Под знаком белого змея

55 лет назад.

Дверь в маленькую комнату открылась без стука. Элира переступила порог и замерла, втягивая носом спёртый, тяжёлый воздух.

— Нам пора идти, — сказала она, но голос её прервался, едва взгляд упал на фигуру у стены.

Верити сидела, привалившись спиной к грубым доскам, и тяжело дышала — рвано, поверхностно, словно каждый вдох давался ей с нечеловеческим трудом. Её лицо было бледным, на лбу выступила испарина, а руки... руки были прижаты к животу, пальцы судорожно сжимали ткань платья, и сквозь них, медленно, неумолимо, просачивалось тёмное, густое пятно.

Элира сделала шаг вперёд. Ещё один. Её глаза расширились, когда она увидела, как алая влага пропитывает ткань, растекается по пальцам.

— Когда ты поранилась? — голос Элиры прозвучал резко, требовательно, но в нём проскользнула нотка, которой сама она испугалась — нотка страха.

Она опустилась на колени рядом с Верити и отодрала её руки от живота, не обращая внимания на слабый, болезненный стон. Ткань платья была разодрана, а под ней — глубокая, рваная рана, из которой толчками вытекала кровь. Слишком много крови.

— В лесу, — выдохнула Верити, и её голос прозвучал едва слышно. — Я упала.

— Ты лжёшь. Я бы почувствовала. — Элира медленно обвела взглядом пол вокруг Верити. — Если бы ты напоролась на сук в лесу, я бы учуяла это за версту. Моя кровь... — она запнулась, — ...моя кровь чувствует такие вещи.

И тогда она увидела в тени, отбрасываемой ветхим стулом, в углу, куда не доставал свет масляной лампы, лежал нож. Небольшой, с узким лезвием, которым обычно режут хлеб или чистят овощи. Лезвие было тёмным от запёкшейся крови. Рядом валялся окровавленный лоскут ткани — Верити пыталась зажать рану, но сил не хватило.

Элира перевела взгляд с ножа на Верити. Та смотрела на неё широко раскрытыми, совершенно спокойными глазами. В них не было боли — только усталость и облегчение.

— Я скорее умру, чем выйду в тот лес, — произнесла Верити, и каждое слово давалось ей с трудом, выходило вместе с хриплым, клокочущим дыханием. — Пожалуйста... — её рука, дрожа, потянулась к Элире, коснулась её запястья ледяными пальцами. — Дайте мне умереть. Просто... дайте мне умереть.

Элира смотрела на неё. На эту девушку, которую Кай притащил в их убежище, рискуя всем. На эту беглянку с даром, который она сама в себе, кажется, не осознавала. На эту жертву, которая предпочла смерть возвращению во тьму.

— Если ты умрёшь, из-за тебя умрёт и последняя надежда.

Она не объясняла. Не было времени. Вместо этого она просто смотрела Верити в глаза.

Верити замерла. Её дыхание на мгновение остановилось, потому что глаза Элиры — тёплые, карие, с золотистыми искрами — начали меняться. Тёмная краснота разлилась по радужке, заполняя белки, делая взгляд пугающим, нечеловеческим. Алые жилки проступили на скулах, поползли вниз по шее, скрываясь под воротником. Руки Элиры, всё ещё сжимавшие запястье Верити, покрылись тонким, причудливым узором — красные линии, пульсирующие, живые, словно под кожей текло расплавленное стекло.

— Нет, — выдохнула Верити, пытаясь отдёрнуться, но сил не было. — Нет! Не надо! Пожалуйста, не...

Элира не слушала. Она медленно, почти бережно, поднесла свои ладони к лицу Верити. Красные линии на её коже вспыхнули ярче, осветив комнату багровым сиянием. Пальцы легли на виски беглянки.

Верити хотела закричать, но звук застрял в горле.

Вместо боли — а она ждала боли — пришло тепло. Густое, тягучее, оно разливалось от висков по всему телу, проникало в грудь, в живот, в самую рану, которая вдруг запульсировала в унисон с этим странным, чужеродным ритмом. Верити чувствовала, как что-то тянет, стягивает края раны изнутри, как останавливается кровь, как затягивается плоть.

