Под знаком белого змея

55 лет назад.

Сознание возвращалось к ней нехотя, будто через силу — рваными, тягучими толчками, каждый из которых отдавался во всём теле глухой, ноющей пульсацией.

Сначала не было ничего, кроме тьмы. Не той привычной темноты, что окутывает спящего, а абсолютной, первозданной черноты — плотной, осязаемой, давящей на глаза, которых она не чувствовала. Верити плыла в этой бездне, потеряв не только тело, но и само ощущение себя. Где верх? Где низ? Где она сама? Вопросы тонули в вязком молчании, не находя ответов. Только пустота — и странное, щемящее чувство утраты, разъедающее душу изнутри. Что-то важное. Что-то жизненно необходимое. Что-то, без чего нельзя существовать — она потеряла это, шагнув за грань.

Боль обрушилась на неё всей своей тяжестью — дикая, невыносимая, выжигающая. Горло горело так, словно в него плеснули расплавленным металлом. Каждый нерв, каждая клетка кричали, требуя воздуха, требуя жизни, требуя вернуться назад из той ледяной бездны, куда она только что заглянула.

Верити распахнула глаза и рванулась вверх, выныривая из тьмы, как утопающий из глубины — судорожно, отчаянно, не помня себя. Воздух ворвался в лёгкие огромными, рваными глотками, обжигая горло, раздирая грудь, заставляя позвоночник выгибаться дугой. Она хватала его, давилась им, задыхалась — и не могла насытиться, потому что только что её не было. Только что она умерла.

Она хваталась за горло, ожидая нащупать там зияющую рану, хлещущую кровь, разверстую плоть — но пальцы встретили лишь гладкую, невредимую кожу. Ни пореза. Ни шрама. Ни даже царапины.

Она села, опираясь дрожащими руками о холодный каменный пол. Вокруг было темно — та же комната, те же стены.

Элира стояла напротив, скрестив руки на груди. Её лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете единственной свечи.

— Что ты наделала, Верити? — тихо спросила она.

Голос её дрожал.

— Я...

Верити не успела ответить. Из-за спины Элиры выступил Кай. Его лицо было мертвенно-бледным, губы тряслись, а в глазах стояли слёзы, которые он даже не пытался скрыть. Он смотрел на неё так, словно видел призрака.

— Я бы помог тебе выжить, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Я бы... я бы всё сделал, чтобы ты осталась жива. Ты же знаешь.

Верити медленно поднялась на ноги, пошатываясь. Тело слушалось плохо — мышцы дрожали, в висках стучало, но она заставила себя выпрямиться и встретить их взгляды.

— Ты бы просто помог мне сбежать, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Но этого недостаточно.

— Для меня было достаточно, — Кай шагнул вперёд, протягивая к ней руки, но Верити отступила на шаг. — Верити, я...

— Ты не понимаешь, Кай, — перебила его Элира, не сводя глаз с Верити. — Она быстро соображает. Она поняла, что нужно сделать, чтобы выжить. — Пауза. — Ты не простая, Верити. Совсем не простая.

Верити сглотнула. Горло больше не болело, но воспоминание о том, как сталь входила в плоть, всё ещё жило где-то под кожей. Она помнила этот момент — холод металла, резкая боль, а затем... пустота. И голоса. Чьи-то голоса, зовущие её назад.

— Повелителю не понравится, что мы были замешаны в её обращении, — тихо сказала пожилая женщина, та самая, что открыла дверь много часов назад. Она стояла в углу, сжимая в руках окровавленную ткань, и смотрела на Верити с плохо скрываемым ужасом.

Верити медленно повернулась к ней. В глазах женщины читался страх — не просто испуг, а леденящий ужас перед чем-то, что она не могла объяснить.

— И за это я прошу прощения, — сказала Верити, и голос её звучал странно — ровно, спокойно, почти ласково.

Она шагнула вперёд. Один шаг. Второй.

— Как и за это.

Движение было быстрым — настолько быстрым, что никто не успел среагировать. Рука Верити метнулась вперёд, и в следующее мгновение клинок, который она каким-то образом оказался в её ладони, вошёл точно между рёбер пожилой женщины.

Та захрипела, расширенными глазами глядя на Верити. Её губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но из горла вырывался только булькающий хрип.

— Ты... — выдохнул Кай, но Верити уже не слышала.

Её глаза изменились.

Тёмная краснота разлилась по радужке, заливая белки, делая взгляд пугающим, нечеловеческим. По лицу, от висков вниз, поползли тонкие красные вены, пульсирующие, живые. Та же самая тьма, что текла в жилах Элиры, теперь пробуждалась в ней.

— Прости, — прошептала Верити, глядя в угасающие глаза женщины. — Но мёртвые не говорят.

Тело с глухим стуком рухнуло на пол.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Кай стоял, не в силах пошевелиться, глядя на Верити так, словно видел её впервые. Элира медленно опустилась на корточки, касаясь пальцами лужи крови, растекающейся по каменным плитам.

— Теперь ты одна из нас, — тихо сказала она, поднимая взгляд на Верити.

Верити посмотрела на свои руки. Они дрожали. На них была кровь — тёплая, липкая, чужая. Красные линии на лице пульсировали в такт сердцебиению, и она чувствовала, как внутри разрастается что-то новое. Тёмное. Сильное. Беспощадное.

— Я знаю, — ответила она.

Кай сделал шаг назад. Его лицо было белым.

— Что ты такое? — выдохнул он, обращаясь то ли к Верити, то ли к Элире, то ли к ним обеим.

— То, что спасёт этот мир, — ответила Элира, поднимаясь. — Или уничтожит его. Время покажет.

Она подошла к Верити и положила руку ей на плечо. Красные линии на её собственной коже вспыхнули ярче, откликаясь на пульсацию Верити.

— Добро пожаловать в семью, сестра.

Верити смотрела на мёртвое тело у своих ног, на Кая, отшатнувшегося в ужасе, на Элиру, стоящую рядом с ней плечом к плечу. И чувствовала, как внутри неё, на месте прежней, испуганной девушки, рождается кто-то новый.

Кто-то, кто выживет любой ценой.

***

Новость ударила по Басгиату, как гром среди ясного неба — внезапно, оглушительно и без всякого предупреждения.

Утро началось обычно: пронзительный вой горна, разорвавший предрассветную тишину, тяжелые шаги сотен ног по каменным плитам, сдавленные зевки и шепотки — вечный утренний ритуал, который не менялся здесь десятилетиями. Над цитаделью висело бледное, выцветшее небо, обещающее серый, ветреный день. Туман еще цеплялся за зубцы стен, но уже таял, открывая мрачные очертания гор на горизонте.

Четвертое крыло выстроилось на плаце ровными шеренгами. Эйлис стояла во втором ряду, чувствуя спиной привычное тепло Ридока — он всегда вставал чуть левее, чтобы видеть ее лицо краем глаза. Справа замерла Мина — сегодня она была тише обычного, но в ее взгляде уже разгоралось то знакомое, колючее любопытство, которое предвещало, что она первой учует любую странность. Впереди возвышалась Рианнон, чей новый статус командира отряда чувствовался даже в том, как она держала голову — чуть выше, чуть тверже, чем раньше.

Перекличка тянулась бесконечно. Фитцгиббонс, старый служака с лицом, изъеденным скукой, монотонно бубнил имена, помечая что-то в своем бесконечном списке. Первогодки, стоящие отдельной группой, вздрагивали при каждом упоминании смерти — кого-то из их числа уже не досчитались после первой же ночи. Слоун Майри стояла в последнем ряду, вцепившись взглядом в спину брата, и в ее глазах горел все тот же опасный огонь.

А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Фитцгиббонс запнулся. Прямо посреди фразы. Его кадык дернулся, он поднес свиток ближе к глазам, словно проверяя, не померещилось ли ему, и затем — медленно, с расстановкой, будто каждое слово жгло ему рот — зачитал приказ коменданта.

— Профессор Карр... освобожден от занимаемой должности... с немедленным вступлением в силу... Причина... — пауза, слишком долгая, слишком тяжелая, — ...не разглашается.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, которая длилась ровно три удара сердца. А затем плац взорвался.

Шепот, сначала робкий, нарастал, превращаясь в гул, в гомон. Первогодки таращились друг на друга, не понимая, кто такой этот Карр и почему его уход вызвал такую реакцию. Второкурсники переглядывались с выражением, которое трудно было описать — смесь шока, недоверия и с трудом сдерживаемого ликования. Третьекурсники, помнящие Карра дольше всех, хранили мрачное молчание, но даже в их глазах мелькало что-то, похожее на облегчение.

Эйлис стояла неподвижно, боясь пошевелиться, боясь, что любое движение разрушит этот момент. Воздух застыл в легких. Сердце пропустило удар, затем еще один, а потом забилось где-то в горле, бешено, отчаянно, словно пытаясь вырваться наружу.

Карра уволили.

Того, чьи холодные, оценивающие глаза снились ей в кошмарах уже много месяцев. Того, кто приковал ее цепями в своем кабинете, вгрызаясь в ее разум ментальными когтями. Того, кто с улыбкой наблюдал за смертью Джереми, назвав это «необходимой мерой». Того, кто обещал «нейтрализовать» ее при первом же срыве.

Его больше нет в Басгиате.

Она почувствовала, как рука Ридока на ее талии сжалась — крепко, почти до боли. Он знал. Не все, не подробности — но достаточно. Видел синяки на ее запястьях после той ночи, видел, как она вздрагивает при одном упоминании Северной башни, видел тени под глазами, которые не исчезали неделями. Он не расспрашивал — просто был рядом, и этого хватало.

— Твою мать, — выдохнула Мина справа, и в ее голосе звенело такое искреннее, детское изумление, что Эйлис едва не рассмеялась. — Они реально его выперли? Карра? Не может быть.

— Может, — тихо ответила Вайолет, стоящая через человека от нее. — Иногда даже в Басгиате случаются чудеса.

— Это не чудо, — буркнул Сойер сзади. — Это кто-то очень влиятельный очень сильно надавил. Карр был неприкасаемым. Все знали. И вдруг — бац! — и нет профессора. Так не бывает.

— Бывает, — одними губами прошептала Эйлис, но ее никто не услышал.

Она подняла глаза к небу — серому, тяжелому, набухшему влагой. Где-то там, за облаками, парила Фьерн, наблюдая за цитаделью своим всевидящим взглядом. И Эйлис вдруг остро, до дрожи, захотелось оказаться рядом с ней — там, в вышине, где ветер смывает все мысли.

«Ты знала,» — мысленно обратилась она к драконихе, и это был не вопрос.

Тепло разлилось в груди — ответное присутствие, близкое и успокаивающее, как дыхание огромного зверя за спиной.

«Знала, — просто ответила Фьерн. — И ждала, когда ты спросишь».

«Это из-за... из-за меня? Из-за того, что он сделал со мной?»

«Частично. Но не только. Риорсон... он оказался более влиятельным, чем я предполагала. У него длинные руки, Искра. Очень длинные. И он умеет ими пользоваться».

«Он обещал, — Эйлис вспомнила тот разговор в пустом коридоре, когда Ксейден вырвал ее из кабинета Карра, когда его тени еще клубились вокруг плеч, а голос звучал жестко. — Он сказал, что у него есть рычаги. Что Карр больше не тронет меня».

«Он сдержал слово, — в голосе Фьерн прозвучало нечто похожее на одобрение. — Карра убрали. Убрали достаточно далеко, чтобы он никогда больше к тебе не приблизился. Дальше все будет зависеть от него. Если он окажется достаточно умен, чтобы залечь на дно и не высовываться — возможно, останется жив. Если нет...» — Фурия не закончила, но Эйлис поняла.

Холодок пробежал по спине. Она не знала, как относиться к этому знанию. Риорсон, меченый командир Четвертого крыла, чей дракон убил ее брата, чья тень преследовала ее первый год в академии... и он же — тот, кто убрал Карра. Тот, кто спас ее от пыток. Тот, кто сдержал слово.

Мир был слишком сложным. Люди — слишком разными.

***

Построение наконец закончилось. Кадеты разбредались кто куда — кто в столовую, кто в тренировочные залы, кто просто прочь с плаца, подальше от любопытных глаз и длинных ушей. Но их отряд сам собой стянулся туда, где выступающий каменный зуб создавал подобие укрытия от ветра и чужих взглядов.

Это место они облюбовали еще на первом курсе — укромный уголок между двумя контрфорсами, куда редко заглядывали патрули и где можно было спокойно поговорить, не боясь, что кто-то подслушает.

