Под знаком белого змея

Первый тёмный проход, в который ступила Эйлис, привёл её домой.

Она узнала его сразу — по скрипу половиц, по запаху старого дерева и сосновой смолы, по тому, как свет ложился на стены. Но что-то было не так. Слишком тихо. Не слышно было птиц за окном, не доносилось мычание коров с дальнего пастбища, не звенел детский смех. Зелёная листва за окнами, такая знакомая, потеряла свои краски, стала серой, бесцветной, будто кто-то выжал из мира все соки. Даже воздух здесь был другим — неподвижным.

— Эйлис?

Она обернулась так резко, что закружилась голова. На пороге стояла мать. Такая же, как в воспоминаниях — с тёплыми глазами и мягкой улыбкой. Только взгляд её был каким-то... другим.

— Мама? — голос Эйлис сорвался, и она бросилась вперёд, не раздумывая.

Объятия матери были такими же крепкими, такими же надёжными, как и до ее поступления в Басгиат. Эйлис прижалась щекой к её плечу и чувствовала, как слёзы жгут глаза.

— Как... как это возможно? — выдохнула она. — Ты... ты здесь? Настоящая?

— Неважно, — женщина улыбнулась. — Важно только одно: тебе нужно идти дальше. Найди выход.

И в этот миг время остановилось. Всё, что Эйлис прожила, пронеслось перед глазами вихрем — лица, голоса, запахи. Матти, бегущий босиком по росе. Отец, вырезающий фигурки у камина. Брендон, которого она почти не помнила, но чья тень всегда была рядом. Ридок, улыбающийся ей с вызовом. Мина, смеющаяся до слёз. Фьерн. И пламя. Всегда пламя — в Рессоне, на тренировках, в её собственной груди, когда сила просилась наружу.

Любовь и смерть, ненависть и счастье — всё это пролетело перед ней, как страницы книги.

Мать молча указала на дверь в глубине дома. Обычную деревянную дверь, которую Эйлис открывала тысячи раз. Но сейчас она вела не в сад и не на крыльцо. За ней была лишь темнота — плотная, непроглядная, зовущая.

— Ступай, — тихо сказала мать. — Я всегда буду с тобой.

Эйлис сделала шаг. И ещё один. А когда обернулась, чтобы посмотреть в последний раз, мать уже исчезла. Только пустой порог и тени, пляшущие на стенах.

***

Лес встретил её тишиной. Деревья стояли серые, безжизненные, их ветви тянулись к небу. Листья, которые должны были шуршать под ногами, лежали неподвижно. Трава была жёсткой, сухой, и каждый шаг отдавался хрустом, похожим на треск костей.

Воздух здесь был холодным и влажным, он обволакивал, проникал под одежду, заставлял дрожать. Эйлис шла, не разбирая дороги, и ноги сами несли её туда, где в глубине леса, среди поваленных стволов, виднелось что-то, похожее на шалаш.

Она узнала его сразу. Такие они строили с Брендоном. Потом, когда Брендона не стало, она строила такие же с Матти, и каждый раз, забираясь внутрь, чувствовала, что брат где-то рядом. Шалаш был кривым, неуклюжим, из веток, которые давно должны были упасть, но почему-то держались. Кора на них облупилась, обнажив белёсую, гладкую древесину.

Эйлис опустилась на колени, вползла внутрь. Темнота сомкнулась вокруг, густая, почти осязаемая, и ей показалось, что она снова маленькая, что сейчас сзади подползёт Брендон и шепнёт: «Не бойся, я здесь». Где-то капала вода. Или это билось её собственное сердце, отсчитывая время, которого не существовало в этом месте?

— Эйлис...

Голос был детским, тонким. Он доносился из темноты.

— Эйлис... Что у тебя за рана?

Она повернула голову. В дальнем углу шалаша, свернувшись клубочком, сидела маленькая девочка. Эйлис не могла разглядеть её лица — тень падала на него, пряча черты, оставляя только силуэт. Но голос... этот голос она знала. Откуда — не помнила. Или помнила, но боялась признаться.

— Что у тебя за рана? — повторила девочка.

Хейз машинально дотронулась до плеча, до того места, где под одеждой скрывался старый шрам. Ожог от Сгаэль. Тот, что напоминал ей каждое утро, когда она смотрела в зеркало. Сейчас он не болел. Но боль была. Там, где память прячет самые острые углы.

