Глава 36: Храм Семерых
Воздух в тренировочном зале Басгиата был тяжёлым и спёртым. Свет проникал сквозь высокие стрельчатые окна, выхватывая из полумрака фигуры кадетов, кружащих на матах, и отбрасывая на каменный пол длинные, причудливо сплетающиеся тени.
Аарик двигался как зверь. Его противник, коренастый парень из Первого крыла, явно полагался на грубую силу, но принц был быстрее. Гораздо быстрее.
Удар в челюсть — и голова соперника мотнулась назад с такой силой, что брызги пота разлетелись в стороны, сверкнув в солнечных лучах.
— Я бы поставил семёрку, — лениво протянул Ридок, откидываясь на скамью.
— Семёрку? — Сойер даже привстал от возмущения. — По десятибалльной шкале? Ты ослеп? Это чистая восьмёрка! Идеальное исполнение, идеальный расчёт дистанции. Посмотри, как он вошёл — ни одного лишнего движения.
Эйлис не успела вставить слово, потому что Аарик, не давая противнику опомниться, ткнул его локтем в челюсть — резко, коротко, с такой скоростью, что глаз едва успевал уловить движение.
— Нет! — воскликнул Сойер, вскакивая со скамьи. — Это девятка! Однозначно девятка!
— Девятка, — сдался Ридок, хлопая в ладоши. — Ладно, уговорил. Девятка.
Они засмеялись, и их смех подхватили несколько человек рядом. Но смех оборвался так же внезапно, как и начался, когда Аарик завершил поединок.
Удар ребром ладони. Хруст, который услышали даже на верхних рядах трибун.
Нос противника хрустнул, как сухая ветка, и кровь хлынула на мат алыми, быстро расползающимися пятнами.
Эметтерио, наблюдавший за поединком с каменным лицом, кивнул и поднял руку:
— Победитель — Аарик Грейкасл!
Проигравший, высокий парень с квадратной челюстью, поднялся с мата сам — без посторонней помощи, хотя кровь заливала ему подбородок и капала на форму, оставляя тёмные, быстро сохнущие разводы. Он оторвал руку от разбитого носа только когда полностью выпрямился, и Эйлис невольно прониклась к нему уважением. Такую боль сносить молча — это дорогого стоило.
Сойер и Ридок разразились аплодисментами, оба выкрикивая оценки наперебой:
— Десять!
— Девять с половиной!
— Боги, — покачала головой Рианнон, наблюдая, как Аарик, раскланиваясь с неподражаемой грацией, возвращается на своё место среди первогодков. — Он действительно умеет драться. Я думала, принцы только на балах блистают да стихи сочиняют.
— Это несложно, когда у тебя лучшие учителя с детства, — тихо заметила Вайолет.
— Папочка его так и не хватился? — Рианнон покосилась на неё, понижая голос.
— Очевидно, нет. Или делает вид, что не хватился. В Коллдире сейчас другие заботы.
Поединки вокруг тем временем подходили к концу. Профессора, переглянувшись, сверились со списками, и Эметтерио выкрикнул следующую пару:
— Слоун Майри и Даша Фабрен!
По рядам первогодков пробежал лёгкий шум. Эйлис видела, как несколько кадетов, сидевших рядом со Слоун, хлопнули её по плечу, что-то шепнули на ухо. Девушка кивнула, поднялась и направилась к мату, и в её походке чувствовалась та же напряжённая, сжатая пружина, что и всегда — только сейчас, кажется, чуть более расслабленная.
Даша Фабрен, её соперница, уже ждала на мате. Она была маленькой, хрупкой на вид, с блестящими чёрными волосами, забранными в плоский гребень, тянувшийся от кончика лба до самого затылка. Кожа её сохраняла ту особенную, молочную бледность, которая бывает у первогодков, редко выходящих из-под каменных сводов на солнечный свет. Но оттенок этой бледности и близко не походил на тот зеленоватый, почти болезненный цвет, который приобретала Слоун, когда волновалась.
Пока соперницы приветствовали друг друга и занимали боевые стойки, Хейз поднялась со скамьи и, лавируя между группами кадетов, направилась к дальней стене.
Лиам стоял там, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрел на мат, где его сестра замерла в ожидании команды. Руки его были скрещены на груди, лицо непроницаемо — но Эйлис видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих предплечья.
Она встала рядом, не нарушая тишины. Какое-то время они оба молчали, глядя, как Слоун и Даша начинают кружить по мату, примеряясь, оценивая друг друга.
— Она стала... другой, — наконец произнёс Лиам, и в его голосе прозвучало что-то, чему Эйлис не сразу нашла название. — После того разговора в коридоре. Когда вы с Миной её нашли.
— Ты знаешь? — удивилась Эйлис.
— Догадался, — он чуть повернул голову, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на благодарность. — Она не сказала. Но она перестала хлопать дверями. Перестала смотреть сквозь меня. А потом я увидел, как ты выходишь из того коридора, и понял.
— Я просто поговорила с ней, — пожала плечами Эйлис, хотя прекрасно помнила тот разговор. — Не думала, что это что-то изменит.
— Изменило, — тихо сказал парень. Его взгляд снова скользнул к мату, где Слоун, ловко уйдя от захвата, перешла в контратаку. — Она сказала мне «спокойной ночи» вчера. Впервые за полгода. Не «отстань», не «какое тебе дело», не «иди куда шёл». Просто... «спокойной ночи». Я не спал всю ночь, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Думал, может, мне показалось.
— Не показалось, — Хейз смотрела, как Слоун делает выпад, как Даша уворачивается, как обе они кружат по мату. — Она сильная. Просто... ей нужно было время. И чтобы кто-то сказал, что это нормально — злиться. Нормально — бояться. Нормально — не уметь прощать сразу.
— Ты ей это сказала?
— Сказала, что у меня нет брата. Что его убили. Что я никогда не смогу с ним поссориться, помириться, сказать, что люблю. — Эйлис помолчала. — И что она должна радоваться, что у неё есть шанс. Даже если сейчас этот шанс похож на наказание.
Лиам долго молчал. На мате Слоун, использовав преимущество в росте, провела бросок, и Даша с глухим стуком приземлилась на спину.
— Спасибо, — наконец сказал он. — Я не умею... я не знаю, как... я просто хотел её защитить. А вышло, что бросил. И теперь, когда пытаюсь быть рядом, она видит во мне не брата, а предателя.
