Глава 25: Под Белым Балдахином
Эйлис погружалась в бездну, будто тяжёлый, беспомощный камень, брошенный в ледяные воды озера, что лежало у подножия Альдибаина. Но вместо пронизывающего холода воды её охватила тьма. Не просто отсутствие света, а субстанция плотная, вязкая и живая, дышащая своим собственным, чуждым ритмом. Она сжимала, обволакивала, проникала в каждую пору, вытесняя саму память о воздухе. Эйлис больше не чувствовала своего тела — лишь отдалённое, призрачное эхо адской боли в пронзённой ноге и леденящую, сдавливающую пустоту там, где под рёбрами когда-то билось сердце. Теперь там была лишь тихая, тёмная дыра.
Звуки яростного мира — оглушительные рёвы драконов, пронзительные крики виверн, отчаяние друзей, грохот рушащихся стен — всё это осталось где-то бесконечно далеко, за непробиваемой завесой из ваты и свинца. Здесь, в глубине, царила абсолютная, всепоглощающая тишина. Нарушала её лишь нарастающая, монотонная какофония в собственных ушах — гул затухающей жизни, шум отливающей от берегов сознания крови. Это был звук конца.
Мысли текли медленно, тягуче, как холодная патока. Они не складывались в предложения, а лишь роились обрывками: «Всё... Кончено... Так оно и бывает...» В этой липкой, абсолютно чёрной тишине, в плену у существа, которого она не смогла одолеть даже с силой Фьерн, не было места надежде. Последние искры сопротивления угасли, оставив после себя лишь пепел усталости.
Перед её внутренним взором, будто сквозь густой туман, проплывали лица. Отец, затачивающий нож для резьбы по дереву. Мать, нежно поправляющая ей прядь волос перед сном. Брендон, смотревший на неё нежным взглядом в последнюю их встречу. Матти, маленький и серьёзный. Но это были уже не воспоминания, согревающие душу. Это были бледные, беззвучные призраки, отсветы другой, недоступной жизни. К ним нельзя было прикоснуться.
И странно — не было страха. Давно ушедшая, измученная душа, наконец, исчерпала все ресурсы для ужаса. На смену пришла тяжёлая, вселенская, почти благородная усталость. И с ней — извращённое, но неумолимое облегчение. Борьба окончена. Можно перестать цепляться. Можно отпустить. Больше не нужно быть сильной, быть всадницей, быть Искрой. Темнота, такая холодная и чужая, вдруг показалась почти милосердной. Она не судила, не требовала, не ждала подвигов. Она просто принимала её, разбитую и побеждённую, обволакивая последним, беззвучным саваном. Эйлис позволила себе утонуть в ней, отдавшись на волю небытия.
И вдруг, в самой сердцевине этой небытийной пустоты, там, где, казалось, был похоронен последний атом её «я», возникло движение. Не мысль, не чувство — чистый, безличный импульс. Вибрация. Сначала едва уловимая, доносившаяся из таких глубин, что казалась содроганием самого фундамента мира. Она прошла по тому, что когда-то было её телом, от оцепеневшей макушки до онемевших пят, заставив застывшую, мёртвую плоть изнутри дрогнуть в тихом, болезненном спазме.
Затем — звук. Чёткий, отчётливый, настойчивый стук. Будто кто-то запертый снаружи бил костяшками пальцев по толстой, мутной стеклянной перегородке, вросшей прямо в её висок. Тук. Тук. Тук. Что-то стучали в дверь. В ту самую дверь, которую она изнутри уже почти замуровала, за которой добровольно перестала существовать. И за этой дверью, сквозь толщу немоты, пробивалось слабое, искажённое эхо. Не слово даже, а его тень, его воспоминание. Голос.
«Искра...»
Откуда? Мысль, робкая и рваная, попыталась оформиться в пустоте. Голос был... знакомым. Не просто знакомым, а вросшим в кости, в память крови. Глубоко забытым — нет, не забытым, а сознательно отодвинутым, как слишком больное и дорогое, чтобы трогать. Но от этого забвения он не стал чужим. Он оставался родным на уровне, более глубоком, чем разум. И это имя — Искра — отозвалось в ней не воспоминанием, а физическим ощущением. Чем-то маленьким, тёплым и дико, безнадёжно упрямым, как росток, пробивающийся сквозь асфальт.