Она посмотрела на свою руку. Пальцы были в крови. Чужой? Своей? Эйлис не знала. Кровь была тёплой и липкой, она стекала по запястью, капала на сухую землю.

— Почему я здесь? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, словно из глубокого колодца.

— Ты знаешь, — просто ответила девочка.

— Это место... — Эйлис запнулась, оглядываясь на стены шалаша, на сплетённые ветки, которые когда-то держались так крепко, а теперь, казалось, готовы рассыпаться от одного прикосновения.

— Это место было твоим спасением? — спросила девочка, и в её голосе появилось любопытство.

Эйлис кивнула, не в силах говорить. Здесь, в этом шалаше, она когда-то пряталась от всего мира. Здесь, прижавшись к Брендону, слушала, как он рассказывает сказки о драконах, о героях, о далёких странах. Здесь, после его смерти, приходила плакать, чтобы мать не видела. Здесь строила планы мести, которые казались такими ясными и правильными.

— Ты снова ищешь здесь спасения? — спросила девочка, и в её голосе не было осуждения, только вопрос.

— Я пытаюсь вернуться к Фьерн, — ответила Хейз, чувствуя, как слова путаются, как мысли теряют очертания. — Я не понимаю, что происходит. Этот храм, та женщина... это всё как сон. Или смерть.

— И ты ищешь ответы, — кивнула девочка, и тень на её лице чуть дрогнула, словно она улыбнулась. — Ты думаешь, что обязана спасти всех, потому что обладаешь такой силой.

Эйлис снова кивнула. Мысли путались, разум был затуманен, как в лихорадке. Может, это смерть? Может, она умерла там, в храме, и теперь бредёт по каким-то теням, не в силах найти дорогу домой?

— Ты никому ничего не должна, — сказала девочка, и голос её стал твёрже. — Вспомни, как проявилась твоя сила. Вспомни, как ты попала в ловушку тёмной магии. Вспомни свой страх перед собственной смертью. Вот на что ты всегда была способна.

Эйлис зажмурилась, и перед глазами встало: Рессон. Тьма, обволакивающая её, липкая, как смола. Страх, ледяной, сковывающий движения, заставляющий сердце биться где-то в горле. Вибрация, разрывающая оковы, вырывающаяся из самой глубины существа. И голос Фьерн, вытаскивающий её из пропасти, возвращающий к жизни.

— Хочешь знать, что всё это значит? — голос девочки звучал всё ближе, словно та подползла к ней, и Эйлис чувствовала её присутствие. — Хочешь знать, почему ты здесь?

— Потому что я снова в ловушке? Потому что та женщина... она не отпускает меня?

— Думаю, время пришло, — сказала девочка, и в её голосе зазвучали такие древние, такие тяжёлые ноты, что Эйлис вдруг отчётливо поняла: она говорит не с ребёнком. С кем-то, кто старше её. Намного старше. С кем-то, кто видел то, что она даже не может представить. — Тебе нужно копнуть глубже. Найди свою силу. Ту, что всегда была с тобой. Ещё до Фьерн. Ещё до Басгиата. Ещё до всего. Ту, что проснулась в тот день, когда ты не позволила себе умереть.

Шалаш качнулся. Ветви заскрипели, застонали, и Эйлис почувствовала, как земля под ней уходит, как тьма сгущается, становясь плотной, почти осязаемой. Дышать стало трудно. Воздух, казалось, превратился в воду, тяжёлую, холодную, заливающую лёгкие, и каждое движение требовало нечеловеческих усилий.

— Найди свою силу, — повторила девочка, и голос её таял, растворялся в темноте. — Она всегда была с тобой.

— Постой! — крикнула девушка, протягивая руку в темноту, пытаясь ухватиться за нее. — Кто ты? Как мне найти выход? Я не понимаю!

Но ответа не было.

Эйлис рванулась к выходу.

Ветви шалаша, ещё мгновение назад казавшиеся такими прочными, начали осыпаться, превращаясь в труху, едва она коснулась их рукой. Воздух наполнился запахом гнилой древесины и земли, и каждый шаг давался с трудом — ноги увязали в чём-то мягком, податливом, словно почва под ней превратилась в болото. Она ползла, цеплялась за стволы, которые рассыпались в пальцах, и слышала, как позади рушится её детское убежище.

Когда она вывалилась наружу, лес исчез.

Эйлис стояла на коленях на голом камне, тяжело дыша, и пыталась понять, где находится. Вокруг была только тьма и ветер. Камень под ладонями был холодным, шершавым, покрытым тонкой коркой льда, и этот холод пробирался сквозь кожу, сквозь мышцы, до самых костей.