— Ты не предавал. Ты просто хотел спасти ее. Рано или поздно она это поймёт.
— Ты так уверена?
— Я знаю, что такое терять брата, — она встретила его взгляд. — Ты для неё — единственная семья, Лиам. Она злится не потому, что ненавидит тебя. А потому, что любит. И боится, что снова потеряет.
Парень смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. А затем перевёл глаза на мат, где Слоун, только что одержавшая победу, помогала подняться Даше.
— Она победила, — сказал он, и в его голосе прозвучала гордость.
— И будет побеждать ещё, — ответила Эйлис. — Если ты будешь рядом. Даже когда она говорит, что не хочет.
— Ты говорила с ней так же, как сейчас со мной? — вдруг спросил Лиам.
— Примерно, — усмехнулась Эйлис. — Только я понятия не имела, правильно ли говорю.
— Правильно. Всё правильно.
Они снова замолчали, глядя, как Слоун, вытирая пот со лба, возвращается к своим. На её лице не было улыбки, но и того привычного, колючего напряжения, которое Эйлис видела в ней с первого дня, тоже не было. Она просто шла к скамье, разминая ушибленное плечо.
— Эйлис, — окликнул её Ридок от скамьи, где они с Сойером уже вовсю обсуждали следующий поединок. — Ты пропускаешь лучшее! Иди сюда!
— Иду! — крикнула она в ответ.
Хейз повернулась к Лиаму, собираясь уходить, но он вдруг остановил её, коснувшись локтя:
— Эйлис.
Она обернулась.
— Если что-то случится, — сказал он, и голос его звучал глухо, будто каждое слово приходилось выталкивать из себя, — если я не смогу... присмотри за ней. Пожалуйста.
— С тобой всё будет в порядке, — ответила девушка, но он покачал головой.
— Мы оба знаем: в Басгиате никто не застрахован. Я не говорю, что со мной что-то случится. Но если... если вдруг. Обещай, что она не останется одна.
Эйлис смотрела на него долгую, тяжёлую минуту.
— Обещаю, — сказала она. — Она не будет одна. Никогда.
Лиам кивнул.
— Спасибо.
Эйлис кивнула в ответ и пошла к своим. Но на полпути обернулась. Лиам стоял у стены, всё так же скрестив руки на груди, и смотрел на сестру, которая устроилась на скамье среди первогодков, принимая поздравления. В его взгляде было столько всего — и гордость, и тревога, и та осторожная, боящаяся спугнуть надежда, которую он, кажется, носил в себе годами.
***
Спарринг подходил к концу. Кадеты расходились по скамьям, кто-то растирал ушибы, кто-то жадно пил воду, кто-то уже обсуждал следующий поединок. Аарик, победитель, сидел в окружении первогодков, которые смотрели на него с восхищением, граничащим с благоговением. Слоун, устроившись на краю скамьи, перевязывала ушибленное запястье и делала вид, что не замечает ни брата, стоящего у стены, ни взглядов, которые то и дело скользили по ней.
Эйлис поднялась со своего места и направилась через зал.
Слоун заметила её приближение, когда Эйлис была уже в нескольких шагах. Девушка напряглась, плечи поднялись, в глазах мелькнула знакомая настороженность.
— Можно? — Хейз кивнула на свободное место рядом.
Майри пожала плечами, но подвинулась. Эйлис опустилась на скамью, чувствуя, как от девушки исходит напряжение.
— Хороший бой. Поздравляю.
Слоун покосилась на неё, явно ожидая подвоха.
— Спасибо.
— Ты выиграла, — продолжила Эйлис, и Слоун чуть расслабилась, но только для того, чтобы напрячься снова, когда она добавила: — Но ошибок было много.
— Что? — в голосе девушки вспыхнула обида, смешанная с вызовом.
— Ты слишком низко опускаешь левую руку, когда замахиваешься. Даша дважды могла войти в твою защиту, если бы заметила. Не заметила — тебе повезло. Но в следующий раз может не повезти.
Майри замерла, приоткрыв рот. Она явно не ожидала такого.
— Ты делаешь шаг назад перед броском, — продолжала Эйлис, глядя прямо перед собой. — Это даёт сопернику время среагировать. Нужно уходить вниз или в сторону, но не назад. И ещё: когда блокируешь, держи локоть выше. Иначе удар уйдёт в корпус, и ты потеряешь равновесие.
— Откуда ты... — начала Слоун, но Эйлис перебила.
— Я наблюдала за тобой. Ты сильная, быстрая, у тебя хорошая реакция. Но тебя не учили драться. Не по-настоящему. То, что ты умеешь — это инстинкты и пара приёмов, которые ты подцепила где-то по дороге. Этого достаточно, чтобы выигрывать у таких, как Даша. Но не достаточно, чтобы выжить.
Слоун молчала. Её лицо пылало, но Эйлис видела — там, за обидой и гневом, шевелилось что-то другое. Любопытство.
— Почему ты мне это говоришь? — наконец спросила Майри, и голос её дрогнул. — Лиам тебя попросил?
— Нет. Он не знает, что я здесь. И не узнает, если ты не захочешь.
— Тогда зачем? — в голосе девушки прозвучала растерянность.
— Затем, что у тебя есть талант, — просто ответила Эйлис. — И я знаю, каково это — быть одной против всех. Иметь силу, но не уметь ею пользоваться. Бояться, что тебя сломают, и не знать, как защититься.
Слоун смотрела на неё широко раскрытыми глазами.
— Я предлагаю тебе тренироваться со мной. Не ради Лиама. Не ради твоего брата. Ради тебя самой. Чтобы ты знала: когда придёт время драться по-настоящему, ты не будешь надеяться на везение.
— Ты... серьёзно? — прошептала Слоун.
— Я никогда не говорю серьёзных вещей несерьёзно, — усмехнулась Эйлис. — Это дорого обходится.
Майри отвела взгляд, уставившись на свои руки. Молчала долго. Так долго, что Эйлис уже начала думать — всё, упустила, не надо было давить.
— А если я не справлюсь?
— Справишься. Я же справилась.
— Ты — всадница Дневной Фурии, — горько усмехнулась Слоун. — Ты особенная.