«Эйлис. Искра».
Она уже слышала этот голос. Не в этой чёрной липкой вечности, а где-то ещё. В другом месте, в другой жизни, которая теперь казалась очень далекой. Обрывки воспоминаний, будто пузыри со дна, начали всплывать в сознании, лопаясь и оставляя лишь ощущение. Образы без четких контуров: каменный парапет, ледяной ветер, взгляд, пронизывающий до глубины души. И сам голос, настойчивый и чистый, прорезающий шум ветра обращённый прямо к ней, одинокой и потерянной: «Маленькая искорка. Горишь так ярко в этой толпе серых угольков. Ярко... и знакомо». Что-то в этом воспоминании щемяще не сходилось. Этот голос... он не принадлежал тьме. Он был сделан из льда и ясности, из древней силы, а не из поглощающей пустоты.
«Искра!»
Голос прозвучал громче, настойчивее, властнее. Он не просил — он требовал внимания, пробиваясь сквозь вату небытия. Эйлис по-прежнему пребывала в абсолютной темноте. Она не стояла и не лежала — она парила в безвоздушном пространстве собственного падения, и эта тьма, которая минуту назад казалась саваном, теперь резала невидимыми, ледяными лезвиями — лезвиями пробуждающегося ужаса от осознания, что ты ещё можешь что-то чувствовать.
И снова отголосок, эхо из того же далёкого, запретного прошлого. Голос, видящий её насквозь: «В тебе... тишина. Глубокая, тёмная, полная эхо другой боли. И силы. Силы, которой они боятся, потому что не понимают». Эйлис инстинктивно попыталась повернуть голову в пустоте, в сторону звука, но увидела лишь всё ту же беспросветную черноту.
И тогда, точно так же, как тогда, прозвучали слова, которые однажды перевернули всю её жизнь, данное ей право выбора, которого у неё никогда не было: «Моё имя — Фьернхель. Не Фурия. Фьернхель. Можешь звать меня Фьёрн. Ты можешь принять его. Или отвергнуть. Выбор, как всегда, за тобой, Эйлис Хейз».
И в этот миг в полной тьме вспыхнуло осознание. Связь. Она не была разорвана. Она была растянута, истончена до невидимой паутины, заглушена, но она была. Древняя, серебряная нить, сотканная из воли и признания, натянутая через всю бездну отчаяния, в которую она рухнула. Она дрожала, передавая этот настойчивый, яростный, любящий стук. Дверь была не замурована. В ней всё ещё была щель. И в эту щель упрямо пробивался свет.
«Эйлис, ты меня слышишь?»
Голос прозвучал уже не эхом, а ясно и чётко, прорвав последние преграды иллюзий. В нём не было прежней отстранённости. Он был полон сдерживаемого, почти человеческого напряжения и той самой первозданной, ледяной силы, которую она узнала бы среди тысяч голосов.
«Фьерн? — её собственный мысленный голос прозвучал слабо. Попытка говорить, осознавать себя отдельно от тьмы, причиняла боль. — Фьерн, я слышу тебя. Я умерла?»
Она мысленно обернулась, пытаясь найти в черноте очертания, хоть намёк на форму, но вокруг по-прежнему не было ничего. Лишь всепоглощающая тьма и те странные, холодные щупальца, которые, казалось, были не частью врага, а продолжением самой пустоты. Они сжимали не тело — они сжимали то немногое, что ещё оставалось от её сознания, её памяти, её имени.
— Всё кончено, — её голос раздался в пустоте жалким эхом. — Я так долго сражалась, Фьерн.
«Знаю. Но...»
Голос Фурии оборвался, и его отсутствие прозвучало громче любого слова. Оно было заполнено чем-то неуловимым и страшным — может, болью, может, её собственным, драконьим страхом. Но прежде чем Эйлис успела осмыслить эту паузу, её накрыла новая волна. Чудовищно реальная даже в этом не-месте. Тёмные щупальца сжались с новой силой, больно полоснув по плечам и спине, оставляя за собой леденящее, липкое ощущение ожога. Весь её мир — эта чёрная капсула — дрогнул, но не рассыпался. Ловушка была прочна. Она была всё ещё здесь. И от осознания этого по её щеке, скатилась горячая, солёная слеза. Последний дар от тела, которое, казалось, уже перестало существовать. Даже в небытии было место для этой примитивной, чистой печали..