Она подняла голову и узнала это место.

Утёс.

Тот самый, который видела в кошмарах, который представляла себе тысячи раз, но никогда не была здесь. Высоко над пропастью, где ветер выл так, что закладывало уши, и не было ничего, кроме камня и неба. Место, где девятнадцать лет назад Сгаэль убила её брата.

Только тумана не было. Того самого, о котором говорила мать — густого, молочного, скрывающего дно пропасти. Сейчас небо над утёсом было чистым, и звёзды горели так ярко, что, казалось, их можно достать рукой. А внизу, в бездне, не было ничего — только чернота, в которой тонул даже свет.

Эйлис медленно поднялась на ноги, чувствуя, как ветер толкает её в спину, как волосы хлещут по лицу. Он стоял на краю утёса, спиной к ней, и смотрел в пропасть. Пятнадцатилетний мальчишка в простой рубахе, с тёмными волосами, которые ветер трепал так же, как её собственные. Она узнала бы этот силуэт из тысячи — по тому, как он держал плечи, по тому, как слегка наклонял голову, прислушиваясь к чему-то, чего она не слышала.

— Брендон, — прошептала она, и имя это вырвалось из груди вместе с дыханием.

Он обернулся.

Она уже стала забывать его лицо. Сначала стёрлись мелкие черты — родинка над губой, шрам на брови, полученный в драке. Потом размылся цвет глаз, форма скул. В последние годы она помнила только образ — высокий, сильный, старший брат, который казался ей тогда великаном. Но сейчас, глядя на него, она поняла, что всё это время помнила правильно.

Он был всё таким же. Пятнадцатилетний подросток с открытым, ещё не огрубевшим лицом, с глазами, которые смотрели на мир с той особенной, детской серьёзностью, которая бывает у тех, кто слишком рано понял, что такое ответственность. Тёмные волосы падали на лоб, и он откидывал их привычным жестом — тем самым, который она пыталась повторить в детстве, но у неё никогда не получалось так же.

Сейчас она была старше его. Эйлис Хейз, всадница Дневной Фурии, стояла напротив своего старшего брата, который навсегда остался пятнадцатилетним. Но ростом они были одинаковые. Она смотрела ему в глаза — ровно, прямо, как не могла смотреть в детстве, потому что тогда он был выше. Гораздо выше.

— Эйлис, — сказал он, и голос его был таким, каким она его помнила — низковатым для его возраста, чуть хрипловатым, но удивительно тёплым. — Ты выросла.

Она не помнила, как подошла к нему. Не помнила, как сделала несколько шагов, отделяющих её от края утёса, от брата, от всего, что она потеряла. Она просто оказалась рядом, и его руки обняли её, и её руки обняли его, и этот миг длился вечность.

— Я скучала, — прошептала она в его плечо, и голос её сорвался. — Так скучала.

— Я знаю, — ответил он, и его голос был спокойным, как всегда. — Я всегда был рядом. Ты не знала, но я был.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на него. В свете звёзд его лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза — карие, тёплые, с золотистыми искрами — смотрели на неё с той же любовью, что и тогда, когда она была маленькой, а он — большим.

— Ты... ты знаешь, что случилось? — спросила она. — Знаешь, что я сделала?

— Всё знаю, — кивнул он. — Как ты пошла в Басгиат. Как прошла Парапет. Как Фьерн выбрала тебя. Как ты сражалась в Рессоне. Как ты выжила. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько гордости. — Я всегда знал, что ты справишься.

— Я не справилась, — покачала она головой. — Я хотела отомстить за тебя. Найти Сгаэль. Посмотреть в глаза тому, кто тебя убил. А потом... потом я узнала, что Сгаэль — дракон Ксейдена. И что это был приказ его отца. И что ты погиб не потому, что кто-то хотел тебя убить. Ты просто оказался не в том месте. Не в то время.

Брендон молчал, и ветер стих.

— Я злилась, — продолжала Эйлис. — Я злилась на всех. На Риорсона, на Сгаэль, на командование, на отца, который скрывает что-то. На мать, которая не смогла защитить. На себя, потому что я была маленькая и ничего не могла сделать. А потом... потом я поняла, что месть ничего не изменит. Ты не вернёшься. А я... я почти потеряла себя, пытаясь найти того, кого нужно винить.

— Ты нашла, — тихо сказал Брендон.