— Нет, — покачала головой Эйлис. — Я просто та, кто не сдалась. И кто нашёл людей, которые не дали ей упасть. Я предлагаю тебе то же самое.
Слоун подняла на неё глаза.
— Хорошо, — сказала она наконец, и голос её прозвучал твёрже, чем, наверное, она сама ожидала. — Я попробую.
Эйлис улыбнулась.
— Тогда завтра, после занятий. Буду ждать тебя в малом тренировочном зале. Приходи с пустой головой — будем учиться не думать, а чувствовать.
— Не думать? — переспросила Слоун.
— Драка — это не игра в шахматы, — пояснила Эйлис, поднимаясь. — На размышления нет времени. Нужно, чтобы тело работало быстрее головы. Этому и будем учиться.
Она уже сделала шаг, чтобы уйти, когда Слоун окликнула её:
— Эйлис!
— М-м?
— Спасибо. — Слово прозвучало тихо, почти шёпотом, но в нём было столько, что Эйлис почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди.
— Не за что, — ответила она. — Завтра увидимся.
Она пошла к своим, чувствуя на себе взгляд Слоун. И взгляд Лиама, который, конечно же, всё видел.
— Ты чего с ней говорила? — спросил Ридок, когда она подошла.
— Предложила потренироваться.
— И она согласилась? — удивился Сойер.
— Кажется, да.
— Ты — волшебница, — покачал головой Сойер.
— Я просто знаю, каково это — быть такой, как она, — ответила Эйлис, глядя на Слоун, которая всё ещё сидела на скамье, разглядывая свои руки. — И знать, что никто не придёт на помощь.
— Но ты пришла, — тихо сказал Ридок.
— Потому что кто-то пришёл ко мне, — так же тихо ответила она.
Они вышли из зала вместе, и в этот момент Эйлис почувствовала, что сделала что-то правильное.
***
Утренний свет проникал сквозь высокие стрельчатые окна лекционного зала, рассеиваясь в воздухе. Эйлис, Мина и остальные скользнули на свои места в последний момент, лавируя между рядами, где уже расселись первогодки. Сойер и Ридок подвинулись, освобождая пространство.
— Доброе утро, — голос профессора Маркема разнёсся по залу, заставляя даже самых сонных поднять головы. Он стоял за кафедрой, и в его руках, чуть подрагивающих, был лист плотной бумаги. — Сегодня мы поговорим о битвах, которые не так очевидны.
Он сделал паузу, обводя взглядом притихшую аудиторию, и затем начал читать:
— «В эпоху неслыханных вторжений в пределы нашего королевства мы обращаемся к вам, жителям приграничных поселений. Будьте нашими глазами и ушами. От вашей бдительности зависит безопасность всей Наварры. Не укрывайте чужеземцев. Ваше милосердие может обернуться смертью».
Маркем закончил, и на мгновение в зале воцарилась тишина. Профессор Девера, стоявшая у стены, не шелохнулась, только скрестила руки на груди и опустила взгляд в пол.
— Это региональное уведомление, — пояснил Маркем. — Поэтому на нём и нет номера официального оповещения. Такие рассылают в приграничные поселения, когда напряжённость достигает критической отметки. — Он помолчал. — В последние месяцы мы наблюдаем тревожное количество попыток перехода границы рядом с нашими горными деревнями и стратегически важными форпостами. Вопрос к аудитории: почему это опасно?
Эйлис переглянулась с Миной. Та сидела, вцепившись пальцами в край стола. Ридок под столом сжал руку Эйлис. Вайолет, сидевшая через два места, застыла, не отрывая взгляда от карты, висевшей на стене.
Почему это опасно? Эйлис знала ответ. Потому что мирные поромиэльцы бегут от нового наступления. От вейнителей. От смерти, которая настигает их в собственных домах. А чары Наварры... смогут ли они защитить ещё больше людей? Смогут ли вообще защитить? С того дня, как они вернулись из Аретии, она не продвинулась ни на шаг к ответу.
— Потому что мы не можем знать их намерений, — ответил первокурсник с первой скамьи. — Потому мы и держим границы закрытыми.
Маркем кивнул, и этот кивок был почти одобрительным.
Когда мы закрыли границы? Сразу после объединения? Или ближе к четырёхсотому году — когда, как Эйлис теперь знала, из книг вычеркнули настоящую историю?
«Фьерн, — мысленно позвала она, не отрывая взгляда от Маркема. — Когда это случилось? Когда Наварра перестала пускать к себе беженцев?»
«Триста лет назад. После великой чумы, когда полконтинента вымерло. Тогда решили, что чужие несут только смерть. И построили чары. И закрылись».
«А теперь?»
«Теперь чужие бегут от другой смерти. А свои... свои предпочитают не знать».
— Это может быть новая тактика! — воскликнул третьекурсник с правого ряда, и его голос прозвучал почти возбуждённо. — Проникновение на наши форпосты под ложным предлогом!
— Именно, — кивнул Маркем, и его улыбка стала чуть шире. — Именно так.
Девера переступила с ноги на ногу, и этот жест — такой нехарактерный для неё — заставил Эйлис вцепиться взглядом в её лицо. Профессор подняла голову и медленно, очень медленно обвела глазами аудиторию. В её взгляде было что-то, от чего у Эйлис похолодело внутри.
Неужели она знала? Неужели понимала, что всё это — ложь? Боги, как Эйлис хотела, чтобы она знала! Чтобы она была тем хорошим человеком, каким её все считали. Но что насчёт Каори? Эметтерио? Грейди? Заслуживал ли хоть кто-то из профессоров доверия? Или все они — участники этой чудовищной игры?
— Ещё больше тревожит пропаганда, которую эти поромиэльцы приносят с собой, — продолжал Маркем, и его голос стал тише. — Сфабрикованные заявления от их собственного руководства. Утверждения о гибели целых городов в результате жестоких нападений.
Он замолчал, и пауза затянулась — настолько, что кто-то из первогодков заёрзал на месте, не выдержав напряжения.
— Они утверждают, что эти нападения совершили драконы, — наконец произнёс Маркем, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду.
Лжец.
По залу прокатился недовольный, встревоженный ропот.
— Это чушь, — тихо, почти неслышно, прошептала Рианнон, склоняясь к Эйлис. — Мы были там. Мы видели.
— Знаю, — так же тихо ответила Эйлис.