Она открыла глаза и увидела прямо перед собой лицо Элиры. Её глаза горели алым пламенем, по щекам стекали тёмные, почти чёрные слезы, а губы шевелились, беззвучно творя заклинание на языке, которого Верити никогда не слышала.

Вдруг распахнулась дверь.

— Где она? — Кай ворвался в комнату, запыхавшийся, с дикими глазами. — Элира, они близко, нам нужно...

Он замер на полуслове.

Его взгляд упал на Элиру, стоящую на коленях перед Верити, на её руки, прижатые к лицу девушки, на красные линии, пульсирующие под кожей, на алое сияние, окутывающее обеих. И на лицо Верити — по которому, как тонкие трещины на фарфоре, расползались те же самые красные узоры, метка магии, которой коснулись смертные.

— Что ты... — начал Кай, но договорить не успел.

Элира даже не обернулась. Она просто вскинула свободную руку, и чёрно-красная волна магии ударила Кая в грудь, вышвыривая его обратно в коридор. Дверь с грохотом захлопнулась, но Элира уже поднималась, оставляя Верити на полу — живую, исцелённую, помеченную её силой.

Она вышла в коридор и прижала Кая к стене, не касаясь его — одной только магией, пульсирующей в её ладони. Парень хрипел, пытаясь вырваться, но красные путы держали крепко.

— Из-за тебя мы погибнем, — прошипела Элира, и в её голосе клокотала та же тьма, что текла по её жилам. — Ты хоть понимаешь, что наделал?

— Я... я хотел спасти её... — выдохнул Кай.

— Ты притащил беглянку в наше убежище, не спросив разрешения Старейшин! Ты подверг риску всех нас! — Элира приблизила своё лицо к его лицу, и Кай увидел в её глазах отражение той самой бездны, которой всегда боялся. — Я только надеюсь, что Повелитель простит нас, когда мы приведём её к ней.

— Но он принесёт её в жертву... — голос Кая дрогнул. — Ты же знаешь, что делает Повелитель с такими, как она...

— Нет. — Элира покачала головой, и красные линии на её шее пульсировали в такт словам. — Когда он поймёт, кто она такая, он не станет её убивать. Она нужна ему живой.

— Я люблю её, Элира, — выдохнул Кай, и в его глазах блеснули слёзы. — Я люблю её. Не забирай её у меня.

Элира замерла. Секунду она смотрела на него — на этого мальчишку, который рискнул всем ради девушки, которую едва знал. А затем в её глазах вспыхнуло что-то, похожее на жалость.

— Он убьёт тебя за это, — тихо сказала она. — Ты знаешь законы, Кай. Никакой привязанности. Никакой любви. Только долг. Только служение.

— Тогда пусть убьёт, — упрямо ответил Кай. — Я не отрекусь от неё.

Элира открыла рот, чтобы ответить, но в этот миг из комнаты донесся звук.

Странный, влажный, рваный звук — и следом за ним глухой удар падающего тела.

Они рванули к двери одновременно.

Верити лежала на полу в луже собственной крови. Но это была не та кровь, что текла из раны на животе, — та рана затянулась, исцелённая магией Элиры, оставив после себя лишь бледный, розовый шрам. Новая кровь заливала горло, грудь, растекалась по доскам тёмным, маслянистым пятном.

А вокруг неё, на полу, пульсировало нечто иное — красно-чёрное сияние, исходящее не от раны, а от самой Верити. Оно разрасталось, впитываясь в дерево, в стены, в воздух, наполняя комнату гулом древней, дикой силы.

Она перерезала себе горло.

Элира замерла на пороге, глядя, как уходит жизнь из тела, которое она только что спасла. Как гаснут глаза Верити, устремлённые в потолок. Как последняя судорога пробегает по её телу.

А красно-чёрное пятно всё росло, пульсировало, жило своей собственной жизнью.

— Нет, — выдохнул Кай.

И рухнул на колени рядом с телом, не замечая, как магия Верити обжигает его кожу, оставляя на ней такие же красные узоры — метки смерти, метки потери, метки того, что он больше никогда не будет прежним.