— Я нашла себя, — ответила Эйлис. — И Фьерн. И Ридока. И друзей. И правду. И теперь... теперь я не знаю, что делать с этой правдой. Война идёт, а Наварра делает вид, что ничего не происходит. Вейнители уничтожают города, а нам рассказывают о грифонах. Отец что-то знал. И он что-то скрывает. И я... я должна найти ответы. Но я не знаю как.

Брендон смотрел на неё долгим, тёмным взглядом.

— Ты всегда ищешь слишком много, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась знакомая, братская насмешка. — Помнишь, как в детстве мы строили шалаш, и ты хотела сделать его таким большим, чтобы в нём поместился весь лес? А потом он развалился, потому что ты взяла слишком тяжёлые ветки.

— Это ты взял тяжёлые ветки, — возразила Эйлис, чувствуя, как к горлу подступает смех сквозь слёзы. — А я сказала, что они не выдержат.

— И что? Я же тебя не послушал.

— Никогда не слушал.

— И ты тоже. — Он улыбнулся, и в этой улыбке она увидела себя — такую, какой была когда-то. — Не ищи слишком много, Эйлис. Иногда ответы приходят сами. Когда ты готова их услышать.

— А если я не готова?

— Значит, подождут. Они никуда не денутся.

Они стояли на краю утёса, и ветер снова поднялся, и звёзды замерцали, и где-то далеко внизу шумела пропасть, которая когда-то забрала его.

— Мне пора, — сказал Брендон, и голос его стал тише, словно он уходил туда, откуда пришёл. — У тебя есть те, кто ждёт. Твой дракон. Твои друзья. Твой... — он запнулся, и в глазах его мелькнула та особенная, братская насмешка, — Ридок.

— Откуда ты...

— Я всё вижу, — перебил он, и она почувствовала, как его рука, такая же тёплая, как в детстве, касается её плеча. — И я рад за тебя. Он хороший. С ним ты будешь в безопасности.

— А если не буду? — спросила Эйлис, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Если я не справлюсь?

— Справишься, — твёрдо сказал Брендон. — Ты всегда справлялась. Просто... не забывай, что ты не одна. У тебя есть те, кто пойдёт с тобой до конца. И я... я тоже всегда буду рядом.

Он шагнул назад, к краю пропасти, и свет звёзд стал меркнуть, и ветер завыл громче, и Эйлис протянула руку, чтобы удержать его, но он уже таял, растворялся в темноте, как утренний туман.

— Брендон! — крикнула она. — Не уходи! Я ещё не сказала... я ещё...

— Я знаю, — донёсся его голос, уже далёкий, почти неразличимый. — Я всегда знал.

Эйлис стояла на краю утёса одна, и ветер трепал её волосы, и слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Она смотрела туда, где только что был её брат, и чувствовала, как что-то отпускает внутри. То, что сжимало сердце девятнадцать лет. То, что не давало дышать полной грудью.

Но Брендон не уходил. Он стоял на самом краю, и свет звёзд окутывал его, делая почти прозрачным, но глаза его всё ещё смотрели на неё.

— Эйлис, — сказал он, и голос его стал серьёзным, почти суровым. — Ты должна сражаться. Не ради мести. Не ради справедливости. Ради того, чтобы жить. Потому что Он хочет тебя забрать. Туда, откуда я не могу тебя защитить.

— Он? — Эйлис вздрогнула, и холод пробежал по спине, не имеющий ничего общего с ветром. — Кто Он? Брендон, что ты говоришь?

Но Брендон только покачал головой. Его лицо, ещё мгновение назад такое живое, начало бледнеть, растворяться в темноте, и только глаза горели, как две далёкие звезды.

— Прощай, сестрёнка, — сказал он, и голос его был уже едва слышен, как шёпот умирающего ветра. — Я буду ждать. Сколько понадобится.

— Брендон! — закричала Эйлис, протягивая руку в пустоту. — Не уходи! Кто Он? Что ты имеешь в виду? Брендон!

Но ответом была только тишина, и тьма, и холодный камень под ногами. Брат исчез, и утёс опустел, и только ветер выл над пропастью, неся с собой слова, которые она не успела понять.

Эйлис стояла на краю, глядя туда, где только что было лицо, которое она боялась забыть.

«Он хочет тебя забрать».

Чей голос был в словах брата? Чья тень легла на его лицо в последний миг? Эйлис не знала. Но знала одно: она должна вернуться. К Фьерн. К Ридоку. К жизни. Пока не стало слишком поздно.