Виверны — да. Они бы стали. Они уже уничтожали. И если бы Наварра открыла границы, если бы пустила беженцев, если бы перестала делать вид, что войны нет...
Маркем вздохнул, словно устал от собственной лекции.
— Впрочем, это послание вовсе не означает, что нам чуждо милосердие, — заметил Маркем, поднимая письмо и небрежно поворачивая его в пальцах. — Более того, впервые за несколько столетий мы дали добро на тайные вылазки в те самые города. Разумеется, все они уже завершены.
Тишина стала ещё тяжелее.
— Разведчики донесли: все поромиэльские поселения целы и невредимы, — продолжал Маркем, и его голос струился ровно, безмятежно, почти с ленцой. — Что привело нас к тому же выводу, что и вас. Всё это — не более чем свежая уловка, рассчитанная на нашу жалость.
Он произнёс это с такой уверенностью, с такой убеждённостью, что Эйлис готова была зааплодировать его актёрскому мастерству. Если бы не знала правду. Если бы не видела своими глазами. Если бы не стояла на пепле Рессона.
— Профессор Девера? — Маркем кивнул в сторону женщины, всё ещё стоявшей у стены.
Девера кашлянула.
— Я читала эти отчёты сегодня утром, — сказала она, и голос её был глухим, будто каждое слово давалось с трудом. — Там ни слова не говорится о разрушениях.
Она подняла глаза, и на мгновение их взгляды встретились — Эйлис и профессора Деверы. В этом взгляде было что-то, что заставило сердце Эйлис биться чаще. Неужели? Неужели она всё-таки...
— Чьи отчёты? — прошептала Мина, но так тихо, что никто не услышал.
Писцам нельзя доверять. Никому из них нельзя доверять.
— Что и следовало доказать, — Маркем покачал головой, аккуратно складывая письмо и убирая его в папку. — Думаю, сейчас самое время поговорить о силе пропаганды и о том, какую роль гражданское население может играть в военных действиях. Ложь — оружие, и оружие это невероятно мощное.
Уж кому, как не ему, об этом знать.
Эйлис смотрела на него — на этого человека, который держал в руках чужое отчаяние, читал его вслух и называл пропагандой. Смотрела на Девору, которая, возможно, знала правду. Смотрела на карту, на которой не было ни Рессона, ни вейнителей, ни целых городов, стёртых с лица земли.
И думала о том, сколько ещё таких писем дойдут до адресатов. И сколько из них сожгут, не прочитав. И сколько правды умрёт, не успев родиться.
***
Столовая гудела привычным вечерним гомоном — звон посуды, обрывки разговоров, смех, перемежающийся с усталыми вздохами после долгого учебного дня.
Эйлис сидела в дальнем углу, где их компания уже обжила два длинных стола, сдвинутых вместе. Ридок, как всегда, пристроился рядом, и его рука то и дело касалась её плеча, её руки, её талии. Мина напротив с аппетитом налегала на жаркое, успевая при этом комментировать каждое блюдо, которое проносили мимо. Рианнон, сидевшая с краю, что-то помечала в своём неизменном списке, но краем уха слушала разговор. Сойер и Надин устроились напротив друг друга и о чём-то тихо спорили, размахивая ложками.
Разговор зашёл о выходных, когда кадетам разрешалось покинуть стены Басгиата и отправиться в Шантару.
— Значит, в субботу утром вылетаем, — Ридок откинулся на спинку скамьи, закинув руки за голову. — Успеем к обеду. Я уже присмотрел одну таверну на главной площади, говорят, там лучшие стейки в Шантаре.
— Ты всегда присматриваешь таверны, — усмехнулся Сойер. — У тебя талант.
— Это называется жизненный опыт, — парировал Ридок. — В отличие от некоторых, я умею расставлять приоритеты.
— Стейки — это приоритет, — поддержала Мина, отрываясь от тарелки. — Я с вами.
— А потом? — спросила Надин. — Только есть?
— Потом мы пойдем на рынок, — встрял Лиам. — Мне нужно купить новые ножи для резьбы. Старые затупились до невозможности.
— Ты и в городе собираешься резать? — удивился Сойер.
— Это не твое дело, Гамлин. Это успокаивает...
— А я хочу заглянуть в лавку мастера Ренвика, — произнес Ридок. — У него новые эскизы. Говорят, есть один очень интересный.
— Ещё одну татуировку? — Мина приподняла бровь. — Гамлин, ты скоро превратишься в ходячую карту.
— Искусство требует жертв, — философски заметил Ридок. — К тому же, — он бросил быстрый взгляд на Эйлис, — мне нужен твой совет. Для следующего рисунка.
— Какого? — насторожилась Эйлис.
— Увидишь, — загадочно ответил он, и в его глазах заплясали те самые чертики, от которых у неё всегда теплело внутри.
Сойер тем временем развивал свой план:
— А я слышал, в Шантаре открылась новая оружейная. У самого городского собора. Говорят, у них есть клинки из восточной стали. Хочу посмотреть, не обманывают ли.
— Ты же недавно новый меч купил, — заметила Надин.
— Одного никогда не достаточно.
Надин закатила глаза, но спорить не стала.
— А вы? — спросила Мина, глядя на Эйлис. — Какие планы у всадницы Дневной Фурии?
Эйлис задумалась. В голову ничего не приходило — только чувство лёгкого, щемящего предвкушения. Просто выйти за эти стены. Просто пройтись по улицам, где не надо оглядываться на командиров, не надо ждать подвоха, не надо быть всё время начеку.
— Прогуляюсь, — ответила она. — Посмотрю на город. Хочу найти что-нибудь для семьи. И ещё... — она помедлила, словно взвешивая слова. — Хочу зайти в храм. Помолиться.
— В храм? — удивилась Мина, но тут же лицо её смягчилось. — По родителям? По брату?
— По всем, — тихо сказала Эйлис. — И за тех, кого нет. И за тех, кто ещё там.
— В старой части города есть храм Семерых, — подала голос Рианнон, откладывая свой список. — Там тихо, свечи зажигают, можно поставить за упокой. И рядом с ним — лавки с ремесленными вещами. Игрушки, фигурки, всё такое. Я как-то там была.
— А я хочу в книжную лавку, — добавила Надин. — Говорят, привезли новое издание военных трактатов. И, — она понизила голос, — там есть отдел старых карт. Может, что-то интересное попадётся.