***

Утро началось с тумана. Он стелился над пропастью густым, молочным покрывалом, скрывая дно ущелья и делая каменную арку Парапета похожей на мост, ведущий в никуда. Где-то там, за стеной цитадели, сотни новобранцев делали свой первый шаг в Басгиат.

Вайолет ушла на рассвете вместе с Лиамом и Рианнон. Им предстояло встречать новичков на той стороне. Эйлис проводила их взглядом и почувствовала, как холодок пробежал по спине. Год назад она сама стояла на том мосту, чувствуя, как ветер пытается сбросить её в пропасть, как камень крошится под ногами, как страх сжимает горло ледяной рукой.

Год назад она выжила.

На веранде академии, выходящей на восточную сторону, собрались те, кому не нашлось места на Парапете. Эйлис сидела на широких каменных перилах, свесив ноги вниз, и смотрела, как туман медленно рассеивается, открывая зубчатые стены цитадели и далёкие, заснеженные вершины гор. Рядом, привалившись плечом к её плечу, сидел Ридок — его рука привычно легла на её талию, пальцы выводили на ткани мундира незамысловатые узоры.

Мина расположилась на ступеньках, ведущих вниз, подперев щёку кулаком и глядя в одну точку — туда, где за поворотом исчезала тропа к Парапету. Сойер и Надин устроились на скамье у стены, тесно прижавшись друг к другу — то ли от холода, то ли от желания чувствовать живое тепло рядом. Хитон стоял чуть поодаль, опершись спиной о колонну и скрестив руки на груди. Имоджен и Квин нашли себе место на широких подоконниках.

— Погода плохая, — произнесла Надин, но в её голосе не было уверенности. — Туман. Мокрые камни. Ветераны говорят, в такую погоду всегда больше потерь.

— Дело не в погоде, — отрезал Хитон, и все обернулись к нему. Он смотрел куда-то вдаль, и его лицо было мрачнее обычного. — Дело в том, что им плевать. На командование, на Парапет, на этих детей. Им нужны всадники, и если для этого нужно сбросить в пропасть семь десятков новобранцев — они сбросят семьдесят. Если нужно семь сотен — сбросят семь сотен.

— Хитон, — предостерегающе начала Квин, но он лишь отмахнулся.

— Что? — в его голосе зазвенела горечь. — Мы все здесь свои. Мы все знаем правду. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Знаете, что мне сказал брат перед тем, как уйти на границу? Он сказал: «Береги себя. Там, снаружи, настоящий хаос, а здесь, в Басгиате, просто репетиция». — Корделл сглотнул. — Он не вернулся. А Басгиат продолжает штамповать новых всадников, чтобы отправлять их в тот же хаос.

Повисла тишина.

— Ты не прав, — тихо сказала Имоджен. — Не в том, что говоришь про хаос, — поправилась она, заметив взгляд Хитона. — А в том, что им плевать. Им не плевать. Просто... — она запнулась, подбирая слова, — ...они думают, что так правильно. Что если мы не будем терять людей сейчас, в учебке, то потеряем их всех потом, в бою. Что Парапет — это фильтр. И чем жёстче фильтр, тем крепче те, кто через него проходит.

— И ты в это веришь? — спросила Мина, и в её голосе прозвучало что-то, заставившее Имоджен нахмуриться.

— Я верю в то, что видела своими глазами, — осторожно ответила та. — Нас, второкурсников, восемьдесят девять. А могло бы быть двести, если бы Парапет был шире и перила выше. И что? Мы бы все погибли в Рессоне. — Она помолчала. — Может, жестокость Басгиата — это и есть милосердие. Только отсроченное.

— Милосердие? — Мина вдруг рассмеялась — резко, неприятно, и смех этот эхом разнёсся по пустой веранде. — Ты называешь милосердием то, что они делают? Сбрасывают детей в пропасть, сжигают непригодных, пытают на аттестациях, отправляют на смерть, прикрываясь красивыми словами о долге и чести?