Она закрыла глаза и шагнула в темноту.

И звёзды, казалось, замерцали ярче, и ветер стих, и где-то далеко, на границе сознания, она почувствовала знакомое тепло. Там, где ждала Фьерн.

***

Эйлис открыла глаза.

Она снова стояла в той самой каменной комнате, где оказалась после разговора с жрицей. Но теперь всё было иначе. Комната выросла, раздалась вширь, потолок уходил вверх, теряясь в непроглядной черноте. Стены, ещё минуту назад такие осязаемые, теперь казались призрачными — их очертания угадывались, но стоило присмотреться, и они растворялись, исчезали, оставляя только пустоту.

Эйлис знала эту пустоту. Она помнила её. Рессон. Тот миг, когда тьма сомкнулась над ней, когда она почувствовала, как её тело покрывается чёрной чешуёй, как чужая воля проникает в сознание, как мир сужается до одной-единственной точки — там, где кончается жизнь. Тогда её спасла Фьерн. А теперь?

Вокруг не было ничего. Только темнота, тягучая, плотная, и десятки дверей, разбросанных там, где должны быть стены. Они висели в пустоте, не касаясь пола, не соприкасаясь друг с другом, и каждая вела в неизвестность.

— Ты вернулась.

Голос раздался отовсюду и ниоткуда. Эйлис обернулась, но женщина уже стояла перед ней — в том же тёмном плаще, с теми же бледными, почти светящимися в темноте руками, сложенными на груди. Её лицо было спокойным, безмятежным, как у статуи.

— Кто вы? — спросила Эйлис, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.

— Я уже отвечала, — женщина сделала шаг в сторону, и стена, которой не было, поглотила её тень. — Та, кто видит. Та, кто знает.

— Вы лжёте, — Хейз шагнула вперёд, чувствуя, как пустота под ногами вибрирует, отзываясь на каждое движение. — Вы не жрица. Жрицы не отрезают от драконов. Они не заманивают в ловушки.

— Ловушку? — Женщина появилась справа, и Эйлис не заметила, как она переместилась. — Ты сама пришла в храм. Сама поставила свечу. Сама захотела поговорить. Я только слушала.

— Вы допрашивали меня, — возразила Хейз, чувствуя, как внутри поднимается гнев. — Вы использовали что-то, чтобы заблокировать мою связь с Фьерн.

— Использовала? — Женщина возникла слева, и её голос стал ближе, почти над ухом. — Я всего лишь обратила твой слух в тишину. Твой дракон слишком громкий. Здесь, в этом месте, ты можешь слышать себя.

— Я хочу вернуться к ней. Вы сказали, что я могу уйти. Так отпустите.

— Могу, — кивнула женщина, и теперь она стояла прямо перед Эйлис, так близко, что та чувствовала холод, исходящий от её тела. — Но ты не уйдёшь. Не сейчас. Не пока не узнаешь того, что должна знать.

— Я не хочу знать вашу правду, — Эйлис сделала шаг назад, и пустота под ногами дрогнула, словно предупреждая. — Я хочу вернуться.

— Ты хочешь знать, — возразила женщина, и в её голосе зазвучали нотки, от которых у Эйлис по спине побежали мурашки. — Ты всегда хотела знать. С тех пор как ступила на Парапет. С тех пор как Дневаня Фурия выбрала тебя. С тех пор как твой отец... — она сделала паузу, и в этой паузе было столько, что Эйлис замерла, — ...солгал тебе.

— Мой отец никогда не лгал мне, — выдохнула девушка, но слова прозвучали неуверенно, и женщина, конечно, это услышала.

— Никогда? — Она рассмеялась — тихо, беззвучно, и смех этот был похож на шелест сухих листьев. — А что он рассказывал о твоей матери? О настоящей матери?

Эйлис почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не буквально — она всё ещё стояла на чём-то твёрдом, но внутри всё оборвалось, провалилось в пустоту.

— Моя мать — Элоди, — сказала она, и каждое слово давалось с трудом. — Она...

— Она была служанкой в доме твоего отца, — перебила женщина, и голос её стал мягче, почти ласковым. — Твоя настоящая мать... она была другой. Её звали Верити. Верити Хэмптон. И она была самой преданной из нас.

Эйлис смотрела на женщину, и перед глазами всё плыло. Верити. Это имя она никогда не слышала. Оно было чужим, пустым, не имеющим к ней никакого отношения.