Рианнон опустилась на груду старых мешков первой. Даже здесь, в неформальной обстановке, она умудрялась сидеть с идеально прямой спиной, словно командир на военном совете. В руках у нее уже был какой-то список — она вечно что-то читала, проверяла, отмечала, и Эйлис иногда казалось, что Маттиас спит с открытыми глазами и пером в руке.

Вайолет присела рядом, подобрав под себя ноги и закутавшись в форменный плащ. Она задумчиво крутила в пальцах травинку, сорванную где-то по дороге, и смотрела в небо, где парили едва заметные точки — драконы. Ждет Риорсона.

Мина, как всегда, не могла усидеть на месте. Она ходила взад-вперед по узкому пространству, пиная мелкие камешки, и то и дело бросала на Эйлис взгляды — быстрые, внимательные, изучающие.

Сойер притащил с собой целую гору булок из столовой — видимо, стащил, пока повар отвернулся. Он щедро раздавал их направо и налево.

— Ты вообще ничего не делаешь наполовину, — фыркнула Мина, ловя булку на лету.

— Я человек широкой души, — парировал Хенрик.

Лиам, как обычно, устроился чуть поодаль, на широком плоском камне, поросшем мхом. Он уже достал из-за пазухи небольшой нож и деревянную заготовку — фигурка, над которой он работал последние дни, понемногу обретала очертания. Эйлис присмотрелась: дракон в пике. Распахнутые крылья, вытянутая шея, сжатые в стремительном полете лапы. Даже в незаконченном виде фигурка выглядела живой — казалось, еще мгновение, и она сорвется с места, чтобы унестись в небо.

— Ну и дела, — нарушил молчание Ридок, плюхаясь на мешки рядом с Эйлис и закидывая руку ей на плечо. Движение было привычным, уютным, и она невольно прильнула к нему, впитывая тепло его тела в промозглый день. — Карра уволили. Я думал, этот хрен тут до самой пенсии просидит, пытая студентов и строя из себя тайного властелина.

— Не выражайся, — машинально бросила Рианнон, не отрываясь от списка. Это была дежурная фраза, которую она повторяла так часто, что все давно перестали на нее реагировать.

— А что? Я прав. — Ридок даже не думал оправдываться. Он откинулся назад, закинув ногу на ногу, и уставился в небо с таким видом, будто только что выиграл спор с самим Малеком. — Этот тип всегда внушал мне... ну, не то чтобы страх, но желание держаться подальше. От него разило чем-то... неправильным. Знаете, как от подвалов, где долго что-то гнило?

— Поэтично, — усмехнулся Сойер.

— Я вообще человек тонкой душевной организации.

— Согласна, — тихо сказала Вайолет. — Я помню, как он смотрел на нас на лекциях. Как будто мы не студенты, а подопытные мыши. Препарированные. — Она поежилась, плотнее закутываясь в плащ. — И та история с Джереми...

Все замолчали.

Историю с Джереми помнили все. Тот день, когда юноша не справился со своей пробудившейся силой, когда его крики разносились по коридорам, когда он выкрикивал чужие тайны, не в силах остановиться. И тот момент, когда в зал вошел Карр — спокойный, неторопливый, с той самой идеально вежливой, идеально жестокой улыбкой. Он подошел к Джереми, положил руку ему на голову, словно благословляя, и — хладнокровно, без тени сомнения — убил его.

Эйлис до сих пор видела этот сон. Иногда. В самые темные ночи, когда луна пряталась за тучи и даже Фьерн, казалось, спала слишком крепко.

— Может, командование наконец прознало про его методы? — предположил Сойер, с хрустом откусывая булку и жуя с таким аппетитом, будто обсуждал погоду. — Слишком много жалоб, слишком много смертей... Хотя, зная Басгиат, вряд ли их это волнует. Тут на смертях весь учебный процесс построен.

— Тут дело в другом, — покачала головой Мина, останавливаясь и наконец-то присаживаясь на корточки рядом с остальными. Ее рыжие волосы, влажные от мороси, вились непокорными кольцами, и она то и дело смахивала их с лица нервным жестом. — Такие, как Карр, просто так не уходят. У них всегда есть... покровители. Или компромат. Или и то, и другое. Чтобы вышвырнуть такую шишку, нужен кто-то с очень длинными руками.

Она многозначительно посмотрела на Эйлис.

Этот взгляд не укрылся от остальных. Рианнон оторвалась от списка. Вайолет перестала крутить травинку. Даже Сойер замер с булкой у рта.

— Ты что-то знаешь? — прямо спросила Рианнон, впиваясь взглядом в Хейз.

Эйлис покачала головой. Медленно, осторожно, стараясь, чтобы лицо оставалось бесстрастным.

— Не больше вашего, — ответила она, и это было почти правдой. Почти.

Она не знала деталей. Не знала, какие именно рычаги применил Ксейден. Не знала, кто именно из высоких покровителей помог провернуть это дело. Но она знала достаточно. Знала, что Риорсон обещал. Знала, что он сдержал слово. Знала, что отныне она в неоплатном долгу перед человеком, чей дракон убил ее брата.

Мир был слишком сложным.

Рука Ридока на ее плече чуть сжалась — предупреждение? поддержка? И то, и другое. Он чувствовал ее напряжение каждой клеткой своего тела, и Эйлис была благодарна ему за это.

— Просто рада, что его больше нет, — добавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пусть хоть одна тварь в Басгиате получит по заслугам.

— Ого, Хейз, — присвистнул Сойер, и в его глазах заплясали чертики. — Я думал, ты у нас самая дипломатичная. Самая сдержанная. А ты, оказывается, тоже умеешь быть кровожадной. Кто бы мог подумать!

— Я просто называю вещи своими именами, — пожала плечами Эйлис, и в уголках ее гут мелькнула тень улыбки. — Если это называется кровожадностью — пусть.

— Хейз, ты делаешь успехи, — одобрительно кивнула Мина. — Еще год таких тренировок — и ты будешь ругаться как сапожник.

— Только если ты перестанешь меня этому учить.

— Никогда.

Лиам, до сих пор молчавший, вдруг поднял голову от своей фигурки. Нож в его руках двигался уверенно, привычно — снимал тонкие, почти прозрачные стружки, которые падали к его ногам, образуя небольшой золотистый холмик. Движения были точными, выверенными, почти медитативными. Казалось, он мог бы резать дерево с закрытыми глазами — столько лет практики стояло за каждым его жестом.

— Карр был опасен, — тихо сказал он, и его голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно весомо. — Не для всех — для таких, как мы. Для тех, кто... особенный. Кто несет в себе то, чего не понимает даже командование. — Он бросил быстрый взгляд в сторону, где стояли первогодки — среди них выделялась светлая голова Слоун, застывшей в напряженной позе. — Хорошо, что он ушел. Жаль только, что не узнаем почему.

— А надо ли? — философски заметил Ридок. — Иногда лучше не знать, откуда приходит удача. Просто радоваться, что она пришла.

— Ты становишься мудрым, Гамлин, — усмехнулась Мина. — Старость, наверное.

— Просто кое-кто сделал меня чересчур мягким, — парировал он, прижимая Эйлис к себе чуть крепче.

— Фу, — Сойер изобразил рвотный позыв. — Приберегите эти нежности для темных углов, а? А то меня сейчас стошнит прямо на булки.

— Не переживай, — фыркнула Рианнон, наконец откладывая список. — Твои булки и так уже никто есть не хочет после того, как ты их полчаса в руках тискал.

Эйлис слушала их перепалку вполуха. Ее взгляд то и дело возвращался к Лиаму, к его рукам, к фигурке, которая под его пальцами обретала жизнь. Дракон в пике — распахнутые крылья, вытянутая шея, сжатые лапы. Каждая линия была точной, каждое движение ножа — осмысленным.

И вдруг ее накрыло.

Воспоминание обрушилось так внезапно и так ярко, что на мгновение мир вокруг перестал существовать.

Дом. Зимний вечер. За окнами воет вьюга, завывает в печной трубе, заставляя пламя в камине вздрагивать и коситься. В комнате тепло, пахнет хвоей и воском, на столе горят свечи. Отец сидит в старом кресле у камина, и из-под его пальцев рождается очередная фигурка — всегда что-то из леса: волк, затаившийся в прыжке, сова с распахнутыми крыльями, медведь, вставший на дыбы. Его руки, мозолистые и сильные, двигаются с той же уверенностью, что и руки Лиама сейчас — точно, выверенно, почти не глядя.

Рядом, прижавшись к его плечу, сидит маленький Матти. Ему лет пять, не больше. Он раскрыл рот и следит за каждым движением отца с таким благоговением, будто тот творит настоящее волшебство. Иногда он тянет ручонку, чтобы потрогать дерево, и отец терпеливо ждет, позволяя ему изучить текстуру.

А она, Эйлис, сидит напротив с собственной заготовкой. Ей уже девятнадцать, но фигурки у нее выходят кривыми, неуклюжими, совсем не такими, как у отца. Она злится, хочет бросить, но отец только улыбается в усы и мягко направляет ее руку.

— Не спеши, — говорит он, и его голос — низкий, спокойный. — Дерево не любит спешки. Оно само подскажет, кем хочет стать. Твое дело — слушать. Чувствовать. Понимать.

— А если я не слышу? — спрашивает она, хмурясь.

— Значит, не время. Придет время — услышишь. Всему свое время, Эйлис.

Она тогда не понимала. Думала, это просто сказки, просто способ занять детей долгим зимним вечером, просто красивые слова, за которыми ничего нет.

Теперь понимала.

— Эйлис? — голос Мины вырвал ее из воспоминаний, вернул в реальность — серую, промозглую, но живую. — Ты где витаешь? Мы тут уже третью шутку про Сойера пропустили, а он, между прочим, старается.

— Здесь, — отозвалась Эйлис, прогоняя видение. — Просто... задумалась.

— О чем? — Ридок внимательно смотрел на нее, и в его глазах читалась тревога. Он всегда замечал, когда она уходила в себя, и всегда мягко возвращал обратно.

— О доме, — честно призналась девушка. — О том, как отец учил меня вырезать фигурки. — Она кивнула на Лиама, на его руки, на дракона, обретающего форму. — Глядя на него, вспомнила.

— Умеешь? — оживился Сойер, мигом забывая про свои шутки. — Покажешь как-нибудь? А то вечно одно и то же — тренировки, лекции, сон. Развлеки народ!

— Разучилась уже, — покачала головой Эйлис. В этом жесте было что-то давнее, привычное — так она качала головой, когда Матти просил рассказать сказку на ночь. — Руки забыли. Но когда-то... да, умела. Для младшего брата вырезала зверюшек. Он их коллекционировал. У него целая полка была заставлена — волки, лисы, зайцы, драконы...

— Мило, — улыбнулась Вайолет. — Матти, верно?

— Да. — Эйлис почувствовала, как тепло разливается в груди при одном упоминании этого имени. Такое знакомое, родное тепло, которого так не хватало в промозглых коридорах Басгиата. — Мелкий еще. Когда я уезжала, ему было семь. Сейчас, наверное, вымахал уже... интересно, он все еще коллекционирует фигурки? Или вырос?

— Соскучилась? — тихо спросила Мина. Она смотрела на Эйлис с той особенной, редкой серьезностью, которая появлялась у нее только в самые важные моменты.

— Очень.

Она не стала распространяться. Не стала рассказывать, как по ночам представляет себе их дом, запах сосновой смолы и свежего хлеба, скрип половиц в прихожей. Как иногда, в минуты особой слабости, позволяет себе представить, что вернется — и Матти выбежит навстречу, повиснет на шее, затараторит что-то о своих делах. Как отец выйдет на крыльцо, обнимет молча, крепко, и в этом объятии будет все — и гордость, и боль, и бесконечная любовь.

Не стала. Слова были не нужны.

Наступила тишина. Уютная, теплая, не давящая. Каждый думал о своем — о доме, о семье, о том, что осталось позади и чего, возможно, уже не вернуть. Ветер завывал где-то наверху, срывая с каменных зубцов последние капли влаги. Мина просто сидела, глядя в небо. Вайолет закрыла глаза, прислонившись к стене. Рианнон отложила список и смотрела куда-то вдаль, и в ее взгляде читалось то, что она никогда не показывала на публике — усталость, боль, и глубокая, спрятанная нежность.

Лиам вырезал молча. Стружки падали к его ногам, и в этом монотонном движении было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Фигурка уже почти обрела законченный вид — дракон застыл в вечном падении, готовый в любой момент сорваться в полет.

