу... он говорит правду... это я... это моя сила...»

«Это не ты! Это твой страх, твоя боль! Возьми их под контроль! Вдохни и представь, как ты гасишь вибрацию, как погружаешь её в тишину! Сейчас же!»

— Достаточно! — рёв Риорсона сотряс зал. Он рванулся вперёд, к Даину. Он встал перед ним вплотную, заслонив собой вид на Эйлис, и его лицо, искажённое холодной, абсолютной яростью, было всего в дюйме от лица Аэтоса.

— Ты высказался, Аэтос, — прошипел Ксейден. — Ты излил свою трусость и своё пораженчество. А теперь слушай и запомни. Следующее слово обвинения в её сторону, намёк на то, что она — «оружие», любая попытка возложить на неё вину за тот ад, в который мы все вошли по своей воле... — он сделал паузу, и тени вокруг них сомкнулись, будто образуя тёмный, изолирующий кокон. — И я лично отправлю тебя обратно в Басгиат. Не с позором. Не как героя. А как предателя, сдавшего расположение и планы Аретии. Твоему отцу, генералу Аэтосу, очень понравится объяснять королю, почему его наследник оказался в логове мятежников. Ты понял меня? Или тебе нужны более конкретные формулировки?

Даин замер, его ярость сменилась леденящим осознанием. Он смотрел в бездонные, холодные глаза Ксейдена и видел в них не пустую угрозу, а железную, беспощадную готовность. Он отступил на шаг, бледнея.

Эйлис в это время, следуя голосу Фьерн, сделала глубокий, дрожащий вдох. Она представила, как её сила — эта дикая, резонирующая вибрация — не вырывается наружу, а сжимается внутрь, погружается в глубокий, чёрный, беззвучный океан внутри неё. Она выдохнула.

И звон кубков прекратился. Они замерли на месте, последние колебания затихли. В зале воцарилась оглушительная, напряжённая тишина.

Хейз подняла голову. Её взгляд был пустым и усталым. Она посмотрела на Ксейдена, всё ещё стоящего спиной к ней, на Даина, на всех остальных.

— Мне... нужен воздух, — просто сказала она и, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из зала, её шаги глухо отдавались в каменном коридоре. За ней, не глядя ни на кого, молча последовали Ридок и Мина.

***

Здесь, на краю балкона, открывался вид на бескрайние, покрытые лесом горные хребты, утопавшие в вечерней дымке. Воздух был холодным, чистым и острым.

Эйлис стояла у самого края, не боясь высоты, чувствуя лишь пустоту внутри, которую этот простор лишь подчёркивал. Ридок и Мина расположились рядом, не прикасаясь к ней, давая ей пространство. Роннин обняла колени, устремив взгляд вдаль. Ридок прислонился к скале, скрестив руки, его лицо было серьёзным и сосредоточенным.

Тишина длилась долго, нарушаемая только ветром.

— Он умер в пятнадцать, — вдруг, без предисловий, начала Эйлис. Её голос был ровным, монотонным. — Мы гуляли по утёсу. Был вечер, наплывал туман. Он любил смотреть, как облака ползут в долину. — Она замолчала, сглотнув. — Сгаэль патрулировала сектор. Была тревога о возможном проникновении разведки с той стороны. Командование сектором, которым тогда руководил отец Ксейдена, Фен Риорсон, отдало приказ: любая активность у границы поселения — потенциальная угроза демаскировки. Её нужно было устранить. Сгаэль... она не идентифицировала цель как человека. Только как движение. Как угрозу.

Она закрыла глаза.

— Она просто... прошла на бреющем полёте так близко, что ветер от её крыльев сбил его с ног. А следующий порыв... его просто не было. Он исчез в тумане. Я даже крик не успела услышать. Только тишину после и боль от ожога на плече. — Голос её дрогнул, наконец. — В отчёте написали: «ошибка распознавания цели. Тактическая необходимость. Трагический инцидент». Его смерть уместилась в три страницы. Не убийство. «Ошибка в расстановке приоритетов».

Мина протянула руку и положила её поверх холодной ладони Эйлис. Она знала эту историю. Частично. Но слышать её вот так, голым, безэмоциональным тоном, было в тысячу раз страшнее.

— Я знал в общих чертах, — тихо сказал Ридок. — Что он погиб из-за дракона Риорсонов. Не знал... что вот так.

— На Молотьбе, — продолжила Хейз, открывая глаза, — Дневная Фурия не выбрала меня. Не так, как другие драконы. Она... смотрела сквозь меня. А потом... мы заключили сделку. Я дала ей цель. А она дала мне шанс осуществить месть.

— Но сила... — осторожно начала Мина. — Наши силы идут от печати, от связи с драконом. У тебя же было что-то... другое. Ещё до этого.