— Я не успела попрощаться... С тобой, с Ридоком, с Миной, с остальными...
Она видела их лица: Ридок с его озорной, а теперь, наверное, искажённой ужасом улыбкой; Мина, чья жизнерадостность всегда была её щитом; все те, кто остался там, наверху, сражаться, не зная, что она уже пала. А потом, глубже, болезненнее, всплыли другие образы.
— Мои родители, Матти...
Мысль о младшем брате, оставшемся без неё, пронзила её острее любого щупальца. Она обещала вернуться. Она обещала защищать его. И теперь она не смогла даже красиво умереть, чтобы память о ней была светлой. Она просто исчезла, поглощённой чёрной грязью, став частью того ужаса, против которого сражалась. Какое утешение он найдёт в такой смерти? Какая это будет пустота в их доме...
Вдруг порыв невидимого, но ощутимого ветра, ледяного и резкого, ударил по ней, отбросив в чёрной пустоте, будто пылинку. И где-то там, за невидимой, но невероятно прочной стеной её тюрьмы, донёсся приглушённый, искажённый, но безошибочно узнаваемый звук. Рёв. Яростный, вырванный из самой глотки, полный такой нечеловеческой силы и такой же нечеловеческой боли, что Эйлис сжалась внутри. Это был крик Фьерн. Крик о потере, о борьбе. И этот крик был направлен вовне, в реальный мир, где ещё шла битва за её, Эйлис, бездыханное тело.
— Это и есть ад? — прошептала она.
«Эйлис... Искра, прислушайся. Что ты слышишь?»
— Ветер. Тебя? — машинально ответила девушка, всё ещё оглушённая эхом того рёва.
«Сфокусируйся. Между ветром и моим рёвом. Прислушайся глубже.»
Хейз заставила себя. Это было невероятно трудно — отодвинуть в сторону всё: гнетущую боль от ран, леденящий страх перед превращением, густое, сладкое отчаяние, звавшее сдаться. Она заставила своё рассеянное сознание сфокусироваться, как когда-то на тренировках. Она прислушалась, вглядываясь в гуляющий в темноте звук, пытаясь уловить его текстуру, его слои.
И тогда она услышала. Не только завывание того ледяного ветра и далёкий, приглушённый рёв. Под ними, сквозь них, как упрямый метроном, отбивающий такт вопреки всему, стучало что-то ещё. Ровное. Упрямое. Неумолимо живое.
— Биение? — выдохнула она, и её воображаемые глаза широко раскрылись. — Сердцебиение? Я всё ещё жива? Нет... это невозможно. Я же видела, я чувствовала. Она... Она убила меня. Я превращалась...
Мысль о тёмной чешуе, поползшей по её коже, вызвала новый приступ тошноты. Она готова была поверить в собственную смерть, лишь бы не в это.
«Не убила, — голос Фьерн прозвучал твёрдо, отсекая сомнения. — Ты всё ещё здесь. Я держу тебя, Искорка. Я...»
И тут произошло нечто беспрецедентное. Голос Фурии — всегда ровный, ледяной, незыблемый — дрогнул. Запнулся. В их связи, обычно такой чистой и прямой, прошла рябь, сбой. И в этой мгновенной уязвимости было что-то настолько пугающее, что заставило саму Эйлис забыть о своём страхе. Дневная Фурия... боится? Но пауза длилась лишь мгновение. Голос окреп, вернулся, но теперь он был наполнен не просто силой, а чем-то большим — древней, неоспоримой мощью.
«Я... Я — Фьернхель из рода Первозданных Фурий, чей рёв был первым звуком в небесах, когда мир ещё спал во мраке. И я выбираю тебя, Эйлис Хейз. Своей всадницей. Своей Искрой. Навсегда».
И в этот самый миг мир вокруг девушки — тёмный, липкий, мёртвый — содрогнулся с новой, чисто физической силой, будто по нему ударили гигантским колоколом. Инстинктивно, преодолевая оцепенение, она попыталась поднять руку. Там, где когда-то появилась печать, вспыхнуло слабое, но нарастающее жжение. Не боль — а приятное, очищающее тепло.
На её коже, сквозь толщу чёрного, душащего кокона, пробился свет. Внутреннее сияние. Печать Фьернхель вспыхнула ослепительным серебристо-синим пламенем — цветом утреннего льда под первыми лучами солнца, цветом звёздной пыли и незыблемой клятвы. И он начал разрывать тьму изнутри.