— Ладно, — нарушил молчание Ридок, хлопнув себя по коленям. Звук получился громким, почти вызывающим, и все вздрогнули, возвращаясь в реальность. — Хватит грустить. Карра уволили — это праздник. Надо отметить.

— Чем? — фыркнула Маттиас, возвращая себе привычную маску командира. — Тем, что Сойер притащил? Булки и вода из фонтана — не самый праздничный набор.

— Можно вечером на крышу выбраться, — предложила Мина, и в ее глазах зажглись знакомые озорные огоньки. Те самые, которые делали ее Миной — той, что танцевала на краю пропасти и смеялась в лицо смерти. — У меня есть пара бутылок сидра, припрятанных на черный день. День, когда Карра вышвырнули из Басгиата, вполне тянет на черный. Или на белый? В общем, на день, который стоит отметить.

— Идёт, — кивнул Сойер, и его лицо расплылось в довольной улыбке. — Я даже готов пожертвовать парочку булок на закуску.

Эйлис кивнула, соглашаясь, но мысли ее были далеко.

«Фьерн, — мысленно позвала она, глядя на серое небо, где уже начали зажигаться первые, робкие звезды. — Ты знаешь, что сделал Риорсон?»

Тишина длилась несколько ударов сердца. Эйлис уже начала думать, что дракониха не ответит — иногда она уходила в такие глубины сна, откуда не слышала даже самую отчаянную мольбу.

«Знаю. Частично. Риорсон оказался более влиятельным, чем я думала. У него есть друзья в очень высоких местах. Люди, которые обязаны ему жизнью. Люди, которые боятся его. Люди, которые уважают его. И он умеет убеждать. Это редкий дар — заставлять других делать то, что нужно тебе, и при этом думать, что они делают это для себя».

«Это странно. Я в долгу перед ним».

«Нет, — твердо ответила Фьерн. — Он сделал это не ради долга. Он сделал это, потому что ты — часть его стаи. Потому что вы все — часть чего-то большего, чем просто крыло в академии. Потому что он уважает тебя. А таких, как Карр, не уважает. Этого достаточно».

Тепло разлилось в груди — то самое, знакомое чувство защищенности, которое давала только Фьерн.

«И еще, он не дурак. Он понимает, что иметь тебя в должниках опаснее, чем иметь союзником. Ты не создана для долгов, Искра. Ты создана для равных отношений. И он это знает».

Эйлис открыла глаза и посмотрела на друзей.

Ридок что-то рассказывал — судя по жестам, очередную небылицу про тренировки. Мина заливалась смехом — на этот раз, кажется, настоящим, не тем фальшивым, который Эйлис научилась различать в последнее время. Сойер подкидывал булку и ловил ртом, неизменно промахиваясь, и каждый раз его лицо принимало такое комично-обиженное выражение, что даже Рианнон не выдерживала и фыркала. Вайолет закатывала глаза, но улыбалась. Лиам вырезал молча, но на его лице застыло умиротворенное выражение — редкое для Басгиата, почти невозможное.

Карра больше нет.

Ксейден сдержал слово.

Она в безопасности — по крайней мере, от этого врага.

— Эйли! — окликнул ее Ридок. — Ты с нами? Я про вечеринку на крыше. Придёшь?

Эйлис посмотрела на него. На его улыбку, которая была создана специально для нее. На его глаза, в которых плясали чертики — и в то же время таилась та глубокая, надежная серьезность, которая появлялась только когда он смотрел на нее. На его руку, по-прежнему лежащую на ее плече.

Посмотрела на Мину, которая уже строила планы, размахивая руками и жестикулируя так активно, что едва не сбила Сойера с ног. На Сойера, наконец поймавшего булку и теперь гордо демонстрирующего ее всем. На Вайолет, на Рианнон, на Лиама.

— Приду, — ответила она, и улыбнулась. — Обязательно приду.

***

Утро ворвалось в комнату Эйлис бледным, нерешительным светом, просочившимся сквозь щель в ставнях. Она проснулась резко, как от удара — сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, а в ушах всё ещё звучали крики, которых не было. Кошмар отступал медленно, нехотя, оставляя после себя липкий, выматывающий след.

Рессон. Мина, стоящая на краю гибели. Солас, скалящий пасть прямо над ней. Карр с его холодными, оценивающими глазами. Всё смешалось в одну жуткую какофонию образов, от которых хотелось закричать в голос.

Она села на кровати, обхватив колени руками, и попыталась выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Ещё один. За окном только начинало светать — небо на востоке наливалось молочной белизной, обещая серый, тяжёлый день.

Ридок. Мысль о нём пришла внезапно и согрела на мгновение. Надо было остаться у него. Надо было не уходить вчера после вечеринки, не замыкаться в себе, не прятаться в одиночестве, где кошмары всегда находят быстрее. Но новость о Карре выбила её из колеи сильнее, чем она ожидала, и Эйлис просто... не могла быть рядом с кем-то. Даже с ним.

Особенно с ним.

Она встряхнула головой, прогоняя остатки сна, и заставила себя подняться. Движение — единственное, что помогало в такие утра. Если замереть — кошмары догонят.

Оделась быстро, на автомате: легкая тренировочная форма, волосы в небрежный хвост, сапоги зашнурованы наскоро, но крепко.

Винтовая лестница, ведущая вниз, встречала привычной прохладой камня и запахом сырости. Эйлис сбегала по ступеням, перепрыгивая через две, и чувствовала, как сердце постепенно успокаивается, подчиняясь ритму движения. Вдох-выдох-шаг. Вдох-выдох-шаг. Проще. Легче. Почти терпимо.

Первый этаж гудел, как растревоженный улей — первогодки сновали туда-сюда с озабоченными лицами, таская какие-то свёртки, бумаги, приказы. Кто-то нёсся сломя голову, кто-то стоял у стены с растерянным видом человека, который уже успел заблудиться в первый же день. Эйлис скользнула мимо них, как тень — невидимая, неслышная, несуществующая для этого мира.

Двор встретил её пустотой и свежестью. После спёртого воздуха коридоров здесь можно было дышать — глубоко, полной грудью, не боясь, что лёгкие склеятся от чужого дыхания. Небо нависало тяжёлое, серое, набухшее влагой — к обеду обязательно польёт дождь, а может, и раньше. Воздух пах озоном и близкой грозой.

Эйлис вышла на гравий, остановилась, прикрыла глаза на мгновение, впитывая тишину. А затем начала растяжку — привычный, доведённый до автоматизма ритуал. Нога назад, пятка к бедру, мышцы натягиваются струной. Держать. Дышать. Вторая нога. Ещё.

— А ты, я смотрю, решила проигнорировать привилегии старшекурсников? — раздалось за спиной.

Голос раздался неожиданно, но Эйлис даже не вздрогнула — она уже чувствовала чьё-то присутствие за спиной. Имоджен умела двигаться бесшумно, но её взгляд всегда выдавал присутствие — тяжёлый, изучающий, как у хищника, следящего за добычей.

Эйлис обернулась. Кардуло стояла в паре шагов, одетая так же легко, как и она сама — тренировочная форма, волосы собраны в короткий, практичный хвост. Под глазами залегли тени, которые не скрывала даже утренняя полумгла. В руках она держала флягу с водой, но пить не спешила — смотрела на Эйлис с тем особенным выражением, которое появлялось у неё, когда она решала, стоит ли вмешиваться.

— Ну да, — отозвалась Эйлис, переходя к другой ноге. — Для тех, кто вообще способен спать, это привилегия. А ты что здесь делаешь? Решила проверить, как первогодки осваиваются?

— Компанию решила составить, — Имоджен шагнула ближе и, поставив флягу на землю, принялась разминаться — методично, профессионально, прорабатывая каждую группу мышц. — Хотя, признаться, не понимаю смысла этих утренних пробежек. От проблем так не убежишь. Они быстрее.

— А ты откуда знаешь про пробежки? — Эйлис вскинула бровь.

— Моя комната над твоей, — Имоджен пожала плечами с таким видом, будто это всё объясняло само собой. — И, скажем прямо, последнее время я тоже не лучший друг со сном. Слышу каждый твой шаг. Каждое движение. Думаю иногда: может, присоединиться? Сегодня вот решилась.

Эйлис промолчала. Что тут скажешь? «Приятно знать, что за мной следят»? Или «рада, что не одна такая»? Ни то, ни другое не подходило.

Взгляд Имоджен вдруг метнулся куда-то в сторону, к ротонде, из которой как раз выходила группа кадетов. Эйлис проследила за ним и узнала почти всех: Даин, Сойер, Рианнон, Боди. Командиры Четвёртого крыла в полном сборе — видимо, какое-то срочное совещание.

Рианнон заметила их первой. Что-то сказала Сойеру, и они оба тут же свернули с пути, направляясь прямо к ним. Боди чуть задержался, перекинулся парой слов с Даином, а затем тоже двинулся через двор — его походка была так похожа на походку Ксейдена, что на мгновение у Эйлис перехватило дыхание. Та же уверенная, плавная походка хищника, та же манера держать голову чуть повёрнутой, сканируя пространство. Но нет, это был Боди.

— Так что, Хейз? — Имоджен закончила разминку и выпрямилась. — Я всё ещё жду ответа. Зачем мы бегаем?

Эйлис посмотрела на неё. На мгновение захотелось отшутиться, сказать что-то привычное, безопасное. Но Имоджен смотрела слишком пристально, слишком пронзительно, и врать ей было... трудно. Почти невозможно.

— Чтобы разогнать забившиеся мышцы, — ответила она честно. — А сегодня ещё и похмелье добавилось. — Она усмехнулась уголком губ. — Вечеринка на крыше даром не прошла.

Имоджен прищурилась, и на её лице мелькнуло удивление — редкое выражение для той, кто привыкла контролировать каждую свою эмоцию.

— Ты пьёшь, бегаешь по утрам, держишься молодцом... — задумчиво протянула она. — А под глазами круги, будто ты месяц не спала. Интересная арифметика, Хейз.

— Рианнон идёт, — вместо ответа сказала Эйлис, кивая в сторону приближающейся группы.

Ри подошла первой, сжимая под мышкой неизменный блокнот. Сойер маячил чуть позади, сонно моргая и явно жалея, что не остался в кровати. Боди приближался медленнее, давая им время поговорить.

— Ранняя пташка? — спросила Рианнон, и в её голосе звучала та особая, командирская интонация, которая появлялась, когда она волновалась за своих. — У вас же нет утренних дежурств.

— Как и у тебя, — парировала Эйлис, пытаясь улыбнуться. — Но, вижу, у руководства свои планы на утро.

— Ага. — Рианнон вгляделась в её лицо и обеспокоенно нахмурилась. Такая же, как Мина — всегда замечала, когда с ней что-то не так. — Ты в порядке?

— В полном порядке, — легко соврала Эйлис. — Что за собрание? Что-то интересное?

Рианнон помедлила, явно не веря, но спорить не стала.

— Перестановки, — подал голос Сойер, подходя ближе и с хрустом потягиваясь. — Боди теперь с нами в секции Пламени. Перевели.

— Пришлось делать перестановки, — добавила Рианнон, и в её голосе прозвучала та осторожность, с которой говорят о вещах, не подлежащих обсуждению. — Причина неизвестна. Или известна, но нам не говорят.

— Понятно. — Эйлис оглянулась на Имоджен, которая стояла чуть поодаль, делая вид, что рассматривает небо. — Слушайте, мне надо бежать.

— Куда? — Рианнон нахмурилась сильнее.

— Просто бежать, — Эйлис пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Бегать. По утрам. Знаешь, такое занятие.

— С Имоджен? — в голосе Ри прорезалось явное недоумение.

— Ага, — отозвалась Кардуло, не оборачиваясь. — Как оказалось, мы теперь вместе занимаемся бегом. Утренний клуб любителей побегать от проблем.

В этот момент подошёл Боди. Он остановился в паре шагов, окинул их обеих быстрым, внимательным взглядом и удивлённо вскинул брови.

— Кардуло? Хейз? — в его голосе прозвучало то же недоумение, что и у Рианнон. — Вы теперь вместе?

— Вдвоём? — Рианнон переводила взгляд с одной на другую, явно пытаясь разгадать какую-то тайну, которой не было. — Я не понимаю.

— Нечего тут понимать, — отрезала Имоджен, и в её голосе прорезалась привычная резкость. — Мы просто бегаем. Люди иногда занимаются спортом. Это не преступление.