— Мина, — тихо позвала Эйлис, но та не слушала.

— Я видела список, — продолжила Мина, и её голос дрогнул. — Тех, кто не прошёл аттестацию в прошлом году. Их не отчисляют, не отправляют домой. Их переводят. И никто из них не возвращается. — Она обвела взглядом собравшихся, и в её глазах стояли слёзы, которые она отказывалась проливать. — Куда их переводят, а? В тот самый хаос, про который говорит Хитон? В мясорубку на границе? Или просто... просто убивают, чтобы не тратить ресурсы?

— Мина, прекрати, — резко сказал Ридок, и в его голосе прозвучала непривычная жёсткость. — Ты накручиваешь себя. Мы не знаем, куда их переводят. Может, в другие квадранты. Может, в резерв. Может...

— Может, мы все здесь умрём, и никто за пределами этих стен даже не узнает об этом? — перебила Роннин. — Ты правда в это веришь, Гамлин? Ты правда думаешь, что за стенами Басгиата кому-то есть дело до того, сколько нас погибло на Парапете, на Молотьбе, на Военных играх?

Ридок открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Потому что ответа у него не было.

— Она права, — неожиданно подал голос Сойер. Все обернулись к нему. Он сидел, ссутулившись, и крутил в пальцах сорванную травинку. — Вчера я был в городе. В Шантаре. Ходил по рынку. — Он поднял глаза на собравшихся. — Знаете, что там говорят о войне? Ничего. Вообще ничего. Для них война — это где-то далеко, за горами, за магическими щитами. Они слышат о ней только в песнях менестрелей, да и те поют о героях, а не о мясорубке.

— В Шантаре даже не знают, что Рессон был уничтожен, — тихо добавила Надин. — Я спрашивала у торговки тканями, откуда у неё новый шёлк. Она сказала: из восточных провинций, мол, караваны теперь ходят чаще, потому что на границе зачистили все гнёзда грифонов. — Надин горько усмехнулась. — Зачистили. Если бы она знала, какой ценой далась эта зачистка...

— Они не хотят знать, — Имоджен покачала головой. — Люди всегда не хотят знать правду, если она неудобная. Им легче жить в иллюзии, что Басгиат — это школа героев, а не фабрика смерти. Что всадники — это красивые легенды на драконах, а не сломанные люди, которые каждую ночь просыпаются в холодном поту от кошмаров.

— А что, если... — начала Квин и замолчала, прикусив губу.

— Что? — повернулся к ней Сойер.

— Что, если они правы? — тихо спросила Квин. — Те, кто не хочет знать. Что, если иллюзия — это единственное, что держит этот мир в целости? Если все узнают правду о войне, о вейнителях, о том, что наша защита даёт трещины... что тогда будет?

— Паника, — мрачно ответил Хитон. — Хаос. Бунты. Люди побегут к границам, пытаясь спастись, и погибнут ещё до того, как увидят врага. Или, наоборот, запрутся в своих домах и будут ждать, пока смерть не придёт к ним сама.

— Или соберут армию, — возразила Эйлис, и все взгляды обратились к ней. Она всё ещё сидела на перилах, но теперь её лицо было сосредоточенным, собранным. — Узнают правду — и соберут армию. Будут сражаться. За свои дома, за свои семьи, за свою землю.

— Люди не сражаются за то, чего не видят, — покачал головой Ридок. — Им нужен враг с лицом. А вейнители... они же как тени. Приходят из ниоткуда, уничтожают всё вокруг и исчезают. Как объяснить крестьянину, что его урожай сгнил не из-за дождей, а из-за тварей, пожирающих магию? Он просто не поймёт.

— Значит, мы должны сражаться за них, — упрямо сказала Эйлис. — Даже если они не знают. Даже если никогда не узнают. Потому что если мы не будем — некому будет сражаться вообще.

Мина посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. А потом вдруг улыбнулась — той самой, привычной улыбкой, за которой пряталась боль.

— Слушайте, мы тут философией занимаемся, а там, на Парапете, люди гибнут. — Она поднялась со ступенек, отряхнула форму. — Может, хватит уже хоронить себя заживо? Мы ещё живы. Мы ещё здесь. И пока мы здесь — есть надежда.