«Я выбираю тебя, Эйлис, моя Искра. И я делюсь с тобой моей силой. Прими её».
Слова Фьерн прозвучали как клятва: не всадник выбирает дракона, а древнее существо, помнящее рождение звёзд, осознанно, навсегда, вручает ключи от своего сердца хрупкому человеческому созданию. Это был дар и бремя в одном — доверие, равное по тяжести вселенной.
В этот миг по тому, что ещё оставалось от её существа — по её разорванной воле, по памяти о боли, по самой субстанции её души, уцелевшей в самом ядре, — прошла волна. Но не просто волна. Это был взрыв, зарождение. Мощь. Это была сила вечной мерзлоты, медленно и неумолимо дробящей континенты; сила ледяного ветра, что гуляет в пустотах между мирами, унося с собой пыль угасших солнц; сила первозданного молчания, что было до звука, и первозданного рёва, что его нарушил.
Она ворвалась в каждую частицу её рассыпающегося сознания, не спрашивая разрешения, заполняя собой пустоту отчаяния, выжигая остатки страха оглушительным, вселенским гулом могущества. Эйлис не чувствовала ни рук, ни ног — она ощущала себя каналом, по которому текла река из жидкого света, и это было одновременно и невыносимо, и блаженно. Мир сузился до этого внутреннего урагана.
«Не бойся. Не бойся её. Ты чувствуешь? Разбей эту тьму. Высвободись. Не сдерживай её. Пробуди хаос. Выпусти его наружу!»
— Но... остальные! Они могут пострадать! — последний островок её прежнего «я», та часть, что всегда думала о других, попыталась возмутиться. Её мысль была полна образов: Ридок, уворачивающийся от её слепого удара; Мина, сражённая волной её же силы; обломки, падающие на убегающих горожан.
«Я уже отозвала всех. Я дала команду. Круг пуст. Теперь только ты и она. Давай, искра! Взорвись!»
И Эйлис послушалась.
Она перестала быть Эйлис Хейз, всадницей, сестрой, подругой, дочерью. Она перестала бороться. Она стала криком. Тем самым первозданным криком, что Фьерн принесла в мир. Она стала той самой силой, что теперь билась в её жилах вместо крови. Её воля, уже не человеческая, а слитая в единый сплав с древней, ледяной волей дракона, обратилась внутрь, на полное принятие этого кокона как части себя, чтобы затем трансформировать изнутри.
Она встретила чёрную, пожирающую субстанцию дрожью самого мироздания. Она заставила материю вокруг себя забыть свою форму, свой состав, своё предназначение.
От точки, где была Эйлис, во все стороны, медленно и неотвратимо, пошли круги. Это были круги искажённой реальности, видимые глазу как рябь на поверхности невозможного озера. Они расходились в гробовой тишине, но несли в себе чудовищную, тихую разрушительную силу.
Первый, самый внутренний круг, ласково, почти нежно, коснулся вэйнительницы. На её усталом, веками видавшем виды лице, успела мелькнуть не боль и не страх, а последняя, жадная искра изумлённого интереса. А затем её тело — плоть, кости, развевающиеся робы, сама искорёженная магия, что его одушевляла, — просто перестало быть единым. Оно рассыпалось, превратившись в облачко мельчайшей, безжизненной пыли, которая медленно осела, не успев издать ни звука.
Второй и третий круги, набирая амплитуду и мощь, понеслись дальше, расширяя зону. Они проходили сквозь виверн, ещё паривших в воздухе в немом ожидании команд. Твари мгновенно теряли связность, рассыпаясь в полёте, как статуи из пепла, встреченные дыханием урагана. Их сизое пламя гасло, не успев вспыхнуть. Они обращались в дождь тёмного пепла.
Круги коснулись стен полуразрушенных домов. Здания превращались в облака мелкого, однородного щебня и известковой пыли, которые оседали на землю тихим саваном.