— Просто... — Рианнон запнулась, — вы же... разные. Совсем.

— Люди вообще все разные, — философски заметил Сойер. — Это не повод не бегать вместе.

Боди прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то — подозрение? интерес? Он смотрел на них так, будто видел не просто двух девушек, решивших пробежаться, а что-то большее.

— Вы опоздаете на завтрак, — сказал он, и это прозвучало скорее как констатация факта, чем как угроза.

— Не опоздаем, — уверенно ответила Имоджен, выпрямляясь. — Если стартуем сейчас. — Она посмотрела на Боди в упор, и в её взгляде читался вызов. — У меня всё под контролем.

Боди помедлил. Его глаза скользнули по её лицу, по напряжённой спине, по рукам, сжатым в кулаки. Затем переметнулись на Эйлис — и в этом взгляде было что-то, отчего у неё пробежал холодок по спине. Он знал. Не всё, но достаточно. Знал о Карре. Знал, что Ксейден вмешался. Знал, что Эйлис — та самая точка, вокруг которой закручиваются события, о которых даже не говорят вслух.

— Пусть бегут, — наконец сказал он.

— Но... — начала Рианнон, делая шаг вперёд. Она явно хотела подойти ближе, заглянуть Эйлис в глаза, вытянуть правду силой, если понадобится. Но Боди остановил её жестом.

— Пусть бегут, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала та стальная нотка, которая не оставляла сомнений: это приказ командира секции.

Рианнон замерла. Её губы сжались в тонкую линию, но спорить она не стала.

— Тогда до встречи? — спросила она, и в этом вопросе было столько надежды и тревоги, что у Эйлис защемило сердце.

— До встречи, — ответила она и, не сказав больше ни слова, развернулась и побежала через двор к туннелю.

Она бежала, не оглядываясь, чувствуя спиной взгляды — Рианнон, Сойера, Боди. Чувствуя, как Имоджен легко нагоняет её, пристраиваясь рядом. Гравий хрустел под ногами, ветер бил в лицо, и на мгновение Эйлис почти поверила, что можно убежать. От всего. От кошмаров, от страха, от прошлого и будущего.

Они вбежали в туннель, и звук шагов стал гулким, металлическим, отскакивающим от стен. Здесь было прохладно, пахло сыростью и камнем, и эхо преследовало их, как тени.

Эйлис остановилась. Не потому, что устала. Просто поняла: дальше бежать бессмысленно.

Имоджен остановилась рядом. Её дыхание было ровным, почти незаметным — тренированное тело не выдавало усилий. Она смотрела на Эйлис и ждала.

— Риорсон сказал мне про Карра, — вдруг произнесла она, нарушая тишину. — Поэтому ты такая?

Эйлис замерла. Сердце пропустило удар, затем ещё один.

— Что?

— Не прикидывайся, Хейз. — Имоджен шагнула ближе, и теперь они стояли лицом к лицу в полумраке туннеля, разделённые только парой футов каменного пола. — Ксейден рассказал мне. Не всё, но достаточно. Про Карра. Про то, что он с тобой сделал. И про то, что Риорсон вмешался.

Первым желанием было закрыться. Отринуть, отгородиться, сделать вид, что ничего не было. Привычная защита, отработанная годами.

Но потом Эйлис посмотрела на Имоджен. На её лицо, осунувшееся, с тенями под глазами. На её руки, сжатые в кулаки, чтобы удержать дрожь. На её взгляд — тяжёлый, но не осуждающий. Понимающий.

Она тоже была там. В Рессоне. Она тоже видела смерть, чувствовала её дыхание на своей коже. Она тоже не спала ночами, ворочаясь в постели и слушая, как ворочается соседка сверху.

— Я не смогла убежать от Карра, — тихо сказала Эйлис, и слова давались тяжело, каждое приходилось вытаскивать из себя, как занозу. — Он... он чуть не сломал меня. Не знаю, физически или ментально, но... я была на грани. В тот момент, когда он ворвался в мою голову, я думала, что всё. Конец. Что я сейчас рассыплюсь на куски, и никто не соберёт.

Она сглотнула. Ком в горле стоял такой, что, казалось, ещё немного — и задушит.

— Поэтому я начала бегать. — Она подняла глаза на Имоджен. — Каждое утро. Когда кошмары вышвыривают меня из постели, я встаю и бегу. Потому что если остановлюсь — они догонят. Если замедлюсь — начну думать. А думать о том, что было... я не могу. Пока не могу.

Имоджен молчала. Долго, очень долго. В туннеле было тихо — только где-то далеко капала вода, отсчитывая секунды.

— Ты не сможешь вечно бегать, Хейз, — наконец сказала она. Голос её звучал глухо, но твёрдо. Она шагнула к двери, ведущей наружу, и распахнула её. Серый свет хлынул в туннель, разгоняя тени. — Мы все не сможем. Карра больше нет, но это ничего не меняет. Потому что есть другое. Солас. Варриш. Война, которая уже у порога. Кошмары, которые всё равно приходят.

Она обернулась и посмотрела на Эйлис в упор.

— Но зато сейчас мы все в этом дерьме. — Она усмехнулась — коротко, горько, почти весело. — Вместе. И если ты упадёшь — кто-то поднимет. Если я упаду — ты поднимешь. Так это работает.

Эйлис смотрела на неё и чувствовала, как ком в горле понемногу тает. Не исчезает — но тает, уступая место чему-то другому. Чему-то, что было больше, чем просто выживание.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что, — отрезала Имоджен. — А теперь бежим, если не хотим опоздать к завтраку. Сойер сожрёт всё без нас, я его знаю.

И они побежали. Вдвоём, по серому утреннему двору.

***

Позже тем же днём они поднимались по бесконечным каменным ступеням, ведущим в главную лекционную аудиторию Басгиата — ту самую, где год назад Эйлис впервые услышала о войне, которая оказалась совсем не такой, какой её рисовали в учебниках.

Аудитория поражала своими размерами даже сейчас, когда Эйлис уже привыкла к масштабам цитадели. Огромный амфитеатр уходил вниз ярусами, способными вместить всех кадетов квадранта всадников — и первогодок, и старшекурсников. Внизу, у самой кафедры, теснились первокурсники — их было так много, что они занимали больше трети всех мест. Выше расположились второкурсники, а третьекурсникам мест уже не хватило — они стояли у верхней стены, прислонившись спинами к холодному камню, и сверху вниз взирали на это столпотворение.

Эйлис с Ридоком и остальными устроились в верхних рядах секции второкурсников. Отсюда открывался вид на всю аудиторию — на головы первогодок, на карту Континента, занимавшую всю стену за кафедрой, на преподавательский помост, где уже суетились писцы, раскладывая свитки.

— Так странно сидеть так высоко, — заметил Ридок слева от Эйлис, закидывая ногу на ногу и откидываясь на спинку скамьи. — В прошлом году мы сами были внизу, тряслись от страха и гадали, доживём ли до конца лекции.

— Видно отсюда получше, — согласилась Надин, устраиваясь рядом и водружая на стол неизменную сумку с письменными принадлежностями.

— Уж точно гораздо лучше видно верх карты, — поддержала Рианнон, аккуратно выкладывая на парту тетрадь и несколько заточенных перьев. Она покосилась на Эйлис с тем особым выражением, которое появлялось у неё, когда она собиралась задать вопрос. — Как пробежалась? С удовольствием?

— Не то чтобы с удовольствием, — Эйлис пожала плечами, доставая собственную тетрадь и ручку — привилегия второкурсников, уже овладевших малой магией настолько, чтобы писать без чернил. — Но с пользой. Определённо.

Рианнон хотела спросить ещё что-то — Эйлис видела это по её лицу, — но в этот момент Ридок перегнулся через стол, вглядываясь в нижние ряды, и театральным шёпотом произнёс:

— Только посмотрите на этих несчастных первокурсников с их перьями и чернильницами. Бедняги. Даже не представляют, сколько клякс их ждёт впереди.

— Не так давно мы тоже не умели пользоваться малой магией, — осадила его Надин, закатывая глаза. — И тоже марали руки чернилами по локоть. Так что не делай вид, будто мы лучше них.

— Но мы же лучше, — с широченной, совершенно невинной улыбкой ответил Ридок.

Надин закатила глаза так выразительно, что это могло бы считаться отдельным видом искусства, а Эйлис невольно улыбнулась.

— Заткнитесь уже, — беззлобно буркнула Рианнон, но в уголках её гут тоже пряталась улыбка. — Сейчас начнётся.

По каменной лестнице слева от них спускалась профессор Девера. Эйлис нравилось наблюдать за ней, за ее характерной походкой, за ее любимым длинном мечом за спиной. Но что-то изменилось. Волосы Деверы теперь были подстрижены короче — до плеч, открывая шею и мощные плечи. А на тёмно-коричневом бицепсе, обнажённом коротким рукавом формы, красовалась свежая рана с рваными краями, ещё не до конца зажившая.

— Говорят, на прошлой неделе она была с Южным крылом, — шепнула Рианнон, проследив за взглядом Эйлис.

У Хейз похолодело внутри. Южное крыло. Граница. Бои. Она видела что-то там? Видела то, что не должна была видеть? И если видела, то что именно? И что теперь об этом знает Басгиат?

Мысли заметались в голове, как перепуганные птицы, но Эйлис заставила себя успокоиться. Не сейчас. Не здесь.

Девера спустилась на помост и встала перед кафедрой, обводя взглядом аудиторию. Рана на её руке тускло блестела в свете магических светильников — напоминание о том, что война не ждёт, пока подрастут новые всадники. Она уже здесь. Уже рядом.

— Добро пожаловать на ваш первый инструктаж, — начала Девера, и голос её, привычно твёрдый и резкий, разнёсся по амфитеатру, заглушая шёпот и шорохи.

Эйлис слушала вполуха. Девера говорила первокурсникам то же, что и им год назад: о том, что не стоит удивляться, если третьекурсников призовут до окончания учёбы, о службе в приграничье, о поддержке крыльев, о важности понимания текущей обстановки. Всё те же слова, тот же тон, та же безнадёжная правда, которую мололи из года в год.

Взгляд Деверы скользнул по первогодкам, задержался на мгновение где-то в центре зала, а затем поднялся выше, к старшекурсникам. Она смотрела на них — на тех, кто уже видел войну и чувствовал дыхание смерти на своей коже. И в этом взгляде было что-то, от чего у Эйлис по спине пробежали мурашки.

— И ещё одно, — голос профессора Деверы прозвучал твёрдо, перекрывая шум в аудитории. — На инструктажах вы обязаны подчиняться не только наставникам из числа всадников, но и представителям Гильдии писцов.

Она подняла руку, указывая на лестницу. Там, осторожно приподнимая полы своего бежевого балахона, чтобы не запутаться в ступенях, спускался полковник Маркем.

Эйлис почувствовала, как кровь застыла в жилах. Ладони сами сжались в кулаки, ногти впились в кожу. Ей потребовалось всё её самообладание, чтобы не схватиться за кинжал на поясе. Всего одно движение — и этот человек рухнул бы на каменный пол, захлёбываясь кровью. Этот предатель, этот лжец, этот... он же знает. Не может не знать. Ведь это он собственноручно написал тот самый учебник истории Наварры, по которому их всех учат. Он создал ту удобную, красивую ложь, в которой они живут. И продолжает создавать её день за днём, пока настоящая война пожирает настоящих людей там, за стенами цитадели.

— Относиться к полковнику Маркему следует с тем же уважением, что и к любому другому преподавателю, — продолжала Девера бесстрастно, словно не замечая напряжения, повисшего в воздухе. — В Басгиате он считается главным экспертом не только по истории, но и по текущей военно-политической обстановке. Возможно, вы уже слышали, что все сводки с фронта сначала поступают сюда и лишь затем отправляются в Коллдир, ко двору короля. Так что можете гордиться — вы получаете информацию из первых рук.

Самую свежую ложь, мысленно поправила её Эйлис. Самую свежую, аккуратно обработанную версию событий, из которой вырезано всё, что не должно знать гражданское население. Или даже всадники. Или даже командиры крыльев.

Она перевела взгляд вниз, туда, где сидели первокурсники из их отряда. Слоун застыла на скамье с идеально прямой спиной, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. Рядом с ней сидел Аарик.