— Надежда на что? — горько спросил Сойер.

— На то, что завтра будет лучше, чем сегодня, — просто ответила Роннин. — Или хотя бы не хуже. — Она оглядела собравшихся. — А теперь предлагаю пойти в столовую и сожрать всё, что там осталось от завтрака, пока первогодки не набежали и не смели подчистую. У них, говорят, зверский аппетит после Парапета.

Они двинулись к выходу с веранды — тесной группой, плечом к плечу, как ходили всегда. Ридок взял Эйлис за руку, и её пальцы сами собой переплелись с его. Мина шла впереди, расправив плечи, и только Эйлис, знавшая её лучше других, видела, как напряжена её спина, как слишком ровно она держит голову, как слишком быстро моргает, сдерживая слёзы, которые так и не пролились утром.

Они вышли в коридор, и звуки Басгиата обступили их со всех сторон — где-то гремели клинки, где-то спорили о тактике, где-то смеялись. Жизнь продолжалась. Басгиат продолжал штамповать новых всадников. А где-то за горами, за магическими щитами, настоящая война пожирала настоящих людей, и никто за пределами этих стен не знал об этом.

Или не хотел знать.

— Эйлис, — тихо позвал Ридок, когда они уже подходили к столовой.

— М-м?

— Ты правда веришь, что мы сможем что-то изменить?

Она остановилась. Посмотрела на него — на его серьёзное лицо, на глаза, в которых обычно плясали чертики, а сейчас стояла та же тревога, что и у неё самой.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я знаю, что если не пытаться — точно ничего не изменится.

Он кивнул, сжал её руку и потянул в столовую, где уже слышались голоса вернувшихся с Парапета и запах свежей каши.

А за окнами, за стенами цитадели, туман окончательно рассеялся, открывая чистое, холодное небо. Где-то там, над пропастью, последние новобранцы боролись за свою жизнь на узком каменном мосту. Где-то там, за горизонтом, война ждала новых жертв.

***

Час спустя после того, как хранительница списков огласила окончательные цифры — семьдесят один павший, ровно на четыре больше проклятого прошлогоднего числа, — двор цитадели вновь заполнился живыми. Три крыла выстроились в идеальные колонны, и над плацем повисла та особая, напряжённая тишина, которая бывает только в первые минуты после большой потери. Первогодки, чудом пережившие Парапет, стояли отдельной группой — бледные, растерянные, сжимающие в руках пожитки, с которых ещё не успела стереться пыль дальней дороги.

Эйлис скользила взглядом по этим новым лицам, и где-то глубоко внутри ворочалось смутное, непривычное чувство. Год назад она сама стояла там, среди таких же перепуганных детей, и гадала, доживёт ли до вечера. Теперь она смотрела на них с высоты своего второго курса и чувствовала себя древней старухой, повидавшей слишком много смертей.

Отряд Эйлис был уже почти укомплектован. Рианнон, как новый командир, стояла впереди, сверяясь со списком и отмечая тех, кто пополнит их ряды. Вайолет, вернувшаяся с Парапета вместе с Лиамом, тихо пересказывала последние новости, и одна из них заставила Эйлис насторожиться.

— Сестра Лиама, — шепнула Вайолет, кивая в сторону группы первогодок. — Слоун. Она прошла.

Эйлис пригляделась. Среди десятков незнакомых лиц одно вдруг вспыхнуло узнаванием. Светлые волосы, собранные в тугой, непримиримый пучок. Небесно-голубые глаза — точь-в-точь такие же, как у Лиама, но смотрели они по-другому. Жёстче. Холоднее. С вызовом.

И на руке — метка. Метка восстания. Клеймо, которое отличало детей меченых от всех остальных.

— Малек побери, — выдохнул Ридок, тоже заметивший девушку.