— Ты ищешь что-то конкретное? — спросила Эйлис.
— Просто смотрю, — уклончиво ответила Надин, но в её глазах мелькнуло что-то, что заставило Эйлис насторожиться. Впрочем, спрашивать сейчас, при всех, она не стала.
План обрастал деталями. Рынок, оружейная, книжная лавка, мастерская татуировщика, таверна.
И только Вайолет молчала.
Она сидела чуть поодаль, крутила в пальцах пустую кружку и смотрела куда-то в пространство, не участвуя в общем разговоре. Её лицо было спокойным, даже отстранённым, но Эйлис, знавшая её уже достаточно долго, уловила ту особую, едва заметную напряжённость, которая появлялась, когда Вайолет о чём-то думала — и думала невесело.
— А ты? — спросила Мина, заметив её молчание. — Вайолет? Какие планы?
Сорренгейл вздрогнула, возвращаясь в реальность.
— Я не полечу, — сказала она тихо, и за столом воцарилась тишина.
— Почему? — удивилась Надин. — Ты же говорила, что хочешь посмотреть на новые карты.
— Прилетает Ксейден.
— Ну и ладно, — неожиданно бодро сказал Сойер. — Значит, в следующий раз полетишь.
— Мы привезём тебе что-нибудь, — добавила Надин. — Стейк, например. Если он доживет.
— Стейк доживет, — заверил Ридок. — Я лично прослежу.
Вайолет улыбнулась.
— Спасибо.
— Тогда решено, — подвела итог Рианнон, возвращаясь к своему списку. — Суббота, с утра, сбор на площадке. Опоздавших не ждём.
— А если ты опоздаешь? — усмехнулся Сойер.
— Я не опаздываю, — отрезала Маттиас. — Это в вашей природе — везде плестись последними.
— Это мы высыпаемся, — парировал Ридок. — В отличие от некоторых, кто просыпается с петухами.
— Петухи — благородные птицы, — заметила Рианнон, и все рассмеялись.
***
Они вышли из столовой.
Ридок шёл рядом с Эйлис. Хейз покосилась на него. Он смотрел прямо перед собой, но на губах его блуждала та самая загадочная полуулыбка, которая всегда появлялась, когда он что-то задумывал. Эйлис узнавала её безошибочно — как узнавала бы собственное отражение в зеркале.
— Ну? — спросила она, нарушая тишину.
— Что — ну? — невинно переспросил он, но уголки его губ дрогнули, и Эйлис поняла, что не ошиблась.
— Что ты задумал? — Она прищурилась, вглядываясь в его лицо. — С татуировкой. Ты говорил, что нужен мой совет для следующего рисунка.
Ридок загадочно улыбнулся.
— Секрет, — ответил он, чуть склоняя голову. — Увидишь, когда придёт время.
— Ридок.
— Эйлис.
Она толкнула его локтем, но он только усмехнулся и притянул её ближе.
— Не скажу. И не пытайся. У меня железная воля.
— У тебя железное упрямство, — поправила она, но спорить не стала. Если Ридок что-то решил, вытянуть из него правду было невозможно. По крайней мере, сейчас.
Они прошли ещё несколько шагов в тишине, и Эйлис вдруг почувствовала, как его рука на её плече чуть сжалась.
— А ты? — спросил он, и в его голосе не было прежней игривости. — Ты сказала, что хочешь в храм.
— Да.
— Я не знал, что ты веруешь.
Эйлис помолчала, глядя на свою тень, скользящую по каменной стене. В коридоре было тихо, только где-то далеко слышались голоса — другие кадеты тоже расходились после ужина.
— Не знаю, верю ли, — ответила она наконец. — В бога, в судьбу, в то, что кто-то там наверху слышит меня. Но я знаю, что в храмах можно поставить свечу. За упокой. За тех, кого нет.
— За брата, — тихо сказал Ридок.
Эйлис кивнула.
— За Брендона, — добавила она, и имя брата, произнесённое вслух, прозвучало в тишине коридора как-то особенно весомо. — Я никогда не ставила свечу за него. Ни разу. В нашей деревне не было храма, только часовня на краю леса, и туда мы ходили раз в год. А потом... потом я уехала. И думала только о том, чтобы найти Сгаэль. Чтобы отомстить. А о том, чтобы помянуть, чтобы вспомнить, чтобы просто постоять в тишине и подумать о нём — об этом я как-то не думала.
Она замолчала, и Ридок не торопил её.
— А сейчас? — спросил он.
— Сейчас... — девушка вздохнула. — Сейчас я хочу просто поставить свечу. Ничего не просить, не требовать, не торговаться с богами. Просто... чтобы знали, что его помнят. Что он не забыт.
— Я пойду с тобой.
Эйлис покачала головой.
— Не нужно. Я хочу пойти одна.
Он остановился, разворачивая её к себе, и в полумраке коридора его лицо было серьёзным, даже суровым, но глаза — те самые глаза, которые она знала так хорошо, — смотрели на неё с мягкой, понимающей нежностью.
— Уверена?
— Уверена, — ответила она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела, но твёрже. — Это... это только мое. Понимаешь?
Он смотрел на неё долгих пять секунд.
— Понимаю, — сказал он наконец, и в его голосе не было обиды. — Тогда я подожду на рынке. Присмотрю что-нибудь для твоего Матти, пока ты...
— Пока я поставлю свечу, — закончила она.
Он кивнул.
— Только, — он взял её за руку, сжимая пальцы, — если задержишься, я начну волноваться. И тогда приду искать. Согласна?
— Согласна, — улыбнулась Эйлис.
Он улыбнулся в ответ.
— Значит, рынок и таверна после. Чтобы ты не передумала и не сбежала.
— Куда я сбегу? — усмехнулась она. — Ты же всё равно найдёшь.
— Найду, — согласился он, и в этом слове было столько уверенности, что Эйлис не выдержала — рассмеялась.
Смех её разнёсся по пустому коридору, и Ридок смотрел на неё.
— Идём, — сказала она, сжимая его руку. — А то завтра не выспимся.
— А кто говорит о сне? — усмехнулся он, но послушно двинулся дальше.