Принц Камлен Аарик Таури. Третий сын короля Таури. Он под псевдонимом Аарик Грейкасл сумел проникнуть в Басгиат, обманув отца, считающего, что его отпрыск отправился в увеселительное путешествие по королевству. Эйлис смотрела на него и невольно отмечала детали, которые раньше ускользали от внимания: мускулистое телосложение, которое не скрывала даже свободная форма первогодки; волевой подбородок и квадратная челюсть, покрытая светло-коричневой щетиной; выразительные зелёные глаза.

Надо отдать ему должное — когда Маркем спустился на помост и его взгляд скользнул по первогодкам, Аарик не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он смотрел на писца с тем же спокойным любопытством, что и остальные новички, и ничто не выдавало в нём человека, чьё лицо должно быть знакомо каждому придворному Наварры.

Маркем прошёл мимо. Не узнал. Или сделал вид, что не узнал.

Эйлис выдохнула. Если Аарик будет продолжать в том же духе — держаться в тени, не высовываться, играть роль обычного первогодки, — у него есть шанс. По крайней мере, до тех пор, пока его венценосный папаша не поднимет тревогу.

— Итак, для начала, — начал Маркем, нахмурив седые кустистые брови и останавливаясь у кафедры, — мы разберём не одну, а целых две атаки грифонов, случившиеся на этой неделе.

По аудитории пробежал шепот. Первогодки заерзали, старшекурсники переглянулись. Эйлис замерла, впившись взглядом в карту Континента, занимавшую всю стену за кафедрой. На ней, в отличие от карты в Аретии, всё было как обычно — никаких отметок о прорывах, никаких указаний на реальную угрозу. Только аккуратные флажки, отмечающие позиции врага там, где это безопасно признавать.

Профессор Девера вскинула руку, и с помощью малой магии один из флажков сдвинулся с края карты, поплыл по воздуху и воткнулся в точку у самого восточного края — в Брайевик, пограничную провинцию Поромиэля.

— Первая атака произошла в деревне Сайпен, высоко в Эсбенских горах, — голос Деверы звучал ровно, но Эйлис уловила в нём едва заметное напряжение. — Это всего в часе лёта от Монсеррата.

У неё перехватило дыхание. Монсеррат. Место, где они были. Где Мира Сорренгейл едва не погибла. Где они впервые увидели настоящую войну вблизи.

В аудитории воцарилась тишина — слышен был только скрип перьев первокурсников и шорох ручек второкурсников по бумаге.

— Вот что нам известно, — Маркем заложил руки за спину и начал расхаживать вдоль кафедры, как делал это всегда. — Стая грифонов атаковала в два часа ночи, когда жители спали. Нападение было внезапным, и поскольку Сайпен находится вне зоны действия защитных чар, Восточное крыло узнало о случившемся лишь несколько часов спустя.

Эйлис опустила плечи, но продолжала писать, изредка поглядывая на карту. Сайпен. Высота шесть тысяч футов. Грифоны не любят такую высоту, они избегают её, предпочитая охотиться ниже, ближе к земле, где теплее и больше добычи. Что они искали там, на этой высоте? Что заставило их подняться так высоко, рискуя здоровьем и жизнью своих всадников?

— Три патрульных дракона заметили нападение, — продолжал Маркем. — Но когда они прибыли, было уже поздно. Запасы разграблены, дома разрушены. В пещерах над деревней нашли одного из нападавших, но ни он, ни его грифон не смогли рассказать о причинах атаки — их сожгли на месте.

Разумеется, мысленно усмехнулась Эйлис. Сожжены на месте. Никаких допросов, никаких попыток понять, никаких вопросов. Просто огонь — и пепел. Идеальный способ сохранить тайну — не дать никому её рассказать.

Но нападали ли они на гражданских? Маркем ни слова не сказал о человеческих жертвах, только о разрушениях и украденных запасах. Значит, летуны приходили не убивать. Они приходили за чем-то другим. За чем?

Эйлис обернулась и посмотрела туда, где у стены стояли третьекурсники. Имоджен замерла, скрестив руки на груди, и смотрела прямо на неё. Рядом с ней стояли Боди и Квинн — все трое выглядели напряжёнными.

Их взгляды встретились. Имоджен чуть заметно поджала губы — жест, который Эйлис уже научилась понимать. «Не сейчас. Потом. Молчи».

А затем Кардуло перевела взгляд обратно на Маркема, и лицо её снова стало непроницаемым.

Эйлис отвернулась к тетради, но мысли её были далеко. Шесть месяцев. Бреннан сказал — шесть месяцев до того, как вейнители попытаются пробить защитные чары. А здесь, в Басгиате, им всё так же вешают лапшу на уши о грифонах, ворующих запасы. О врагах, которых сжигают, не задавая вопросов. О войне, которая идёт где-то там, далеко, и не имеет к ним отношения.

Она посмотрела на карту. Аккуратную, красивую, с ровными линиями границ и флажками, отмечающими безопасные зоны. И вдруг с отвратительной ясностью поняла: это не карта войны. Это карта лжи.

— Вторая атака, — голос Маркема эхом разнёсся по залу, — случилась всего два дня спустя. В деревне Элдрик, на полпути между Монсерратом и...

Эйлис перестала слушать. Она смотрела на флажки, на ровные линии, на аккуратные пометки писцов, и думала о том, сколько ещё таких атак скрыто за этими безобидными значками.

«Фьерн», — мысленно позвала она, и тепло драконихи тут же отозвалось в груди.

«Я здесь, Искра».

«Они врут нам. Всем нам. Прямо в лицо».

«Я знаю. Люди всегда врут. Особенно когда боятся. А они боятся, Эйлис. Боятся того, что вы узнаете правду и потребуете ответов, которых у них нет».

«И что нам делать?»

«То, что делали всегда. Выживать. Искать правду. И не давать себя сжечь, пока не нашли её».

Эйлис выдохнула и заставила себя вернуться к лекции. Маркем всё ещё говорил — о второй атаке, о потерях, о героических действиях патрулей. Первогодки записывали каждое слово, боясь пропустить хоть одну деталь. Старшекурсники слушали с каменными лицами, за которыми скрывалось слишком многое.

Ридок под столом нащупал её руку и сжал пальцы. Тёплые, надёжные, живые.

— Всё хорошо? — шепнул он одними губами.

Эйлис посмотрела на него. На его лицо, на котором за привычной улыбкой пряталась тревога. На его глаза, которые видели слишком много и всё равно продолжали смотреть на неё с той же нежностью, что и в первый день.

— Всё хорошо, — так же тихо ответила она.

Ложь. Но иногда ложь — единственное, что помогает держаться.

— Вторая атака...

Профессор Девера подняла руку, и с помощью малой магии следующий флажок — маленький, с алым древком — сорвался с края карты и поплыл над головами первокурсников, направляясь к югу. Эйлис смотрела, как он движется, и с каждым дюймом этого полёта завтрак в её желудке переворачивался всё сильнее. Флажок опустился и воткнулся в точку на карте, отмеченную знаком форпоста.

Альдибаин.

У Эйлис перехватило дыхание. Альдибаин. Форпост, где они должны были проходить те самые злополучные Военные игры. Форпост, который освобождали для этого, а потом вернули обратно.

— Атака на форпост Альдибаин, — произнесла Девера, и в её обычно бесстрастном тоне проскользнула едва уловимая горечь, какая бывает у тех, кто говорил о местах, где пали боевые товарищи.

Вайолет подняла руку, и Эйлис увидела, как побелели её пальцы, сжимающие перо.

— Вы готовили меня в писцы и тогда утверждали, — начала Вайолет, старательно сохраняя спокойствие, — что прямое нападение на наши укреплённые пункты — событие исключительное.

Маркем опёрся локтем о кафедру и задумчиво постучал себя по переносице:

— Продолжай.

— Но в прошлом году грифоны уже атаковали Монсеррат. — Голос Вайолет зазвучал твёрже. — Это системная перемена в их стратегии или просто стечение обстоятельств?

Маркем усмехнулся — холодно, оценивающе — и, выпрямившись, сложил руки за спиной:

— Любопытное наблюдение. Мы в гильдии склоняемся к тому же. Следи за развитием событий, Сорренгейл.

Девера бросила на писца быстрый взгляд и обратилась к залу:

— Вернёмся к Альдибаину. Удар пришёлся на полночь, когда девять драконов из двенадцати находились в патруле. Число нападавших — около двух десятков. Трём драконам и пехоте удалось их уничтожить.

Эйлис не отрывала глаз от карты. Два десятка...

— Двое проникли внутрь, — добавила Девера. — Их нашли и ликвидировали.

Ликвидировали. Не пленили, не допросили — просто убрали.

«Фьерн, — мысленно позвала Эйлис. — Ты слышишь это?»

«Я всегда слышу, когда ты зовёшь, Искра, — ответила Фьерн, и в её голосе звучало то же напряжение, что и у Эйлис. — И да, я слышу эту ложь. Они называют их грифонами, но мы обе знаем, что атаковать форпосты — не в привычках летунов. Они воюют, но они не дураки. Соваться в укреплённую крепость с тремя драконами и пехотой — самоубийство».

«Значит, это могли быть вейнители?» — Эйлис почти боялась задавать этот вопрос, но не задать не могла.

«Возможно. Или возможно, летуны отчаялись настолько, что готовы на любую глупость. Но если в форпост пробрались двое и направились к оружейной...»

«Они искали оружие, — закончила за неё Эйлис. — То самое, которое Ксейден и его люди тайно переправляют в Аретию».

«Умная девочка, — в голосе Фьерн прозвучало нечто похожее на гордость. — Теперь ты понимаешь, почему Риорсон так спешит. Почему Бреннан просит ещё. Война идёт не там, где её рисуют на картах. Она идёт там, где люди пытаются выжить».

Эйлис выдохнула, чувствуя, как внутри разрастается холодная, тяжёлая решимость. Она надеялась, что среди погибших не было тех летунов, с которыми они бок о бок сражались в Рессоне. Надеялась, что это были другие — или, если уж совсем честно, что это вообще были не летуны.

Первокурсникам наконец разрешили задавать вопросы. Они сыпались один за другим — торопливые, неуверенные, часто бессмысленные. Кто-то спросил о построении грифонов. Кто-то поинтересовался, связаны ли две атаки. Кто-то хотел знать точное количество потерь с обеих сторон. Эйлис слушала и всё больше мрачнела.

Никакого критического мышления. Ни одной попытки копнуть глубже, задать вопрос, который действительно имел бы значение. Они просто записывали, запоминали, принимали на веру — как и она сама год назад. Как и все они.

«Не суди их слишком строго, — тихо сказала Фьерн. — Ты сама была такой. Пока правда не ударила тебя по лицу».

Рианнон поднялась со своего места с той уверенной грацией, которая отличала её с тех пор, как она стала командиром отряда.

— Противник явно знал, что форпост освобождали для Военных игр. Они ждали момента, когда защита будет ослаблена, и попытались этим воспользоваться.

Профессор Девера и полковник Маркем обменялись быстрым взглядом — в этом коротком, едва уловимом движении читалось нечто большее, чем простое согласование слов. Там было удивление, смешанное с осторожностью, и, возможно, тень уважения к проницательности кадета.

— Это возможно, — после долгой паузы ответила Девера, и в её голосе чувствовалась та особая тяжесть, с которой опытные военные признают правоту младших по званию.

Маркем, помедлив, добавил, тщательно взвешивая каждое слово:

— Однако атака произошла через восемь дней после возвращения гарнизона. Они либо получили информацию слишком поздно, либо... — он запнулся, и его взгляд скользнул по верхним рядам, — либо их коммуникации были нарушены. Несколько недель назад в Рессоне случились беспорядки. Это могло повлиять на передачу сведений.

Эйлис почувствовала, как внутри неё вскипает ледяная ярость. Беспорядки. Они называли это беспорядками. Слово, такое чистое, такое безобидное, такое далёкое от реальности. Рессон, где гибли люди. Где Мина смотрела в глаза смерти. Где вейнители впервые показали свою чудовищную силу. Где она сама стояла на краю гибели, чувствуя, как чужая тьма пытается поглотить её. А для них это просто «беспорядки», которые нарушили «коммуникации». Ей пришлось сжать кулаки под столом, чтобы сила, вскипающая в крови, не вырвалась наружу.

Вайолет подняла руку — спокойно, но в том, как напряглись её плечи, чувствовалась внутренняя дрожь.

— В какие именно помещения проникли нападавшие? — спросила она, и голос её звучал ровно, но Эйлис, знавшая её, уловила металлические нотки.

— Они добрались до оружейной, — ответила Девера.