— Вы лжёте, — прошептала она, но женщина покачала головой.

— Твой отец любил её. Он был готов на всё ради неё. Ради того, чтобы защитить её. Ради того, чтобы быть с ней. А потом... — она сделала паузу, и в этой паузе было столько, что Эйлис вдруг отчётливо поняла: сейчас услышит то, что изменит всё. — Потом она родила тебя. И должна была отдать тебя Повелителю. Это было её предназначение. Её долг. Её путь. Ты могла спасти мир, Эйлис. Ты была рождена для этого.

— Я не понимаю, — девушка покачала головой, и голос её дрожал. — Какой Повелитель? О чём вы говорите?

— Повелитель, которого твой отец так боялся, что предал всех, — женщина шагнула вперёд, и стены дрогнули, сдвинулись, открывая новые проходы. — Он хотел спасти тебя. Увести подальше. Он обратился к врагам Наварры, умолял о помощи, но те отказали. А когда понял, что никто не защитит его дочь, он сделал это сам.

— Что сделал? — выдохнула Эйлис.

— Убил её, — просто ответила женщина. — Твою мать. Верити. Он убил её, чтобы ты не досталась Повелителю. А потом забрал тебя. И женился на служанке, которая согласилась молчать.

Эйлис почувствовала, как ноги подкашиваются. Мир поплыл перед глазами, и она ухватилась за что-то, чего не было, чтобы не упасть.

— Вы лжёте, — повторила она, но слова были пустыми, и женщина, конечно, знала это.

— Брендон, — продолжала женщина, и имя брата ударило Эйлис в грудь, будто ножом. — Брендон тоже был её сыном. От другого мужчины. Его готовили к служению, но он оказался не тем, кто нужен Повелителю. Недостаточно сильным. Недостаточно... чистым. Твой отец забрал его, потому что не мог оставить. Потому что Брендон был частью Верити. А потом Сгаэль...

— Замолчите! — крикнула Эйлис, и голос её сорвался. — Замолчите!

Женщина замолчала. Она стояла в трёх шагах, сложив руки на груди, и смотрела на Эйлис.

— Вы говорите, что Повелитель — это... — Эйлис сглотнула, чувствуя, как слова жгут горло. — Это главный вейнитель? Тот, кто уничтожает города? Тот, кто...

— Вейнители не ваши враги, — перебила женщина, и в её голосе прозвучало удивление — такое искреннее, что Эйлис замерла. — Они такие же, как мы. Они просто хотят мира. Мира, в котором нет лжи. В котором нет закрытых границ. В котором правда не прячется в архивах и не сжигается вместе с теми, кто её нашёл.

Эйлис смотрела на неё, и в голове метались обрывки мыслей, не складывающиеся в единую картину. Рессон. Вейнители, уничтожившие город. Вейнители, которые чуть не убили её.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла она, — что вейнители...

— Что вейнители — это те, кого Наварра бросила умирать, — закончила женщина. — Те, кто не вписался в её идеальный мир. Те, кто не согласился закрыть глаза на правду. И твоя мать... твоя мать была одной из них. Она верила, что ты можешь всё изменить. Что ты — ключ. Что ты — та, кто откроет двери, которые закрыли столетия назад.

— Я не ключ, — покачала головой Эйлис. — Я просто... я просто человек. Который хочет жить. Который хочет, чтобы его друзья были живы. Который...

— Который уже открыл одну дверь, — тихо сказала женщина. — В Рессоне. Ты выжила там, где должна была умереть. Ты использовала силу, которую никто не понимает. И теперь... теперь Он знает. Он знает, кто ты. И Он хочет тебя забрать.

— Он? — Эйлис подняла голову, и в глазах её зажёгся огонь. — Вы всё время говорите о Нём. Кто Он?

— Тот, кто ждал тебя с самого начала, — женщина шагнула в темноту и растворилась в ней. — Тот, кто знает, что ты — последняя. Последняя искра, которая может зажечь новый огонь. Или погаснуть навсегда.

Эйлис почувствовала, как внутри неё поднимается что-то — не страх, не гнев, а нечто более древнее, более глубокое, спящее в крови с того самого дня, когда она, маленькая девочка, выжила там, где должна была умереть. Сила текла по венам, как расплавленный металл, и каждое её слово становилось тяжелее, плотнее, осязаемее.

— Вы лжёте. Вы лжёте о моей матери. Вы лжёте о моём отце. Вы лжёте о вейнителях.