Чёрный смоляной кокон вокруг Эйлис испарился. И в эпицентре этого безмолвного катаклизма, там, где только что бушевала чёрная бесформенная масса, теперь стояла Эйлис Хейз. Её форма была человеческой, но всё остальное — нет. Одежда висела на ней лохмотьями, на ноге зияла ужасная рана, но она стояла прямо, непоколебимо. И из неё исходил свет. Тусклый, серебристо-синий, пульсирующий отсвет. Он струился из её широко открытых, но невидящих глаз, просвечивал сквозь полуоткрытые губы, исходил со всей поверхности её кожи — будто её хрупкое человеческое тело было лишь тонким сосудом, а внутри бушевала, едва сдерживаемая, буря древнего мира. Воздух вокруг неё звенел высокой, чистой, невыносимой для обычного слуха нотой, вибрацией.
У её ног не было тела поверженного врага. Был лишь ровный, пепельный след на потрескавшейся брусчатке.
***
Собственный вес внезапно обрушился на хрупкие кости, на обожженную кожу, на каждую клетку, которая внезапно вспомнила, что она — лишь плоть. Мускулы ног, державшие ее стойко в эпицентре апокалипсиса, дрогнули, превратились в безвольное желе. Колени подкосились мягко, почти нежно, и Эйлис рухнула на спину на еще теплую, покрытую тонким слоем пепла брусчатку.
Удар о землю был глухим, но боли не принес. Было лишь оцепенение и странная, всепоглощающая пустота там, где минуту назад бушевала дрожь. Она лежала, раскинув руки, и смотрела вверх.
Небо над Рессоном было неестественным, вымытым. Пожары на окраинах окрашивали облака в багровые, ядовитые тона. Но прямо над ней, в просвете между дымными полосами, горел закат. Не золотой и розовый, а красный. Кроваво-красный. Этот цвет не сулил покоя. Он был цветом окончания, цветом цены, цветом пролитой и впитанной землей крови. Эйлис смотрела в это алое варево, и в ее глазах, все еще светящихся тусклым серебристым отсветом, не было ни мысли, ни чувства. Был лишь немой вопрос, обращенный к этому небу: «И это... победа?»
В этом не было триумфа. Была леденящая тишина. Она только что совершила акт абсолютного уничтожения. Не убийства — стирания. И теперь внутри нее была та же пустота, что и на площади. Ее сила, ее связь с Дневной Фурией — это было не благословение. Это было оружие массового поражения, которое она едва удержала в себе. А что, если в следующий раз не удержит? Что, если этот хрупкий сосуд, ее тело, не выдержит и треснет, выпустив древний хаос на тех, кого она любит?
Где-то на периферии слуха еще доносились отзвуки боя, но они казались такими далекими, будто происходили в другой реальности. Ее реальность сузилась до алого неба, холодного камня под спиной и тихого звона в собственных ушах.
И вдруг земля под ней содрогнулась, и в воздух взметнулось облако пепла и пыли. Что-то огромное, невероятно тяжелое и бесконечно родное опустилось рядом, заполнив собой все пространство, весь ее мир.
Фьерн.
Она почувствовала ее еще до того, как пелена пыли рассеялась. Не связью — а всем своим существом. Как компас чувствует север. Как раскаленный металл чувствует приближение кузнечных клещей. Это было возвращение второй половины, якоря в этом море пустоты.
Пыль осела, открывая знакомый, ослепительно-белый бок, покрытый теперь копотью, царапинами и быстро темнеющими пятнами не ее крови. Дневная Фурия стояла, тяжело дыша, пар клубился из ее ноздрей в прохладном вечернем воздухе. Она наклонила свою огромную, величественную голову.
«Искра, — прозвучал голос в ее сознании. Он был низким, вибрирующим, как отдаленный гром после бури. — Ты здесь. Ты жива».
Эйлис медленно перевела взгляд с кровавого неба на это ледяного, знакомого белого змея. Уголки ее губ, потрескавшиеся и в крови, дрогнули в слабой, беззвучной улыбке. Она не могла говорить вслух. Горло было сжато.
«Фьерн», — мысленно выдохнула она.
Белый дракон медленно, с осторожностью, опустил голову еще ниже. Его морда оказалась в сантиметрах от ее лица. Хейз могла чувствовать тепло его дыхания, видеть каждую царапину на безупречной чешуе, отражаться в зрачках, глубоких, как полярные ночи.
«Ты стоишь на краю, Искорка, — мысль Фьерн была нежна, но неумолимо правдива. — Ты заглянула в источник. И источник заглянул в тебя. Твое тело... твой разум... они не созданы для такого. Они трещат по швам».