Оружейная. Эти два слова ударили Эйлис под дых. Конечно. Они охотились за оружием. За тем самым, которого так не хватало Бреннану в Аретии. Летуны — если это были они — рисковали жизнями, чтобы добыть средства для борьбы с общим врагом. А Басгиат просто сжигал их, не задавая вопросов.

Вы просто не спешите их спасать. Но знает ли профессор Девера, что происходит за стенами Басгиата на самом деле? Видела ли она вейнителей? Сражалась ли с тьмой, которая не просто убивает — она стирает саму память о жизни?

Вопрос вырвался раньше, чем Эйлис успела его обдумать:

— Сколько наших пострадало в Альдибаине, кроме погибшего?

Девера повернулась к ней. На мгновение их взгляды встретились — и Эйлис показалось, что в глазах профессора мелькнуло что-то, похожее на понимание. Или просто усталость?

— Четверо, включая меня, — ответила Девера и, не колеблясь, закатала рукав, обнажая свежий шрам на бицепсе — рваный, ещё розоватый след от стрелы. — Это мне подарок от лучницы с отличным глазомером.

Эйлис выдохнула. Лучница. Значит, люди. Значит, не вейнители. Её версия рухнула, рассыпалась в прах, оставив после себя только горькое послевкусие облегчения. Люди — это было почти хорошо. Людей можно понять. Людей можно остановить. С вейнителями всё сложнее.

Оставшиеся полчаса лекции тянулись бесконечно. Вопросы сыпались один за другим, Девера и Маркем отвечали, кадеты записывали, но Эйлис уже не слушала. Её мысли были далеко — в Рессоне, где настоящая война не пряталась за чиновничьими отчётами, где смерть приходила без предупреждения, где она сама едва не осталась навсегда.

Она смотрела на карту, на аккуратные флажки, на ровные линии границ, и думала о том, сколько ещё правды скрыто за этой казённой красотой. И когда-нибудь она эту правду найдёт. Чего бы это ни стоило.

Наконец Девера отпустила их. Аудитория взорвалась шумом — сотни голосов, сотни шагов, сотни судеб, спрессованных в этом каменном мешке. Эйлис ловко выскользнула из своего ряда, обогнула Рианнон, которая что-то говорила Сойеру, и, лавируя в толпе, устремилась к выходу.

Боди Дюрран — она заметила его ещё во время лекции, стоящим у стены вместе с другими третьекурсниками, — двигался к дверям размеренным, спокойным шагом. Эйлис догнала его уже в коридоре, когда поток кадетов выплеснулся из аудитории и растёкся по многочисленным переходам.

— Боди! — Эйлис догнала его и коснулась рукава.

Он обернулся, и на его лице мелькнуло искреннее удивление.

— Хейз? — переспросил он, отступая к стене, чтобы пропустить поток первогодок. — В чём дело?

— Я хочу помочь, — выпалила она без предисловий. — То, что обсуждали на лекции... попытки добраться до арсенала... я могу пригодиться.

— Да чтоб тебя! — Боди схватил её за локоть и затащил в узкую нишу между колоннами, подальше от чужих ушей.

В тесном пространстве он нависал над ней прямо-таки угрожающе, и вид у него был не просто раздражённый — взбешённый.

— У меня приказ, — прошипел он, понизив голос. — Даже близко не подпускать тебя ни к какой «помощи». Никакой. Вообще. Ты поняла?

— Приказ от Риорсона? — Эйлис поправила лямку рюкзака, стараясь сохранять спокойствие.

— От него. — Боди засунул ручку под гипс, пытаясь унять зуд, — жест, выдававший усталость от вынужденной неподвижности. — И я намерен его выполнять.

— А я думала, ты тут самый здравомыслящий, — вздохнула она с искренним разочарованием. — Послушай, если ты дашь мне шанс, мы сможем предотвратить эти вылазки за оружием. — Она перешла на шёпот, тщательно подбирая слова. — Поручи мне что-нибудь. Мне и Дневной Фурии. Мы справимся.

Боди уставился на неё со сложным выражением — смесь изумления, досады и тени уважения.

— Я и вправду разумен, — усмехнулся он. — И жить пока не надоело. А твоя задача, Хейз, — дотянуть до третьего курса. И точка.

— Тебе напомнить, Боди, как я победила тебя на спарринге? — Эйлис упрямо вскинула брови, глядя на него в упор. — Я тогда была первокурсницей. А теперь я второкурсница, и у меня за плечами Рессон.

Боди расхохотался. Громко, искренне, от души — так, что несколько проходящих мимо кадетов обернулись.

— Ох, Хейз, — выдохнул он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты мне нравишься. Правда. За это я тебя и уважаю. Но приказ есть приказ. Хоть ты меня на спарринге сто раз уложи, я не рискну ослушаться Ксейдена. Он, знаешь ли, умеет убеждать. Не только словами.

— Она надеялась, что ты разрешишь ей включиться в наши игры? — раздался голос за спиной Эйлис.

Эйлис обернулась. Имоджен стояла, прислонившись к колонне, с привычной полуулыбкой.

— Пыталась, но не выгорело, — бросил Боди и растворился в толпе, оставив их вдвоём.

Эйлис проводила его взглядом и тяжело вздохнула.

— И как теперь делать вид, что ничего не происходит? — спросила она у Имоджен, когда они влились в поток кадетов, направляясь к лестнице.

Имоджен шла рядом, её шаги бесшумно совпадали с шагами Эйлис.

— Просто делай вид, — тихо ответила она. — Это единственное, что требуется. Остальное — на нас.

Она махнула Квинн, дожидавшейся у лестницы вместе с Рианнон. Та ответила коротким жестом.

— Мы все согласились на это, когда попали сюда, — продолжила Имоджен, и в её голосе впервые проступила усталость. — На эту войну. На эту ложь. На эту жизнь.

Она сместила сумку на плече и повернула руку так, чтобы Эйлис могла видеть её запястье. Там, на коже, темнела метка отступника.

— Хочешь ты того или нет, — добавила она, — ты теперь с нами. Настолько, насколько можно быть с нами без этой метки.

Эйлис кивнула, чувствуя, как реальность давит на плечи тяжелее рюкзака. Она знала слишком мало, чтобы помочь по-настоящему, и слишком много, чтобы оставаться просто своей среди своих.

— Пошли обедать? — бросила Имоджен Квинн, когда они подошли.

— С руками и ногами, — отозвалась та, и в её голосе не было и тени тех мрачных мыслей, что роились в голове у Эйлис. — Я умираю с голоду. После таких лекций всегда хочется заесть стресс.

Они вместе двинулись вперёд, а Рианнон пошла рядом с Эйлис, не задавая вопросов.

Они уже почти дошли до лестницы, ведущей в столовую, когда тяжёлая рука опустилась на плечо Эйлис, заставляя её замереть на месте.

— Кадет Хейз.

Голос был низким, бесцветным, лишённым эмоций — таким голосом обычно сообщают о неприятностях. Эйлис обернулась и увидела одного из стражников, охранявших внутренние покои цитадели. Мужчина средних лет с лицом, изъеденным оспинами, и глазами, которые смотрели сквозь неё, как сквозь пустое место.

— Следуйте за мной, — сказал он, даже не удосужившись объяснить причину.

Имоджен, шедшая рядом, напряглась всем телом. Её рука инстинктивно дёрнулась, словно она готова была вмешаться, но Эйлис едва заметно качнула головой: не надо.

— Куда? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— В кабинет генерала Сорренгейл, — ответил стражник и, не дожидаясь согласия, развернулся и зашагал в противоположную сторону.

У Эйлис оборвалось сердце.

— Эйлис... — начала Имоджен, но Хейз уже двинулась за стражником, бросив через плечо быстрый взгляд.

Рианнон застыла на месте с открытым ртом.

— Это из-за того, что я сделала на построении, — тихо сказала Эйлис, останавливаясь на мгновение. — Когда прикрыла всех от Соласа. Наверное, командование решило, что я слишком много на себя беру.

— Или что ты слишком сильна, — добавила Имоджен, и в её голосе прозвучала та особенная, мрачная нотка, которая появлялась у неё, когда речь заходила о вещах, не подлежащих обсуждению.

— Удачи, — выдохнула Маттиас, и в этом слове было столько всего, что Эйлис на мгновение стало тепло среди этого холодного каменного коридора.

Она кивнула и пошла за стражником.

Шаги гулко отдавались от стен, когда они углублялись в ту часть цитадели, куда кадеты заходили редко. Здесь было тише. Магические светильники горели ровнее, отбрасывая на стены аккуратные, геометрически правильные тени.

Эйлис лихорадочно прокручивала в голове возможные причины вызова. Вариантов было немного, и все они — откровенно паршивые.

Спасение кадетов от огня Соласа. Её выходка, когда она посмела применить силу, не спросив разрешения. Демонстрация способностей, о которых командование могло не знать — или знать, но предпочитать не афишировать. А может, дело было в чём-то другом? В её связях с мечеными? В том, что она слишком много знала?

Стражник постучал — три коротких удара, пауза, ещё два.

— Войдите, — раздался приглушённый голос изнутри.

Стражник распахнул дверь и жестом пригласил Эйлис войти. Сам он остался снаружи.

Генерал стояла у окна, спиной к двери, и смотрела на двор, где суетились первогодки. В чёрной форме генерала, с идеально прямой спиной, она казалась высеченной из того же камня, что и стены Басгиата.

— Кадет Хейз, — произнесла она, не оборачиваясь. — Проходите. Присаживайтесь.

Голос у неё был низким, хорошо поставленным — голос человека, привыкшего отдавать приказы и не терпящего возражений.

Эйлис сделала несколько шагов вперёд, но садиться не стала. Замерла посреди кабинета, чувствуя себя мухой, попавшей в паутину.

— Я предпочитаю стоять, генерал, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Лилит медленно повернулась. Её лицо было бесстрастным, как маска, но глаза — эти холодные, светлые глаза, так похожие на глаза Вайолет, — смотрели с таким пронзительным вниманием, что Эйлис захотелось сделать шаг назад.

— Как пожелаете, — генерал обошла стол и села в своё кресло, жестом указав на стул напротив. — Но я бы рекомендовала сесть. Разговор может быть долгим.

Эйлис помедлила, но всё же опустилась на краешек стула. Сидеть напротив генерала Сорренгейл было немногим лучше, чем стоять перед ней.

— Вы знаете, зачем я вас вызвала? — спросила Лилит.

— Предполагаю, — осторожно ответила Эйлис. — Это из-за инцидента на построении.

Генерал чуть приподняла бровь — единственное движение, которое выдало её реакцию.

— Помешали? Интересный выбор слов. Солас — дракон майора Варриша. Он действовал в рамках своей природы, запугивая новобранцев. Это стандартная процедура.

— Он собирался их сжечь, — возразила Эйлис, и в её голосе против воли проскользнули горячие нотки. — Не запугать — сжечь. Они первогодки, они едва пережили Парапет, у них нет ни защиты, ни опыта. Если бы я не...

— Если бы вы не вмешались, — перебила Лилит, делая шаг вперёд, — несколько кадетов получили бы ожоги. Возможно, серьёзные. Возможно, смертельные. — Она сделала паузу, и в этой паузе повисла такая тяжесть, что Эйлис захотелось сделать шаг назад. — Но это не ваше дело, кадет Хейз. Не ваше.

— Чьё же? — вырвалось у Эйлис прежде, чем она успела прикусить язык.

генерал смотрела на неё долгих пять секунд. А затем — неожиданно — уголок её гут чуть дрогнул. Не улыбка, нет. Что-то другое. Приближение к улыбке.

— Командиров крыльев, — ответила она. — Преподавателей. В конце концов, самого Соласа и его всадника. Но не первокурсницы, какой бы сильной ни была её связь с драконом.

— Я второкурсница, — машинально поправила Эйлис.

— Второкурсница, — эхом повторила Лилит. — Которая стоит передо мной и спорит с генералом. Это или невероятная храбрость, или невероятная глупость. Я ещё не решила, что именно.

Эйлис сжала зубы, заставляя себя молчать. Спорить дальше было бы действительно глупо.

— Однако, — продолжила генерал, возвращаясь к окну и снова поворачиваясь спиной, — я вызвала вас не для того, чтобы отчитывать. Ваш поступок... он был правильным. С моральной точки зрения. С человеческой. Но в Басгиате, кадет Хейз, мораль и человечность часто проигрывают уставу и приказам. Запомните это.

— Запомню, — тихо ответила Эйлис.