Страх, исходивший от новобранцев, был почти осязаемым. Он висел в воздухе тяжёлым, липким туманом, поблёскивал капельками пота на лбу коренастого парня в двух рядах впереди, дрожал в пальцах темноволосой девушки, которая нервно обкусывала ногти, не сводя глаз с командиров на помосте. Первогодки просто источали ужас — чистый, животный, тот самый, что заставлял сердце биться где-то в горле, а ладони — предательски потеть, несмотря на утреннюю прохладу.

— Мне кажется, или это офигеть как странно? — нарушил тишину Ридок, понизив голос до шёпота, который, впрочем, разнёсся по их рядам отчётливее, чем ему хотелось бы.

— Именно что странно. Офигеть как, — с готовностью согласилась Надин, поправляя лангетку на заживающей руке. — Мне хочется подойти к ним и сказать, что всё будет хорошо...

— Врать невежливо, — отрезала Имоджен.

Она стояла позади них вместе с Квинн, которая, судя по выражению лица, мысленно находилась где-то очень далеко отсюда — может быть, в постели, но точно не на этом тоскливом построении. Квинн зевнула, прикрывая рот ладонью, и принялась подравнивать кинжалом кончики своих белокурых локонов, наблюдая за происходящим с откровенной скукой.

— Не привязывайтесь к ним, — продолжила Имоджен, обводя взглядом первогодок. — До Молотьбы все они — драконье мясо. И точка.

Коренастый темнокожий парень, тот самый, что стоял в двух рядах впереди, услышал. Он медленно, очень медленно обернулся через плечо и уставился на Имоджен широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Она встретила его взгляд с каменным спокойствием, затем подняла указательный палец и описала им в воздухе круг: повернись обратно. Парень повернулся. Быстро.

— Будь хоть немного вежливой, — шепнула Вайолет, наклоняясь к Кардуло.

— Я стану вежливой в ту же секунду, когда пойму, что у них есть шанс здесь задержаться, — парировала та, и в её голосе не было ни капли злости, только честность.

— А мне показалось, ты совсем недавно говорила, что врать — это невежливо, — с ухмылкой вмешался Ридок, осуждающе качая головой. — Ты сама себе противоречишь, Кардуло.

Имоджен открыла рот для ответной колкости, но Вайолет вдруг моргнула, прищурилась и уставилась на шею Ридока с таким выражением, словно увидела там нечто невероятное.

— Что это? — спросила она, подаваясь ближе. — Ты сделал татуировку?

Ридок расплылся в довольной улыбке, оттянул воротник мундира и с гордостью продемонстрировал чернильный рисунок — драконий хвост, изящно изогнутый в форме кинжала, уходил куда-то вниз, под ткань, явно продолжаясь на плече и груди.

— Он тянется к моему плечу, к печати Аотрома, — пояснил он, сияя. — Круто, правда?

— Крутейше, — кивнула Надин, и в её голосе прозвучало неподдельное одобрение.

— Безусловно, — согласилась Вайолет, разглядывая рисунок с профессиональным интересом. — Кто делал? Мастер Ренвик из Шантары?

— Он самый. Говорит, таких сложных запросов у него давно не было, — Ридок самодовольно поправил воротник.

— Поверь, Вайолет, он хотел совсем другую татуировку, — неожиданно подала голос Эйлис, и в её тоне прозвучало такое многозначительное лукавство, что все обернулись к ней.

— Эй! — Ридок шутливо толкнул её в бок, но щёки его предательски порозовели. — Хватит выдавать мои секреты.

— Ах вот как? — Надин подалась вперёд, заинтригованная. — И что же это был за вариант?

— Ничего особенного, — быстро вставил Ридок, но Эйлис уже смеялась — тем редким, лёгким смехом, который позволяла себе только в компании своих.

— Он хотел выбить моё имя. Вот здесь. — Она ткнула пальцем в область его ключицы. — Крупными буквами. С сердечком.

— Эйлис! — простонал Ридок, закрывая лицо рукой, но уши его горели ярким пламенем.

— О, боги, — выдохнула Надин, давясь смехом. — Ридок Гамлин — и сердечко?

— Это было бы... — Квинн на мгновение отвлеклась от своих локонов, — ...трогательно. И ужасно.

— Спасибо, Квинн, — буркнул Гамлин. — Ты как всегда — само очарование.