Эйлис закрыла глаза на секунду, чувствуя правду этих слов. Каждая клетка ныла от перенапряжения.
«Я... я стерла их, Фьерн. Не убила. Просто... убрала. Это... это то, чем я стала?» — в ее мысленном голосе звучал тихий, детский ужас.
Фурия фыркнула, коротко, и теплый воздух овеял лицо девушки.
«Нет. Это — то, чем мы стали вместе. Это не твоя сила и не моя. Это наша. Воля — была твоя. Решение остановить ее, спасти других — было твоим. Мощь — была моей. Но выстрел... выстрел был общим. Ты — курок. Я — порох. Не отделяй одно от другого. Не возлагай на себя одну тяжесть, которой нет».
«Но они видели... все видели, что я сделала».
«Они видели, как Дневная Фурия и ее всадница остановили неостановимое. Как они расчистили небо и землю от скверны, — мысль Фьерн прозвучала твердо, почти гордо. — Страх? Да, возможно. Но также и благодарность. И уважение. А тех, чье мнение для тебя важно... они знают тебя. Они знают твое сердце, Искорка. Они видели его в действии задолго до сегодняшнего дня».
Фьерн помолчала, ее огромный глаз внимательно изучал лицо всадницы.
«Сейчас важно иное. Ты ранена. Не только телом. Душа твоя в шрамах. Сила, которой ты коснулась... она оставляет ожоги на всем, что ты есть. Ты должна позволить себе чувствовать это. Боль. Пустоту. Страх. Не запирай их там, внутри, где они превратятся в новую тьму».
Эйлис снова открыла глаза и встретилась взглядом с драконом.
«Как?» — простой, беспомощный вопрос.
«Для начала — перестань лежать на холодном камне, — в мысленном голосе Фурии прозвучала едва уловимая нота драконьего юмора. — А потом... потом мы будем залечивать раны. Все. Вместе. Как и всегда».
Она протянула свою огромную, когтистую лапу, аккуратно подсунув ее под спину Эйлис, как гигантскую, теплую, чешуйчатую лопату, и мягко, с невероятной для своего размера нежностью, приподняла ее, усаживая, чтобы та могла опереться спиной о ее крепкую, надежную ногу.
Девушка прислонилась к прохладной, твердой чешуе, чувствуя, как дрожь постепенно покидает ее тело. Она снова посмотрела на закат.
«Они... все живы?» — спросила она тихо, уже почти зная ответ, но нуждаясь в подтверждении.
«Все, кто дрался с нами. И большинство тех, кого они защищали, — ответила Фьерн. Ее взгляд скользнул в сторону, откуда доносились голоса и звуки приближающихся шагов. — Смотри. Твой щенок бежит сюда. И твоя огненная подруга. Они несут в глазах не ужас, Искорка».
И правда, из клубов дыма на площадь выбегали фигуры. Впереди всех — Ридок, с лицом, искаженным смесью паники и надежды. За ним — Мина, Вайолет, другие.
Эйлис вздохнула, закрыв глаза, чувствуя под собой твердую опору Фьерн и слыша приближающиеся голоса друзей. Буря закончилась.
— Эйлис! Эйлис! Глаза... Я не вижу ее... Фьерн, ради всего святого, пропусти! Можно... можно мне подойти? Прошу!
Ридок. Его слова, обычно такие уверенные и озорные, теперь спотыкались, рвались на части.
Эйлис почувствовала, как массивная нога Фьерн, о которую она опиралась, чуть напряглась. Дракониха повернула голову в сторону голоса, и ее низкое, вибрирующее ворчание прокатилось по воздуху — не угроза, а вопрос, оценка, последний барьер на пути к ее раненой всаднице.
Хейз слабо шевельнула рукой, пытаясь поймать чешую Фурии, но не дотянулась. Вместо этого она послала слабый, но ясный мысленный импульс:
«Пусть подойдет».
Фьерн издала короткий, хриплый звук. Она медленно отвела свою огромную голову, открывая обзор, и кивнула — один резкий, властный кивок в сторону Ридока. Это был не жест разрешения. Это был жест доверия, дарованный немногим.