— О вейнителях? — Женщина, уже почти растворившаяся в темноте, проступила снова, и её лицо было спокойным, почти ласковым. — И что же ты знаешь о них, Эйлис Хейз? Что тебе рассказали в Басгиате? Что они — чудовища, пожирающие магию? Что они уничтожают города ради забавы?

— Я видела их, — Эйлис шагнула вперёд, и темнота под её ногами дрогнула, словно испугавшись. — В Рессоне. Я видела, как они убивали. Как они превращали людей в пепел. Как они хотели сделать то же самое со мной. И вы называете это «миром»?

— Мир, который вы построили, — парировала женщина, и в её голосе впервые прозвучали резкие ноты, — построен на костях. Ваши драконы, ваши чары, ваша Наварра — всё это держится на лжи, которую вы называете историей. Вейнители — это те, кто осмелился взглянуть правде в глаза. И за это вы их уничтожаете.

— Вы уничтожаете города! — крикнула Эйлис, и воздух вокруг неё задрожал, загудел, запел на той частоте, которая рождалась в ней самой. — Вы убиваете детей! Вы называете это правдой?

Женщина открыла рот, чтобы ответить, но в этот миг темнота дрогнула.

Сначала это было едва заметно — лёгкое колебание, как рябь на воде. Но очень скоро дрожь стала сильнее, ощутимее, и стены, которых не было, заходили ходуном, проходы начали сужаться, расширяться, искажаться, как в кривом зеркале.

На лице женщины мелькнуло выражение — Эйлис не успела понять, что это. Восторг? Удивление? Она шагнула вперёд, протягивая руку, словно хотела коснуться этой дрожи, ощутить её, почувствовать.

— Наконец-то, — прошептала она. — Ты...

Но договорить она не успела.

Проходы, висящие в пустоте, начали рушиться один за другим — не падать, не осыпаться, а схлопываться, исчезать, оставляя после себя пустоту, которая сжималась, сжималась, грозя раздавить всё, что осталось. Женщина оглянулась, и в её глазах впервые появился страх. Настоящий, живой, не притворный.

— Нет, — выдохнула она, и голос её сорвался. — Не сейчас. Ещё не время. Ты не должна...

— Вы боитесь, — сказала Эйлис, и в её голосе не было торжества. — Вы всё это время говорили о силе, о правде, о мире, а сами боитесь. Боитесь того, что я могу сделать. Боитесь того, что я уже сделала.

— Ты не понимаешь, — женщина шагнула к ней, но путь ей преградила трещина, расколовшая пустоту надвое. — Если ты сейчас...

— Я понимаю, что всё это время вы пытались меня запутать. Сбить с пути. Заставить сомневаться. Но вы забыли одну вещь.

— Какую? — прошептала женщина, и тени, ещё минуту назад послушные ей, заметались, теряя форму.

Эйлис выпрямилась, и сила, дремавшая в её крови, проснулась окончательно. Она чувствовала её в каждой клетке, в каждом вдохе, в каждом ударе сердца. Вибрация, которая могла разрушать и созидать, которая была её с самого начала, ещё до Фьерн, ещё до Басгиата, ещё до всего.

— Я Эйлис Хейз. Всадница Дневной Фурии. Та, чья сила может уничтожать. И вы, и ваш Повелитель, кто бы он ни был, должны точно понимать, кто я такая на самом деле.

Женщина замерла. Её лицо, ещё мгновение назад такое спокойное, теперь было искажено страхом и чем-то ещё — тем, что Эйлис не сразу узнала. Ненавистью. Или восхищением. Или тем и другим вместе.

— Передай своему Повелителю, что я никогда не стану на его сторону. Что бы он ни обещал. Какую бы правду ни открыл. Я не его. Никогда.

Тепло, разливающееся за спиной, было таким знакомым, таким родным... Но вместе с теплом пришло и нечто другое — холод, тянущийся откуда-то снизу, из самой глубины пустоты, в которой она стояла. Она опустила взгляд и увидела, как по каменному полу, которого ещё мгновение назад не было, расползается иней. Он стелился под её ногами, огибал её, как вода огибает камень, и неудержимо тянулся вперёд, туда, где замерла женщина в чёрном.

— Что... — начала та, но иней уже достиг её ног, пополз выше, обвивая щиколотки, колени, запястья.