***
Утро в комнате Ридока было тёплым, влажным и совершенно невозможным для того, чтобы вставать. Солнце только начинало пробиваться сквозь плотные ставни, рисуя на каменном полу золотистые полосы, которые медленно тянулись к кровати, к сбитым простыням, к сплетённым в единый узел телам.
Эйлис лежала на спине, прижимаясь затылком к подушке, и чувствовала, как пальцы Ридока скользят по её бедру, оставляя за собой дорожку мурашек. Он был сверху, нависая над ней.
Он целовал её медленно, словно пробовал на вкус, и каждый поцелуй был глубже предыдущего. Её пальцы скользили по его спине, ощущая каждый мускул, каждый шрам, каждую линию татуировки, которая вилась от плеча до поясницы.
Стон, вырвавшийся из её груди, был громче, чем она хотела, но Ридок лишь усмехнулся в её губы и прижался сильнее. Его рука скользнула выше, сжимая её бедро, и Эйлис выгнулась ему навстречу, теряя последние остатки контроля.
— Тише, — прошептал он, и в голосе его слышался смех. — Нас услышат.
— А мне всё равно, — выдохнула она, притягивая его за шею.
Он засмеялся, и этот смех — низкий, хриплый, полный желания — разлился по её коже горячей волной.
В дверь постучали.
Три резких, громких удара, от которых Эйлис подскочила, а Ридок, замерший на мгновение, выругался так, что даже воздух в комнате, кажется, сжался.
— Какого хрена?! — рявкнул он, не сходя с места, и его голос, обычно спокойный и насмешливый, сейчас был полон такой ярости, что Эйлис невольно хихикнула.
— Ридок! — голос Сойера из-за двери прозвучал так, будто он пытался пробить дерево головой. — Вы там? Мы уже опаздываем!
Эйлис прикрыла рот рукой, чувствуя, как смех поднимается изнутри.
— Сойер, иди в задницу! — заорал Гамлин, но тот, кажется, не услышал — или сделал вид.
— Рианнон рвёт и мечет! — продолжал Сойер, и в его голосе слышалось неприкрытое удовольствие. — Говорит, если вы через пять минут не будете на площадке, она лично придёт и вытащит вас за шкирку!
— Да пошла она! — рявкнул Ридок, но Эйлис уже выбиралась из-под него, хватая первую попавшуюся рубашку.
— Ридок, вставай, — прошептала она, пытаясь натянуть одежду, и смех всё ещё душил её. — Она действительно придёт.
— Пусть приходит, — проворчал он, но тоже начал шарить по полу в поисках штанов. — Я ей покажу...
— Ты ей ничего не покажешь, — Эйлис натянула сапоги, не зашнуровывая их, и схватила его за руку. — Вставай! Живо!
Он поднялся, всё ещё бормоча проклятия в адрес Сойера, Рианнон и всего мира, и Эйлис, глядя на его взъерошенные волосы и перекошенное от злости лицо, не выдержала — рассмеялась в голос.
— Ты находишь это смешным? — возмутился он, но в его глазах уже заплясали те самые чертики.
— Очень, — призналась она, вытирая слёзы.
— Тогда я тебя сейчас...
— Не сейчас! — она выскочила за дверь, оставляя его догонять.
***
На площадке их, конечно же, все ждали.
Рианнон стояла, скрестив руки на груди, и её лицо было таким, что даже Сойер, который обычно не боялся ничего, держался чуть поодаль. Мина сидела на камне, закинув ногу на ногу, и смотрела на приближающихся с выражением кошки, которая нашла банку со сметаной. Сойер, стоявший рядом, едва сдерживал улыбку, а Надин и Квинн переглядывались с таким видом, будто ждали представления. Один Лиам был спокойным.
— Мы... — начал Ридок, но Рианнон подняла руку.
— Молчи, — отрезала она. — Мне не нужно знать, почему вы опоздали на полчаса. Мне не нужно знать, почему вы выглядите так, будто только что выбежали из огня. Мне вообще не нужно ничего знать.
— Ри, мы...
— Я сказала: молчи, — повторила она, и Эйлис почувствовала, как щёки заливает краска.
— Да ладно тебе, Рианнон, — подал голос Сойер, и его голос дрожал от едва сдерживаемого смеха. — Они же молодые, горячие...
— Заткнись, Сойер, — рявкнул Ридок, но было поздно.
Мина, не выдержав, фыркнула. Надин закрыла лицо руками, но плечи её тряслись. Квинн, обычно невозмутимая, отвернулась к стене, и по тому, как дёргались её плечи, было ясно — она тоже смеётся.
— Вы бы видели свои лица, — выдавил Сойер, уже не пытаясь скрыть веселье. — И волосы! У тебя, Гамлин, волосы стоят дыбом, как будто ты всю ночь в грозу летал.
Ридок машинально пригладил волосы, и это движение вызвало новый взрыв смеха.
— И рубашка! — воскликнула Надин, наконец поднимая голову. — Она же наизнанку!
— И пуговицы не совпадают! — добавила Квинн, и все засмеялись так, что даже Рианнон, которая пыталась сохранить гневное выражение лица, не выдержала и фыркнула в кулак.
— Ладно, — сказала она, и в её голосе уже не было прежней строгости. — Садитесь на драконов. И, ради всего святого, приведите себя в порядок, пока мы летим. Я не хочу, чтобы в Шантаре думали, что в Басгиате разводят нерях.
— Да, мэм, — Ридок отсалютовал, и Эйлис, наконец, позволила себе улыбнуться.
Они двинулись к драконам. Аотром, стоявший на краю, повернул голову, и в его золотых глазах, кажется, тоже мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Фьерн, как всегда, возвышалась над всеми, и Эйлис чувствовала её спокойную, немного насмешливую мысль:
«Выспались?»
«Фьерн», — предостерегающе сказала Эйлис, но дракониха уже развернулась, подставляя спину.
«Я ничего не говорю. Просто... рада, что вы нашли время для отдыха».
Эйлис залезла в седло, чувствуя, как щёки снова горят. Рядом Ридок взлетел на Аотрома, и их взгляды встретились. Он подмигнул.
Драконы один за другим оттолкнулись от утёсов.
Ветер ударил в лицо, и Эйлис зажмурилась на мгновение, чувствуя, как утренняя прохлада смывает остатки сна и смущения. Когда она открыла глаза, Басгиат остался внизу, а впереди, на горизонте, уже виднелись башни Шантары.