И тогда он появился, выскочив из завесы дыма. Его форма была порвана и запачкана сажей, на щеке алела свежая ссадина, а глаза... его глаза, всегда такие живые и насмешливые, были огромны от непролитых слез и животного страха. Он замер на мгновение, увидев ее — сидящую у ног дракона, бледную, с сияющими глазами, покрытую пылью и пеплом. Казалось, его сердце остановилось.
— Эйлис... — его голос сорвался на шепот. Он сделал шаг, потом еще один, двигаясь осторожно, будто боялся спугнуть мираж. Опустился на колени прямо в пепел, не обращая на него внимания.
— Ридок, — прошептала она, и ее голос прозвучал тихо, хрипло, непривычно. Но это было ее голос. Ее имя на его устах.
— Не двигайся, хорошо? Ничего не говори, — затараторил он, его руки зависли в воздухе, не решаясь прикоснуться, будто она была сделана из хрупкого стекла. — Боги, твоя нога... — его взгляд упал на ужасную рану, и его лицо исказила гримаса боли, будто ранили его самого.
— Не важно, — она махнула рукой, слабо улыбаясь. Эта улыбка, такая неуверенная на ее бледном лице, разбила что-то внутри него.
— Как это «не важно»?! — вырвалось у него, и в голосе прорвалась вся накопленная ярость и беспомощность. — Ты... ты исчезла. Я видел, как эта тварь... эта чернота... — он сглотнул ком, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Я думал, что потерял тебя. А потом этот свет... этот ужасный, прекрасный свет...
Он не мог найти слов. Он медленно, с бесконечной осторожностью, прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке, смахивая полосу пепла. Прикосновение было теплым, шершавым от грязи, и настолько реальным, что у Эйлис на глаза навернулись слезы.
— Я тут, — просто сказала она, накрыв своей холодной, дрожащей рукой его ладонь на своей щеке. — Я обещала вернуться. Я... почти не сдержала слово.
— «Почти» не считается, — его голос дрогнул. Он сжал ее руку в своей, как будто пытаясь передать ей все свое тепло, всю свою злость на мир, который посмел ее забрать, всю свою благодарность богам, драконам, звездам — кому угодно, что вернуло ее. — Ты здесь. Это единственное, что имеет значение.
Он посмотрел ей в глаза — в эти странные, все еще светящиеся изнутри глаза — и не увидел там чудовища. Он увидел Эйлис. Его Эйлис. Измученную, переполненную чем-то огромным и страшным, но ее. И этого было достаточно.
— Помоги мне сесть... нормально, — попросила она, кивнув на свою беспомощную позу.
— Да, конечно, — он встрепенулся, снова превращаясь из потерянного мальчика в собранного, хоть и израненного, солдата. Он аккуратно обхватил ее под плечи, чувствуя, как она вся напряглась от боли, но не издала ни звука. Медленно, поддерживая, он помог ей переменить положение, чтобы она могла сидеть, опираясь спиной о твердый бок Фьерн, а не лежать.
Когда она наконец устроилась, тяжело дыша, он остался рядом, на коленях, не выпуская ее руки.
— Я тебя не отпущу, — заявил он тихо. — Никогда. Ты поняла? Ни на тренировках, ни в бою, ни... когда ты решишься на такое снова. Мы либо вместе, либо никак.
Она посмотрела на него, и в ее глазах, сквозь усталость и боль, мелькнула искорка — слабая, но живая. Искорка ее самой.
— Угрозы? Сейчас? — она хрипло рассмеялась, и это был самый прекрасный звук, который он слышал за последние часы.
— Самые что ни на есть серьезные, — он не улыбнулся в ответ, его лицо было серьезным. — Ты моя, Хейз. И я твой. Мы разобрались с этим. И если ты думаешь, что какая-то древняя сила или клокочущая тьма это изменит... ты сильно ошибаешься.
Он не стал ждать ответа. Он видел, как ее силы на исходе, как тень дрожи пробегает по ее телу. Слов было достаточно.
Он переместился, сев рядом с ней, так, чтобы их плечи соприкасались. Потом осторожно, давая ей время отпрянуть, обхватил ее за плечи и притянул к себе. Сначала она замерла, все еще какая-то негибкая, словно фарфоровая кукла. Но потом, почувствовав его стук сердца через куртку, его упрямую, несгибаемую надежность, она обмякла. Ее голова упала ему на плечо, и она закрыла глаза.