— Хорошо. — Лилит помолчала, глядя на плац, где суетились крошечные фигурки кадетов. — Ваша сила... она впечатляет. Контроль над вибрациями, способность создавать барьеры, защищать других. Это не просто дар — это оружие. И как любое оружие, оно требует осторожного обращения.

— Я знаю, — сказала Эйлис. — Фьерн учит меня.

— Фьерн, — повторила генерал, и в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на... уважение? — Древняя... Последняя из своего рода. И она выбрала вас. Это не случайность, кадет Хейз. В этом мире вообще мало случайностей.

Она резко обернулась и впилась взглядом в Эйлис.

— Ваш отец.

У Эйлис перехватило дыхание. Она почувствовала, как сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.

— Что? — выдохнула она.

— Артур Хейз, — продолжила Лилит, не сводя с неё глаз. — Пограничный лесник. Человек, который много лет назад стоял в этом самом кабинете и просил меня о невозможном.

Эйлис показалось, что пол уходит у неё из-под ног.

— О чём он просил? — спросила девушка, и голос её дрогнул.

Лилит молчала долго. Очень долго. Так долго, что Эйлис успела сосчитать удары собственного сердца — раз, два, три, десять, двадцать.

— Это не моя тайна, — наконец ответила она. — И не моя — рассказывать.

— Но вы знаете, — настаивала Хейз. — Вы знаете, кто он на самом деле. Вы знаете, что он не просто лесник.

— Я знаю, что он ваш отец, — твёрдо сказала Лилит. — И что он жив. Здоров. Служит на границе, как и положено леснику. Охраняет наши леса от диких зверей и контрабандистов. Всё, что вам нужно знать о нём сейчас — это правда.

— А что нужно знать потом? — Эйлис шагнула вперёд, забыв о субординации. — Когда настанет время?

— Когда настанет время — узнаете. — Лилит не отступила, не отвела взгляда. — Но не сейчас. Сейчас вы должны сосредоточиться на другом. На учёбе, на тренировках, на контроле своей силы. На том, чтобы выжить в этом месте, которое не прощает ошибок.

— Вы говорите загадками, — с горечью произнесла Эйлис. — Как и все здесь.

— Потому что правда — это не всегда ответы, кадет Хейз. Иногда правда — это вопросы, на которые вы пока не готовы услышать ответы. — Лилит сделала шаг к столу и опёрлась на него руками. — Ваш отец просил о невозможном. И я отказала. Не потому, что не хотела помочь, а потому что не могла. Тогда. Сейчас... сейчас многое изменилось. Но рассказывать вам об этом — значит подвергнуть опасности и вас, и его, и многих других. Вы понимаете?

Эйлис молчала. Внутри неё кипела буря — гнев, разочарование, боль, любопытство, страх. Она хотела кричать, требовать, выбивать правду силой, если понадобится. Но где-то глубоко, под всеми этими эмоциями, жило холодное, спокойное понимание: генерал права.

— Я понимаю, — выдавила она наконец.

«Но это не значит, что я смирюсь», — мысленно добавила она, обращаясь не к Лилит, а к той, кто всегда была рядом.

«И правильно, — отозвалась Фьерн, и её голос прозвучал в сознании Эйлис тёплой, ободряющей волной. — Не мирись с этим. Ищи. Но ищи с умом, Искра. Не как безумная, а как охотница, которая знает цену терпению».

«Она знает моего отца, Фьерн. Она знает, что он... что он не просто лесник. Та вейнительница в Рессоне — она тоже его знала. Сказала, что он искал запретные знания, чтобы защитить семью. Что он был «упрямым идеалистом»».

«Я помню, — тихо ответила дракониха. — Я помню всё, что ты помнишь, Искра. И я чувствую твою боль. Но сейчас — не время. Генерал права: сначала ты должна стать сильнее. Достаточно сильной, чтобы встретить правду лицом к лицу и не сломаться под её тяжестью».

— Кадет Хейз, — голос Лилит вернул её в реальность. — Я сказала то, что должна была сказать. Остальное — за вами. Ищите, если хотите. Но помните: некоторые двери открываются только тогда, когда вы готовы войти. Ни раньше, ни позже.

Эйлис подняла на неё глаза. Встретила этот холодный, пронзительный взгляд и не отвела.

— Я готова, — сказала она. — Когда бы ни пришло время.

Лилит смотрела на неё долго. Очень долго. А затем — чуть заметно кивнула.

— Возможно, — сказала она. — Возможно, вы действительно готовы больше, чем сами думаете. А теперь идите. У вас обед. И, кадет Хейз?

— Да, генерал?

— Берегите себя. И свою искру. Она вам понадобится.

Эйлис кивнула, развернулась и направилась к двери. Но у самого порога остановилась и обернулась.

— Генерал Сорренгейл, — сказала она. — Спасибо. За честность. Даже если вы сказали не всё.

Лилит не ответила. Она снова стояла у окна, спиной к двери, и смотрела на плац, где её дочь, наверное, уже ждала Эйлис вместе с остальными.

Эйлис вышла в коридор и только там позволила себе выдохнуть.

«Фьерн, — мысленно позвала она. — Я найду правду. Чего бы мне это ни стоило».

«Знаю, Искра. И я буду рядом. Всегда».

— Эйлис! — голос Рианнон вырвал её из размышлений. Ри стояла в конце коридора, в окружении Сойера, Квинн и Имоджен. А позади них, прислонившись к стене, ждал Ридок.

Она улыбнулась — насколько могла искренне — и пошла к ним.

— Всё хорошо, — сказала она, прежде чем они успели задать вопросы. — Правда. Пошли обедать. Я умираю с голоду.

И они пошли. Вместе. Как всегда.

Но где-то глубоко внутри, под кожей, под рёбрами, под бьющимся сердцем, горела та самая искра — и она требовала ответов. Которых Эйлис обязательно добьётся.

Когда придёт время.

***

После обеда Эйлис поймала себя на том, что не может найти себе места. Мысли лихорадочно метались в голове, как перепуганные птицы, — разговор с генералом Сорренгейл не отпускал, впивался в сознание острыми когтями, заставлял снова и снова прокручивать каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу.

«Ваш отец стоял в этом самом кабинете и просил меня о невозможном».

Эти слова жгли сильнее, чем любое пламя. Сильнее, чем огонь Соласа. Сильнее, чем память о Рессоне.

Эйлис нужно было знать. Нужно было понять, кем на самом деле был Артур Хейз — человек, который учил её владеть клинком, который вырезал фигурки для Матти долгими зимними вечерами, который смотрел на неё с такой любовью и гордостью, что у неё до сих пор щемило сердце при воспоминании о доме.

Она нашла Вайолет после занятий. Сорренгейл-младшая выглядела уставшей — под глазами залегли тени, плечи были опущены, но взгляд оставался таким же острым, как всегда.

— Вайолет, — окликнула её Эйлис, подходя ближе. — Можем поговорить?

— Конечно. Что случилось?

— Мне нужно поговорить с тобой. Наедине, — Эйлис понизила голос, оглядываясь по сторонам. Коридор гудел от голосов кадетов, спешащих по своим делам — здесь было слишком людно, слишком шумно, слишком опасно для такого разговора.

Вайолет поняла без лишних слов. Она кивнула и указала в сторону бокового прохода, ведущего в один из многочисленных внутренних двориков, где всегда было тихо и безлюдно.

Они вышли на залитую солнцем площадку, окружённую высокими каменными стенами, поросшими мхом. Здесь пахло сыростью и старой кладкой, где-то в углу журчал небольшой фонтан, давно превратившийся в прибежище для мха и лишайников. Эйлис опустилась на край каменной скамьи, Вайолет села рядом, вопросительно глядя на неё.

— Ты знаешь, что моя мать вызывала меня сегодня, — начала Эйлис, и это было даже не вопросом.

Вайолет кивнула.

— Рианнон рассказала. Мы все волновались. — Она помолчала. — Мама... она не из тех, кто вызывает просто так. Что она хотела?

— Она говорила о моём отце.

Вайолет замерла.

— О твоём отце?

— Да, — Хейз сцепила пальцы в замок, стараясь унять дрожь в руках. — Она сказала, что он когда-то стоял в её кабинете. Просил её о невозможном. И она отказала.

— Что значит «невозможном»? — Вайолет подалась вперёд, и в её голосе зазвенели те самые нотки, которые появлялись у неё, когда она нападала на след интересной загадки.

— Я не знаю. Она не сказала. Сказала только, что это тайна, и что сейчас не время её раскрывать.

— Не время, — повторила Вайолет задумчиво. — Странно. Мама обычно не играет в такие игры. Если она считает, что что-то должно быть сказано — она говорит. Если молчит — значит, есть причина.

— В том-то и дело, — Эйлис повернулась к ней, вглядываясь в её лицо. — Я должна узнать, Вайолет. Должна понять, кем был мой отец на самом деле. Или кем он... есть. Потому что после того, что я услышала сегодня, я больше не верю, что он просто лесник.

Вайолет молчала, и Эйлис видела, как за её спокойным лицом работает мысль — быстро, чётко, методично, как хорошо отлаженный механизм.

— Ты хочешь, чтобы я поискала что-то в Архивах, — сказала она наконец. Это был не вопрос — утверждение.

— Да. — Эйлис сглотнула комок в горле. — Ты единственная, кому я могу доверять в этом деле. У тебя есть доступ, ты знаешь писцов, ты умеешь искать. Пожалуйста, Вайолет. Мне больше не к кому обратиться.

Сорренгейл смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах читалась внутренняя борьба — осторожность, привитая годами жизни в тени могущественной матери, боролась с желанием помочь подруге.

— Эйлис, — тихо сказала она, — ты понимаешь, о чём просишь? Если мама скрывает это, если об этом молчат писцы, если это действительно тайна, которую не положено знать... мои поиски могут навлечь беду на нас обеих.

— Понимаю. Но я должна знать. Не ради любопытства — ради правды. Та вейнительница в Рессоне... она сказала, что знала моего отца. Что он искал запретные знания, чтобы защитить семью. Что он был «упрямым идеалистом». — Она сжала кулаки. — Я не знаю, что это значит. Но я обязана узнать.

Вайолет закрыла глаза на мгновение, и Эйлис увидела, как дрогнули её ресницы. А когда она открыла их, в её взгляде горела решимость.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу тебе. Но на одном условии.

— На каком?

— Ты расскажешь мне всё, что узнаешь. Всю правду, какой бы она ни была. Мы идём в этом вместе, Эйлис. Как друзья. Как соратники. Как те, кто уже видел слишком много лжи.

Хейз почувствовала, как к горлу подступают слёзы — слёзы благодарности, облегчения, надежды.

— Обещаю, — выдохнула она. — Всё, что узнаю — расскажу тебе. До последней крупицы.

Вайолет кивнула и, достав из кармана маленький блокнот, быстро сделала какую-то пометку.

— Мне нужно знать всё, что ты помнишь об отце. Любые детали. Имя, возраст, место рождения, где служил, с кем общался. Даже мелочи, которые кажутся тебе неважными — они могут оказаться ключом.

Эйлис задумалась, перебирая в памяти обрывки детства, случайные фразы, недомолвки.

— Его зовут Артур Хейз. Ему... сейчас около пятидесяти. Он родился где-то в восточных провинциях, но точно не знаю где. Мы всегда жили в Пограничном Лесу — это деревня у самого края наваррских земель, почти на границе с дикими территориями. Он служил лесником всю жизнь, сколько я себя помню. Но иногда... иногда он уходил. На несколько дней, на неделю. Говорил, что на патрулирование. Но возвращался уставшим, молчаливым, с такими глазами... будто видел что-то, о чём нельзя рассказать.

— Он был обучен военному делу? — спросила Вайолет, быстро записывая.

— Да, — уверенно ответила Эйлис. — Он учил меня владеть клинком. Не как любитель — как профессионал. Техника, стойки, удары — всё было отточено до совершенства. И он знал анатомию. Знал, куда бить, чтобы убить быстро, а куда — чтобы оставить в живых для допроса.

Вайолет подняла на неё глаза.

— Это не просто лесник, Эйлис. Это либо военный, либо... кто-то с очень специфической подготовкой.

— Я знаю. Поэтому мне и нужно узнать правду.

Вайолет сделала ещё несколько пометок и захлопнула блокнот.

— Я начну сегодня же, — сказала она. — У меня есть доступ к архивам писцов. Там есть одна девушка... Скажу, что работаю над исследованием для Маркема. Он любит, когда копаются в старых документах, говорит, что это развивает критическое мышление.