***
Город лежал в долине, окружённый пологими холмами, поросшими лесом, и с высоты драконьего полёта казался игрушечным — черепичные крыши, тесно прижавшиеся друг к другу, узкие улочки, вьющиеся между домами, и шпили соборов, уходящие в небо, такие острые, что, казалось, они могут проткнуть облака. Солнце стояло высоко, и лучи его, отражаясь от белых каменных стен, заливали долину мягким, тёплым светом.
Драконы пошли на снижение, и город начал расти, обретая детали. Вот рыночная площадь с пёстрыми шатрами, вот главная улица, вымощенная светлым камнем, вот старый квартал, где дома теснятся так, что их крыши почти смыкаются над головой. А в самом центре, на невысоком холме, возвышался храм Семерых — серый, суровый, с тяжёлыми колоннами и узкими стрельчатыми окнами, в которых мерцали разноцветные стёкла.
Фьерн приземлилась на окраине города, на специальной площадке. Рядом опустились Аотром, Тейрн и остальные.
— Встречаемся здесь к закату, — объявила Рианнон, спрыгивая на землю. — Не опаздывать. Я серьёзно.
— Да, мэм, — вяло отсалютовал Ридок, но Рианнон уже отвернулась, увлекая Сойера в сторону рынка.
— Идём, — сказал Ридок, беря Эйлис за руку. — Я провожу тебя до храма, а потом пойду на рынок. Встретимся там же.
— Не обязательно, — начала Эйлис, но он покачал головой.
— Провожу. И не спорь.
Они двинулись по узкой улице, вымощенной крупным булыжником, который блестел под ногами, отшлифованный тысячами шагов. Шантара гудела — крики торговцев, звон колокольчиков, запахи свежей выпечки и жареного мяса, смех детей, бегущих по мостовой. Здесь было шумно, людно, и Эйлис чувствовала себя чужой в этой суете, непривычной после коридоров Басгиата.
Храм открылся им внезапно — после узкой улочки площадь показалась огромной, вымощенной белым камнем, и на этой белизне серые стены храма казались почти чёрными. Тяжёлые дубовые двери, окованные железом, были распахнуты, и из глубины доносился сладковатый запах ладана и воска.
Эйлис перешагнула порог.
Внутри храма было прохладно и темно. Свет проникал сквозь витражи, окрашивая каменные плиты пола в синие, красные, зелёные тона, и в этом разноцветье тени казались живыми, движущимися. Воздух был тяжёлым от ладана.
Она перекрестилась — неловко, почти по-детски, и двинулась вперёд, к алтарю.
В храме было почти пусто. Только несколько старушек в тёмных платках сидели на скамьях у стен, перебирая чётки, да священник в белом облачении возился у алтаря, зажигая свечи. Эйлис подошла к небольшому приделу с правой стороны, где в тяжёлом подсвечнике уже горело несколько огоньков.
Она взяла свечу — тонкую, восковую, чуть тёплую на ощупь — и зажгла её от чужого пламени. Огонёк дрогнул, ожил, и Эйлис смотрела на него, не в силах отвести взгляд.
«За кого?» — спросила она себя. И ответ пришёл сам собой.
— За Брендона, — прошептала она, вставляя свечу в свободное гнездо. — Моего брата. Которого я не успела узнать.
Пламя дрогнуло, словно услышало, и вытянулось вверх.
Эйлис стояла перед подсвечником, чувствуя, как тепло от свечей касается её лица. Вокруг было тихо — так тихо, что она слышала биение собственного сердца.
«Прости, — мысленно обратилась она к тому, кого почти не знала, но чья тень шла за ней всю жизнь. — Прости, что я так долго не приходила. Прости, что помнила о тебе только когда злилась. Прости...»
Слова не шли. Они застревали в горле.
Эйлис стояла так долго. Не молилась, не просила — просто стояла, смотрела на огонь и думала. О доме, об отце, о матери, о Матти, который, наверное, уже вымахал и перестал быть тем маленьким мальчиком, что забирался к ней на кровать и просил рассказать сказку. О том, что она никогда не узнает Брендона, никогда не скажет ему, что помнит, что любит, что его смерть не была напрасной.
И когда в глазах защипало, она не стала сдерживаться.
Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их — пусть. Здесь можно. Здесь всё можно.
— Что-то случилось, дитя?
Голос раздался так близко, что Эйлис вздрогнула. Она повернула голову и увидела женщину, стоящую в нескольких шагах. Та была в тёмном, почти чёрном плаще, какие носили служки в храмах, и только узкая серебряная цепочка на шее указывала на её сан. Лицо её было спокойным, даже бесстрастным, но глаза — тёмные, глубокие, с золотистым отливом, который в этом сумраке казался почти нечеловеческим, — смотрели с вниманием, от которого у Эйлис по спине пробежал холодок.
Жриц в Басгиате было немного, но они были. Эйлис видела их иногда в коридорах архивов — скользящие тени в тёмных одеждах, хранительницы знаний, которые не попадали в учебники. О них мало говорили, но знали все: они служат не только богам, но и ордену, и если жрица задаёт вопрос — лучше отвечать правду. Или молчать.
— Всё в порядке, — ответила Эйлис, вытирая щёки рукавом. — Просто... поминала брата.
— Брата, — эхом повторила женщина, и в её голосе не было вопроса — скорее утверждение. Она сделала шаг ближе, и свет свечей упал на её лицо, высветив резкие скулы, тонкие губы и ту особую, почти неземную красоту, которая бывает у людей, проведших годы в тишине и молитвах. — Ты давно его не навещала.
Это был не вопрос. Эйлис почему-то не захотела врать.
— Никогда, — сказала она, и голос её прозвучал глухо в тишине храма. — Я никогда не ставила свечу за него. Ни разу.
Жрица кивнула, и в этом кивке не было осуждения — только понимание, такое глубокое, что Эйлис вдруг почувствовала: эта женщина знает больше, чем говорит. Знает то, о чём не пишут в книгах, о чём молчат на лекциях, о чём она сама боится думать по ночам.
— Расскажи мне о нём, — сказала жрица, и голос её был мягким. — О брате.
И Эйлис рассказала. Слова лились сами собой, не встречая преград, и она не удивлялась этому — только чувствовала, как тяжесть, годами лежавшая на плечах, становится легче, легче, почти невесомой.