Женщина вскинула руки, пытаясь отшатнуться, но лёд был быстрее. Он покрыл её пальцы, ладони, запястья, сковывая движения, превращая в изваяние. Её лицо исказилось — страх, ярость, неверие смешались в одно, и она дёрнулась, пытаясь разорвать ледяные оковы, но те только сжимались крепче.

— Нет! — выкрикнула она, и в этом крике не было больше ни спокойствия, ни власти — только животный, первобытный ужас.

Эйлис обернулась.

Фьерн стояла за её спиной, и в этом тесном, невозможном пространстве она казалась огромной — белая чешуя переливалась в свете, которого не было, крылья были распахнуты так широко, что, казалось, касались краёв неба, а голубые глаза горели нестерпимым огнём, перед которым не могли устоять ни стены, ни тьма, ни сама смерть.

Дракониха смотрела на женщину, и в этом взгляде было всё — и ярость за то, что посмели тронуть её Искру, и холодное презрение к тем, кто думал, что может спрятаться от неё во тьме, и любовь — такая огромная, что, казалось, могла сжечь целые миры.

«Ты посмела, — голос Фьерн прозвучал не в голове, а везде — в стенах, в воздухе, в самой пустоте, которая начала схлопываться, не в силах выдержать этого присутствия. — Ты посмела забрать её. Спрятать. От меня».

— Она нужна... — начала женщина, но договорить не успела.

Фьерн раскрыла пасть, и из её глотки вырвался поток пламени. Нестерпимо яркий — он смешался с инеем, покрывавшим женщину, и лёд, отражая огонь, засверкал тысячью искр, превращаясь в стену света, которая росла, ширилась, заполняла собой всё пространство.

Эйлис зажмурилась.

Когда она открыла глаза, над ней было небо. Серое, низкое, набухшее влагой, но настоящее. Ветер шевелил волосы, и где-то рядом кричали птицы, и пахло дождём, и это был настоящий мир.

Фьерн нависала над ней, огромная, белая, такая близкая, что Эйлис видела каждую чешуйку, каждый блик света на её морде. Фурия дышала тяжело, и из её ноздрей вырывались клубы пара.

— Эйлис! Эйлис, ты слышишь меня?

Голос был рядом, совсем близко. Она повернула голову и увидела Ридока. Он держал её, прижимая к себе, и его руки дрожали, и лицо было белым, и глаза... глаза смотрели на неё так, будто она только что вернулась с того света.

— Ты как? — спросил он, и голос его сорвался. — Мы с Фьерн... мы чувствовали, что ты исчезла. Связь оборвалась, и я... я думал, что потерял тебя. Мы пробили эту брешь вместе. Она вела, а я... я просто знал, что ты там.

Эйлис посмотрела на него, на Фьерн, нависающую над ними, на её глаза, в которых ещё не погас отблеск пламени. Она чувствовала дракониху каждой клеткой — тепло, силу, ярость, которая ещё не остыла после битвы с той тьмой.

— Они пробрались сквозь чары, — прошептала она. — Вейнители. Они уже здесь. Та женщина... она была не человеком. Или не совсем. Она говорила о моей матери. О настоящей матери. И мой отец... он убил её. Чтобы спасти меня.

Ридок молчал, и Эйлис чувствовала, как напряжены его руки, как бьётся сердце.

— Я должна узнать правду, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Всю правду. Я не могу больше ждать. Не могу сидеть в Басгиате и делать вид, что ничего не происходит.

— Тогда мы вернёмся, — начал Ридок. — Расскажем командованию, они...

— Нет, — перебила она. — Мы не летим в Басгиат.

Она поднялась на ноги, чувствуя, как дрожат колени, и посмотрела на горизонт.

— Я лечу домой. К отцу. Он должен мне ответы. Все ответы.

Ридок встал рядом.

— Эйлис, ты понимаешь, что это? — тихо спросил он. — Если мы просто улетим, не вернёмся в Басгиат, не доложим... это дезертирство.

— Мне всё равно, — ответила она. — Пусть называют как хотят. Я не могу больше жить во лжи. Не после того, что узнала. Не после того, что видела.

Ридок смотрел на неё долгих пять секунд. А потом шагнул вперёд, взял её за руку.

— Тогда я лечу с тобой.

— Ридок...

— Ты слышала, — перебил он. — Я не отпущу тебя одну. Дезертир так дезертир.

Эйлис смотрела на него, и слова застревали в горле. Она кивнула, потому что сказать ничего не могла.

Фьерн наклонила голову, и в её голубых глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

«Садись, Искра, — мысленно позвала она. — Полетели домой».