— Это моя, — просто сказала Эйлис. — Моя собственная. Я всегда чувствовала... вибрации. В земле, в воздухе, в людях. Как тонкий звон. Я думала, это просто странность. Пока не пришла сюда. А в Рессоне... — она сделала глубокий вдох, — в Рессоне, когда та тьма почти поглотила меня, Фьерн не просто помогла. Она... избрала меня. По-настоящему. Назвала своей всадницей. И дала мне свою силу. Как право пользоваться древней мощью, чтобы спасти себя. И я ею воспользовалась. И всё вокруг... распалось.

Она рассказала им о Карре. О том, как его холодное, липкое сознание пыталось вломиться в её разум, нащупать её слабости, сломать волю. Как она боролась в одиночку в той комнате, чувствуя, как её суть начинает трещать по швам. И как появился Риорсон.

— И мой отец, — голос Эйлис стал ещё тише, будто она боялась, что его унесёт ветер. — Он что-то скрывает. Что-то, связанное с Басгиатом. С вейнителями. Та... та женщина в Рессоне, прежде чем поглотить меня, говорила о нём.

И она пересказала тот диалог, слово в слово, дрожащим, но чётким голосом, воспроизводя скрипучий голос вейнительницы и собственный, полный ужаса шепот.

«Упрямая. Прямо как твой отец. Та же непоколебимая воля...»

«...Упрямый, гордый и в итоге глупый идеалист. Он получил то, чего хотел... Он рылся в знаниях, запретных даже для нас, думая, что найдёт ключ, чтобы защитить таких, как ты... свою семью. А нашёл лишь тихий, забытый всеми конец... Но в тебе... в тебе есть нечто иное. Зерно. Росток истинной, неотфильтрованной мощи...»

Когда она закончила, на балконе воцарилась гробовая тишина. Даже ветер на мгновение стих.

— Боги, — выдохнула Мина, прижав руку ко рту. — Она... она знала его. Лично. И твоя сила... она говорит, что она «неотфильтрованная». Что это значит?

— Это значит, — хрипло сказал Ридок, — что вся история твоего отца — не проста. Он лез туда, куда не следует. И, возможно, то, что в тебе есть... как-то связано с тем, что он нашёл.

— Я не знаю, кто я, — прошептала Хейз, и, наконец, маска беспристрастности рухнула. По её бледным щекам покатились тихие, бесшумные слёзы. — Я мстила за брата, а теперь спасаю жизнь дракону, который его убил. Я ненавидела Риорсонов, а теперь завишу от Ксейдена и скрываюсь в его городе. Моя сила, которая должна была быть моим оружием, убивает невинных. Мой отец, оказывается, играл в какие-то свои игры с самими вейнителями. И теперь я... я превращаюсь в оружие, которое не понимаю. В «искру», которая может спалить всё дотла.

Её тело содрогнулось от подавленных рыданий. Вся боль, весь страх, вся накопленная за месяцы злость и потерянность вырвались наружу.

Мина тут же обвила её руками, прижала к себе, не обращая внимания на холод и лёгкое, тревожное свечение, исходящее от кожи Эйлис.

— Тссс, всё хорошо, всё хорошо, — приговаривала она, гладя её по спине, как ребёнка. — Ты не оружие. Ты Эйлис Хейз. Ты моя лучшая подруга, которая всегда поддерживала меня. Которая учила меня сражаться. Которая встала между мной и виверной, когда у меня не было шансов. Ты — человек. Запутанный, в боли, с адом внутри и адом снаружи. Но человек.

Ридок подошёл и опустился на колени перед ними обеими. Он не пытался обнять их, а просто положил свои тёплые ладони поверх их сплетённых рук.

— Слушай меня, Эйли, — сказал он, заставляя её поднять на него заплаканные глаза. — Да, всё хреново. Да, всё сложно. Да, твоя жизнь превратилась в клубок из ядовитых змей. Но ты не одна в нём барахтаешься. Мы тут. Мы в этой паутине с тобой. И мы будем распутывать её вместе. К чёрту Риорсона и его тайны, к чёрта твоего отца и его шашни с вейнителями. Мы будем искать ответы не для них. Для нас. Для тебя. Чтобы ты поняла, кто ты. И я клянусь, — его голос приобрёл ту самую стальную, непоколебимую ноту, — что каким бы ни был этот ответ, мы с Миной будем рядом. И если эта твоя «неотфильтрованная мощь» снова захочет вырваться, мы будем теми, кто напомнит тебе, что ты — Эйлис. А не искра, не оружие и не чей-то эксперимент. Просто Эйлис.

Хейз смотрела на него, на его серьёзное лицо, на его твёрдые, надёжные руки. Она смотрела на Мину, которая прижимала её щекой к своему плечу. И впервые за долгое время ледяная пустота внутри дрогнула.

Она просто обхватила Мину ещё крепче и кивнула, уткнувшись лицом в её плечо. Этого было достаточно. Они сидели так втроём на краю уступа, над пропастью, пока последние лучи солнца не окрасили горы в кроваво-золотой цвет, а ветер не стал леденящим. В мире не стало проще. Вопросов не стало меньше. Но в этой точке, в этом маленьком кругу из трёх тел, было что-то, что напоминало не о разрушении, а об опоре. И пока оно было, можно было дышать. Можно было идти дальше.