— Спасибо, — выдохнула Эйлис. — Я даже не знаю, как...

— Не благодари, — перебила Сорренгейл, и в её глазах мелькнула тёплая улыбка. — Мы же одна семья, помнишь? Ты, я, Мина, Рианнон, Ридок, все мы. А в семье не благодарят.

Она поднялась со скамьи и отряхнула форму.

— Дай мне несколько дней. Если что-то найду — сразу сообщу. А ты пока... постарайся не ввязываться в неприятности. Хотя с твоим везением это вряд ли возможно.

Эйлис усмехнулась, но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья.

— Постараюсь, — сказала она.

— И ещё, — Вайолет уже двинулась к выходу, но обернулась на полпути. — Будь осторожна с мамой. Если она узнает, что я роюсь в архивах по твоей просьбе... Она не злая, Эйлис. Но она очень, очень осторожна. И если она считает, что какая-то тайна должна остаться тайной, она пойдёт на многое, чтобы её сохранить.

— Я знаю. Но я тоже пойду на многое, чтобы эту тайну раскрыть.

Вайолет посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом.

— Знаю, — сказала она и скрылась за аркой.

Хейз осталась одна в маленьком дворике, слушая, как журчит вода в замшелом фонтане.

«Ты правильно сделала, что попросила её о помощи, — раздался в сознании голос Фьерн. — Вайолет умна и осторожна. Если кто и сможет найти ответы в этих каменных лабиринтах лжи — то только она».

«А если ответы окажутся такими, что мне не понравятся?»

«Тогда ты встретишь их лицом к лицу. Как всегда. И выстоишь. Потому что ты — моя Искра. А искры не гаснут, даже в самой кромешной тьме».

Эйлис улыбнулась, поднялась со скамьи и направилась обратно в цитадель. Впереди был ещё один долгий день — тренировки, лекции, бесконечная рутина. Но теперь у неё была цель. И она не остановится, пока не добьётся правды.

Чего бы это ни стоило.

***

Осень в тот год выдалась тёплой и долгой. Листья на клёнах горели багрянцем, воздух был прозрачным и звонким, а по утрам на траве сверкала такая густая роса, что ноги промокали до нитки за пять шагов.

Мине было тринадцать, и мир принадлежал ей.

Она проснулась с первыми лучами солнца, вскочила с постели, едва касаясь пола босыми ногами. Энергия бурлила в ней, как молодое вино в бочке — требовала выхода, движения, действия. Она натянула платье, сунула ноги в сапоги и выбежала во двор, даже не позавтракав.

— Мина! — крикнула мать из кухни. — Куда ты?

— На речку! — прокричала она в ответ, уже перемахивая через плетень.

Она бежала по тропинке, и ветер свистел в ушах, и сердце колотилось где-то в горле, и весь мир казался созданным специально для неё. Сосны расступались, пропуская её вперёд, солнце прокладывало золотые дорожки между стволов, птицы пели так громко, что закладывало уши.

На речке она разулась и вошла в воду по колено — холодная, обжигающая, но это было именно то, что нужно. Мина засмеялась и побрела дальше, разбрызгивая воду во все стороны, пока не промокла до нитки. Платье облепило ноги, волосы растрепались, но ей было всё равно.

— Ты с ума сошла? — раздалось с берега.

Мина обернулась. На валуне сидел Тим, соседский мальчишка, с удочкой в руках и выражением глубочайшего недоумения на лице.

— Вода ледяная, — добавил он, качая головой. — Заболеешь.

— Не заболею! — крикнула Мина и окатила его водой из ладоней.

Тим взвизгнул, вскочил, но было поздно — штаны промокли, удочка упала в воду. Мина хохотала так, что сгибалась пополам, и смех её разносился над рекой, вспугивая птиц.

— Дура! — заорал Тим, но в его голосе не было злости — только досада. — Чего разоралась?

— Жизнь прекрасна! — объявила Роннин, раскинув руки. — Ты разве не видишь? Солнце, вода, небо! Как можно сидеть на берегу с удочкой в такой день?

— Рыбу ловить, — буркнул Тим, выуживая удочку из воды. — Ужинать чем-то надо.

— Ерунда! — Мина выскочила на берег, отжимая подол. — Пошли лучше в лес, за грибами? Я знаю поляну, там опят — тьма!

— Опята в сентябре, — резонно заметил Тим. — А сейчас август.

— Ну и что? Значит, что-то другое найдём!

Она схватила его за руку и потащила в лес, не слушая возражений. И Тим пошёл — потому что отказаться от Мины, когда она в таком настроении, было невозможно. Она заражала своей энергией, заставляла забыть о здравом смысле и просто жить — здесь и сейчас, на полную катушку.

Весь день они бродили по лесу, нашли полянку с черникой, объелись так, что языки стали фиолетовыми, искупались в реке ещё раз, поругались, помирились и к вечеру вернулись домой уставшие, счастливые, с пустыми корзинами и полными карманами впечатлений.

Мать встретила её на крыльце с каменным лицом.

— Где тебя носило? — спросила она, и в голосе её звенел металл.

— Гуляла, — беззаботно ответила Мина, проходя мимо.

— Я сказала вернуться к обеду.

— Забыла.

Мать схватила её за плечо и развернула к себе.

— Ты забыла? А я тут с ума схожу, думаю, не случилось ли чего? Отец объезжает дальние участки, я одна, ты пропадаешь целый день, даже не предупредив...

— Отстань! — Мина вырвалась, и в голосе её вдруг прорезались злые, колючие нотки. — Вечно ты ругаешь! Ни дня без нотаций! Я просто гуляла, дышала воздухом, жила — а тебе лишь бы испортить настроение!

— Мина! — мать повысила голос. — Не смей так со мной разговаривать!

— А ты не смей указывать, что мне делать! — выкрикнула девочка и, хлопнув дверью, убежала в свою комнату.

Она рухнула на кровать и уставилась в потолок, тяжело дыша. Настроение — то самое, прекрасное, лёгкое, воздушное — исчезло, будто его и не было. На смену пришла тяжёлая, липкая муть, от которой хотелось выть.

Почему мать вечно всё портит? Почему не может просто порадоваться тому, что дочь счастлива? Почему обязательно нужно привязать, ограничить, запихнуть в рамки?

Мысли бежали по кругу, как загнанные лошади, и каждая была чернее предыдущей. Мина сжалась в комок, обхватив колени руками, и долго лежала так, глядя в стену.

А через два часа, когда мать заглянула к ней с ужином, она сидела на подоконнике и рисовала углём на обрывке бумаги — сосны, реку, солнце. Рисунок получался живым, почти настоящим, и от этого на душе становилось чуть легче.

— Есть будешь? — спросила мать, ставя тарелку на стол.

— Буду, — тихо ответила Мина, не оборачиваясь.

Мать помедлила, хотела что-то сказать, но раздумала и вышла.

Мина смотрела на свой рисунок и не понимала, как в ней уживаются эти две разные девочки — та, что утром хохотала на реке и звала Тима в лес, и та, что сейчас готова была разрыдаться от одной мысли о завтрашнем дне.

Она не знала, что это только начало.

Месяц спустя всё повторилось. Только на этот раз «хорошая» Мина продержалась почти две недели.

Она вскакивала ни свет ни заря, помогала по хозяйству с такой энергией, что мать только диву давалась, училась на пятёрки, бегала к соседям помогать с огородом, таскала воду из колодца, смеялась, пела, танцевала.

— Что с тобой? — удивлялась мать, но в её голосе звучало не подозрение, а робкая надежда. — Ты как будто... другая.

— Я счастлива, — отвечала Мина и кружилась по кухне, размахивая полотенцем. — Просто счастлива, мама. Разве это плохо?

Нет, это не было плохо. Это было прекрасно. Это было так прекрасно, что Мина боялась дышать, боялась, что это кончится.

И оно кончилось.

Она проснулась утром, и мир был серым.

Не потому, что за окном тучи — тучи как раз разошлись, и солнце светило вовсю. Просто краски исчезли. Всё стало плоским, безжизненным, ненужным.

Мина с трудом заставила себя встать с кровати. Каждое движение давалось с таким усилием, будто она тащила на себе мешок с камнями. Руки и ноги налились свинцом, голова гудела, мысли ворочались медленно, как сонные мухи.

За завтраком она молчала, ковыряя ложкой кашу. Мать что-то говорила, но слова долетали до неё будто сквозь вату.

— Мина, ты меня слышишь?

— Что? — она подняла глаза, и мать отшатнулась, увидев этот взгляд.

— Ты заболела? — спросила она, протягивая руку к её лбу.

— Не трогай! — Мина отшатнулась, и в голосе её прозвучала такая злость, что мать замерла. — Я в порядке. Оставь меня в покое.

Она ушла в свою комнату, легла лицом к стене и пролежала так до вечера. Без мыслей, без чувств, без желаний. Просто лежала, глядя на обои, и ждала, когда этот день кончится.

А когда кончился — пришёл следующий, такой же серый.

И ещё один.

И ещё.

Она перестала выходить из комнаты. Перестала есть. Мать приносила еду и уносила почти нетронутую. Тим стучал в окно, звал гулять — она делала вид, что спит.

Внутри неё не было ничего. Только пустота — глубокая, холодная, бесконечная, как океан на той картинке в школьном учебнике. И Мина тонула в этой пустоте, даже не пытаясь выплыть.

А потом, через две недели, она проснулась утром и поняла: всё кончилось.

Солнце светило ярко, птицы пели, воздух пах свежестью и жизнью. Мина вскочила с кровати, распахнула окно и засмеялась — громко, счастливо, облегчённо.

Она жива. Она снова жива.

— Мама! — закричала она, выбегая в коридор. — Мама, я есть хочу! Умираю с голоду!

Мать вышла из кухни с полотенцем в руках и долго смотрела на неё. В её глазах было что-то странное — облегчение, страх, непонимание.

— Мина, — тихо сказала она. — Что с тобой происходит?

— Ничего! — Мина обняла её, прижимаясь всем телом. — Всё хорошо. Я просто проголодалась. И хочу гулять. И жить. Очень жить!

Мать обняла её в ответ, но её руки дрожали.

— Я не понимаю, — прошептала она. — Ты то горишь, то гаснешь. То летаешь, то ползаешь. Что это, Мина?

Мина замерла в её объятиях. На мгновение весёлость схлынула, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту.

— Я не знаю, мама, — честно ответила она. — Правда не знаю.

И это была самая страшная правда из всех.

Годы шли, и цикл повторялся снова и снова.

Иногда Мина научилась распознавать приближение «тёмной» фазы. За несколько дней до того, как мир терял краски, она чувствовала странную, тягучую усталость — не физическую, а какую-то другую, глубокую, проникающую в самые кости. Она пыталась готовиться, запасаться силами, но это никогда не помогало. Когда тьма приходила — она накрывала с головой, и оставалось только ждать.

Иногда, в светлые периоды, она была не просто счастлива — она была великолепна. Учителя хвалили её за сочинения, которые она писала запоем, за рисунки, которые получались живыми, за идеи, которые сыпались из неё, как искры из костра.

А потом она исчезала. Запиралась в комнате, переставала отвечать на письма, пропускала встречи. А когда появлялась снова — смотрела на всех виноватыми глазами и не знала, как объяснить то, чего сама не понимала.

— Ты как погода, — сказал ей однажды Тим, когда они уже выросли и перестали бегать босиком по росе. — То солнце, то дождь. То шторм, то штиль. Никогда не знаешь, чего ждать.

— Я знаю, — ответила Мина, глядя на реку. — Я сама не знаю.

— Ты бы к лекарю сходила, — предложил он осторожно. — В городе есть один, говорят, с такими вещами работает.

— С какими «такими»? — усмехнулась Мина. — С теми, что у меня в голове? Их лекарем не вылечишь.

— А чем?

— Не знаю. — Она подняла камешек и бросила в воду. Круги разошлись по глади, медленно затухая. — Может, никак. Может, это просто я такая. И надо как-то с этим жить.

Тим промолчал. А Мина смотрела на затухающие круги и думала о том, что её жизнь — как эти круги. То взлёт, то падение. То свет, то тьма. И никогда не знаешь, какой будет завтрашний день.

Тогда она ещё не знала о Басгиате. Не знала, что там, в этом страшном месте, она наконец найдёт ответы. Или хотя бы способ с этим жить.

Но это будет потом.

А пока она просто сидела на берегу реки и ждала, когда начнётся очередная буря в ее разуме.