— Его звали Брендон. Я почти не помню его. Он погиб, когда я была маленькой. Его убил дракон. Я поклялась отомстить. Пошла в Басгиат. Стала всадницей. А теперь... теперь не знаю, зачем всё это было.
Жрица слушала, не перебивая. Только глаза её, казалось, светились в полумраке, и в этом свете было что-то древнее, что-то такое, от чего Эйлис вдруг захотелось рассказать больше.
— Ты ищешь правду, — сказала женщина, и это снова было не вопросом. — Не только о брате. О том, что происходит за стенами. О том, что скрывают писцы. О том, кем является твой отец.
Эйлис замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, тревожнее.
— Откуда...
— Твои мысли, — жрица коснулась виска длинными бледными пальцами. — Они громкие. Особенно здесь, в этом месте, где стены помнят всё. Ты носишь в себе огонь, девочка. Огонь, который хочет сжечь ложь.
— Я не понимаю, — прошептала Эйлис, чувствуя, как в груди нарастает странная, липкая тревога. — Кто вы?
— Тот, кто видит, — улыбнулась женщина, и в этой улыбке было что-то, от чего у Эйлис по спине побежали мурашки. — Тот, кто знает, что правда редко бывает тем, чем кажется. Ты ищешь ответы, Эйлис Хейз. Но готовы ли ты их услышать?
— Откуда вы знаете моё имя? — Эйлис сделала шаг назад, и её плечо упёрлось в холодный камень колонны.
Жрица не ответила. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на Эйлис с тем странным, почти гипнотическим спокойствием, от которого мысли начинали путаться, а веки — тяжелеть.
Воздух в храме стал густым, душным. Свечи горели ровно, не колеблясь, но их свет, казалось, сгущался вокруг, создавая стены, которых не было. Эйлис попыталась сделать шаг в сторону — и не смогла. Ноги не слушались.
— Что вы делаете? — выдохнула она, и голос её прозвучал чужим, далёким.
— Задаю вопросы, — спокойно ответила женщина. — На которые ты хочешь ответить. Сама.
— Я не...
— Хочешь, — перебила жрица, и в её голосе зазвучали нотки, от которых Эйлис вдруг отчётливо поняла: это не обычный разговор. Это допрос. Только она не чувствовала боли, не чувствовала страха — только странную, тягучую сонливость, которая затягивала, как омут. — Ты видела то, чего не должна была видеть, Эйлис. В Рессоне. В Аретии. Ты знаешь правду о войне. Ты знаешь, что Наварра закрыла глаза на гибель целых городов. Ты знаешь, что твой отец... твой отец был частью этого. Не так ли?
— Он обычный лесник, — прошептала Эйлис, чувствуя, как слова выходят помимо воли.
— Он искал запретные знания, — мягко поправила жрица. — И нашёл. Слишком много. И за это...
Она не договорила. Но Эйлис и так знала. За это его убили. Нет, не убили — он жив. Или нет? Она уже ничего не понимала. Жар от свечей дурманил голову, мысли путались, время растягивалось, как патока, и казалось, что прошла целая вечность, хотя свечи на подсвечнике не успели прогореть и на четверть.
— Это... это ловушка? — с трудом выговорила Эйлис, пытаясь сосредоточиться.
— Нет, — жрица покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление. — Просто беседа. Ты пришла в храм, дитя. А в храме говорят правду. Или молчат.
Эйлис попыталась оттолкнуться от колонны, сделать шаг к выходу — и вдруг осознала, что не знает, где выход. Вокруг не было дверей. Не было окон. Только стены, теряющиеся во тьме, и бесконечные ряды свечей, горящих ровным, немигающим светом.
— Что... — начала она, и тут её пронзила ледяная мысль.
Фьерн.
Она закрыла глаза, потянулась к драконихе по той тонкой, неразрывной нити, что связывала их всегда, даже сквозь глушилки Грейди, даже сквозь стены, даже сквозь любые преграды.
Ничего.
Тишина. Пустота. Та самая ледяная, вымораживающая душу пустота, которая бывает только когда... когда связи нет.
Эйлис распахнула глаза и посмотрела на жрицу. Та стояла на том же месте, и в её взгляде было что-то, что нельзя было назвать иначе, как одобрением.
— Ты поняла, — тихо сказала женщина. — Хорошо. Быстрее, чем я ожидала.
— Кто вы? — выдохнула Эйлис, чувствуя, как страх сменяется холодной, тягучей яростью. — Что вы сделали с Фьерн?
— С твоим драконом ничего не случилось, — спокойно ответила жрица. — Она ждёт тебя. Там, где ты её оставила. А здесь... здесь только мы. И правда, которую ты ищешь.
— Я не хочу правды, — прошептала Эйлис, пятясь. — Я хочу уйти.
— Ты можешь уйти, — кивнула женщина. — В любой момент. Двери открыты.
Эйлис обернулась. Позади неё, там, где мгновение назад была стена, теперь был проём — узкий, тёмный, ведущий в неизвестность. Она бросилась к нему, и только когда оказалась на пороге, поняла: она не знает, куда бежать. Храм исчез. Вокруг была только тьма и каменные стены, теряющиеся в глубине.
Она развернулась, чтобы спросить, что это значит — и увидела женщину перед собой. Вплотную. Так близко, что чувствовала её дыхание.
— Куда тебе бежать, Эйлис Хейз? Твой дракон ждёт тебя. Ступай к нему. Он там, где ты его оставила. Выйди — и ты его найдёшь.
Эйлис рванулась вперёд, в темноту, и её руки нащупали тяжёлую деревянную дверь. Она толкнула её.
За порогом не было храма. Не было площади, залитой солнцем.
Там была только тьма и каменные стены, и узкие проходы, уходящие в неизвестность, и одинокий факел на стене, чей свет дрожал, выхватывая из мрака чьи-то лица, которых не могло быть.
Эйлис обернулась. Женщина стояла на пороге, сложив руки на груди, и её тёмный плащ сливался с тенями, делая её частью этого странного, невозможного места.
— Ступай. Твой дракон ждёт.
И дверь закрылась. Сама.
Эйлис осталась одна в каменной комнате, где стены дышали, а проходы звали. И где-то в глубине, там, куда не доставал свет факела, кто-то ждал. Или что-то. Или правда, которую она так хотела найти.