— Вы такие милые, аж жуть, — фыркнула Рианнон, не оборачиваясь, но в её голосе отчётливо слышалась улыбка. — Прямо тошнит от сладости.

— Завидуй молча, Маттиас, — парировал Ридок, приобнимая Эйлис за плечи. — Не у всех же такие чёрствые сердца, как у тебя.

— Моё сердце в полном порядке, — отозвалась Рианнон. — Просто оно предпочитает, чтобы его владелица дожила до выпуска, а не тратила время на глупости.

— Татуировка с именем — не глупость, — возразил Ридок. — Это символ верности. Но Эйлис пошутила.

— Это символ того, что ты потом пожалеешь, когда поссоритесь, — хмыкнула Имоджен. — Хорошо, что мастер Ренвик оказался умнее тебя.

— Мы не поссоримся, — уверенно заявил Гамлин, и в его голосе вдруг исчезли шутливые нотки. Он посмотрел на Эйлис — коротко, но так, что она почувствовала этот взгляд всем телом. — Никогда.

— Ой, да идите вы, — махнула рукой Надин. — Сейчас расплачусь от умиления.

Их тихую перепалку прервал голос хранительницы списков, вновь зазвеневший над плацем.

— Слоун Майри! — выкрикнула она.

— Первое крыло, — прошептала Вайолет, и в её голосе прозвучало разочарование. — Проклятье. Как Лиам сможет помочь ей, если она в другом крыле?

— Я бы посчитала это благословением, — тихо, почти неслышно отозвалась Надин. — Она очень сильно хочет быть независимой. С таким характером в одном отряде с братом — хуже только в петлю лезть.

Лиам, стоявший чуть поодаль, молчал. Его лицо оставалось невозмутимым, только желваки на скулах обозначились резче, выдавая напряжение. Он смотрел на худенькую фигурку сестры, застывшую в рядах первогодок, и в его глазах плескалась такая глубокая, давняя боль, что Эйлис на миг стало физически холодно.

— Я справлюсь, — тихо сказал он, заметив её взгляд. — Мы справлялись и не с таким.

Но в этот момент на помосте произошло движение. Даин шагнул вперёд и что-то тихо проговорил Ауре Бейнхэйвен — девушке с холодными глазами и кинжалами, пристёгнутыми к предплечьям, чьи лезвия хищно блеснули в солнечном свете. Аура кивнула — коротко, едва заметно. Даин бросил быстрый взгляд в сторону своего отряда, затем пересёк помост и приблизился к хранительнице списков. Та приостановилась, подняв перо, выслушала его, нахмурилась... и затем что-то быстро, решительно исправила в своих записях.

— Поправка! — голос хранительницы разнёсся над толпой, заставив десятки голов повернуться к помосту. — Слоун Майри — Четвёртое крыло, секция Пламени, второй отряд!

У Эйлис вырвался вздох, которого она сама не заметила. Плечи расслабились сами собой, напряжение, сковавшее спину, отпустило. Да. Вот это правильно. Вот это — хорошо.

Даин вернулся на своё место, даже не взглянув на вице-коменданта Варриша, стоявшего чуть поодаль.

Варриш был новым лицом в Басгиате. Эйлис видела его всего несколько раз, но каждый раз её передёргивало. Майор, недавно переведённый с аванпоста в Самаре, где служил под началом подполковника Дегренси. Специалист по допросам — благодаря дару, позволявшему ему видеть слабые места любого человека. Говорили, что его методы привели к смерти трёх пленных подряд, после чего подполковник Дегренси лично обратился к генералу Мельгрену с просьбой убрать Варриша из действующего подразделения. И его убрали. Назначили заместителем коменданта Панчека.

Сейчас Варриш стоял в идеально выглаженной форме, с идеально уложенными густыми чёрными волосами и идеально начищенными сапогами, отражающими солнце. Его высокий лоб блестел, бледные, бездушные глаза скользили по рядам кадетов, не задерживаясь ни на ком, и на губах застыла идеально вежливая, идеально жестокая улыбка человека, который знает о вас всё и которому на вас совершенно наплевать.