Он обнял ее крепче, прижимая к себе, будто пытаясь защитить от всего мира, от воспоминаний, от эха той мощи, что еще висело в воздухе. Он зарылся лицом в ее волосы, пахнущие дымом и пеплом, и прошептал прямо в ее ухо:
— Всё позади.
Она не ответила. Лишь слабо кивнула, уткнувшись лицом в его шею. Ее пальцы вцепились в складки его мундира, сначала слабо, потом все сильнее, до белизны костяшек, как будто он был единственной твердой точкой во вселенной, которая только что перевернулась.
Над ними, как белый, величественный балдахин, высилась Фьерн. Ее ледяной взгляд смягчился, наблюдая за ними. Она видела, как ее Искра, ее могущественная, ужасающая всадница, таяла в объятиях этого дерзкого, безрассудно преданного человеческого щенка. И в древнем сердце дракона, вместо ревности, шевельнулось нечто похожее на удовлетворение. Ее всадница была сломлена, но не одинока. И пока у нее есть этот якорь в мире людей, есть и надежда, что она не собьется с пути, не потеряется в той силе, что теперь в них обеих.
Они сидели так, не двигаясь, пока красное небо над головой постепенно темнело, превращаясь в чернильный бархат, усеянный первыми, неверными звездами. А вокруг, осторожно, начинали собираться другие — Мина, Вайолет, Лиам, все, кто выжил. Они молча образовывали круг, не нарушая тишины, просто стоя на страже, давая своим друзьям эту короткую, выстраданную вечность покоя перед тем, как придется столкнуться с последствиями. Последствиями битвы, правды и той новой, пугающей реальности, что стояла теперь в центре их круга, дрожа в объятиях у того, кто любил ее не за силу, а просто за то, что она есть.
***
Тишина была резко порвана. Прозвучал голос Риорсона:
— Собираемся. Сейчас же.
Он стоял, опираясь на плечо Гаррика.
— В седла. Мы не возвращаемся в Басгиат. Не сейчас.
В его голосе прозвучало что-то такое, что заставило похолодеть даже тех, кто уже оттаял в лучах заката.
— Нужно привести себя в порядок. Всех. И драконов. И... обсудить то, что произошло. Вне стен академии.
Вайолет, до этого момента молча наблюдавшая, как Ридок помогает Эйлис встать, резко подняла голову.
— Куда мы летим?
Ксейден замер на мгновение. Он посмотрел на нее, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то тяжелое, почти обреченное. Казалось, он взвешивал каждое слово.
— Тебе это не понравится.
— Многое из того, что происходит сегодня, мне не нравится, — парировала она, скрестив руки на груди. — Назови место.
Он выдохнул.
— Аретия.
Слово повисло в воздухе, холодное и мертвое.
Вайолет замерла. Ее лицо, и без того бледное, стало совершенно бескровным. Глаза расширились.
— Аретию... сожгли дотла, — прошептала она, и ее голос звучал плоским, лишенным эмоций эхом. — Я... я видела эти рисунки. Те, что писцы привезли для показа публике в архивах.
Она сделала шаг к Ксейдену.
— Так мы летим туда? В пепелище? В мертвое место?
Ее голос сорвался. Вокруг замерли и остальные.
— Мы летим в единственное место за чертой чар, куда командование Наварры не пошлет за нами поисковый отряд, потому что официально его не существует. Где нас не найдут случайные патрули. Где можно перевести дух, — ответил Риорсон. Его собственный голос звучал устало. — Это идеальное убежище для тех, кому нужно спрятаться.
— Убежище? В могиле?
— Да, — холодно подтвердил Ксейден. — Иногда могила — единственное место, где можно остаться в живых.
Он развернулся и пошел к Сгаэль, которая уже в нетерпении била крылом, чувствуя спешку.
— У вас пять минут.
На площади засуетились. Эйлис, опираясь на Ридока и Фьерн, с трудом взобралась в седло. Ее нога ныла адской болью, но адреналин и остаточное сияние силы еще держали ее.
Через пять минут, как и было приказано, последний всадник оказался в седле. Над опустевшей, засыпанной пеплом площадью поднялись драконы, оставляя за собой лишь следы разрушения и тишину. Они летели не строем, а сбитой, усталой стаей, следуя за синим силуэтом Сгаэль. Ксейден вел их туда, где карты Наварры заканчивались пустым, заштрихованным пятном.