Эйлис поёжилась и отвела взгляд.

Хранительница продолжала выкрикивать имена, распределяя первокурсников по отрядам. Прошло несколько минут, прежде чем Слоун появилась в их секторе — маленькая, напряжённая, с таким выражением лица, словно она явилась сюда не учиться, а выносить приговор.

Она открыла рот, и Эйлис поняла: облегчение было преждевременным.

— Ты, — голос Слоун прозвучал тихо, но отчётливо, обращённый к брату. — Ты зачем это устроил?

Лиам, стоявший в первом ряду второкурсников, даже не повернул головы.

— Не сейчас, Слоун.

— А когда? Когда ты снова решишь за меня всё, не спрашивая? Как тогда, когда отправил меня к чужим людям?

— Я отправил тебя туда, где ты могла выжить, — так же тихо, но твёрдо ответил Лиам. — Или ты предпочла бы оказаться в приюте для сирот восстания?

— Я предпочла бы остаться с тобой.

— Это было невозможно. Ты знаешь.

— Я знаю только то, что ты меня бросил.

Краем глаза Эйлис заметила, как напряглись плечи Лиама. Его голос, когда он заговорил снова, был ровным, но под этой ровностью угадывалась такая глубина боли, что у неё самой защемило сердце.

— Я не бросал тебя. Я спасал. И если ты не видишь разницы — это твоя проблема, не моя.

— Прекрати проявлять неуважение к командиру отряда и встань в строй, Слоун, — прошипела Имоджен, выступая вперёд. — Ты ведёшь себя как избалованная аристократка, а не как кадет Басгиата.

Слоун вздрогнула, обернулась. Её глаза расширились, когда она узнала Имоджен — ту самую, чьё имя было окутано такими же слухами, как и её собственное. Ещё одна меченая. Ещё одна выжившая.

— Имоджен... — начала она.

— Быстро. Встать. В строй, — приказала Рианнон. Она шагнула вперёд, и даже не повышая голоса, заставила Слоун замереть на месте. — И это не просьба, кадет.

Слоун побледнела. Её губы сжались в тонкую линию, но она подчинилась — проскользнула мимо Надин и встала на последнее свободное место для первокурсников, в последнем ряду, откуда едва могла видеть брата.

Рианнон, не теряя времени, проскользнула обратно к своим. Она наклонилась к Лиаму, понизив голос до шёпота, который, впрочем, Эйлис расслышала отчётливо:

— Я уверена, что эта девушка хочет твоей смерти. Для этого есть какая-то причина, о которой я должна знать? Может, мне стоит попробовать обменять её на кого-то из другого отряда?

Лиам покачал головой. Его лицо оставалось спокойным, но в голосе, когда он заговорил, звучала усталость человека, который нёс этот груз слишком долго.

— Она всегда была такой, — тихо сказал он. — С детства. Независимая до безумия. Не выносила, когда кто-то решал за неё. А после того, как нас разлучили... — Он сглотнул. — Наша мать была казнена за участие в восстании. Отец был казнен в нашем же доме, на глазах у Слоун. Ей было девять. Меня отправили в одну семью, её — в другую. Мы не виделись много лет.

Повисла тяжелая тишина.

— Она не хочет моей смерти, — добавил Лиам после паузы. — Она просто не знает, как по-другому. Как доверять. Как принимать помощь. — Он поднял глаза на Рианнон. — Оставь её в отряде. Я справлюсь.

Рианнон кивнула. Больше вопросов не задавала.

Лучи полуденного солнца пекли немилосердно, превращая двор цитадели в раскалённую сковороду. Эйлис чувствовала, как по спине под мундиром текут струйки пота, как плавится воздух над каменными плитами. Где-то вдалеке, на помосте, комендант Панчек стоял неподвижно, и ветер играл его седыми волосами. Он смотрел на строй академии с тем особенным выражением, которое Эйлис научилась распознавать за этот год: смесь гордости, усталости и холодного расчёта.

Вербовка этого года закончена. Теперь они снова начнут умирать. Фактически — сразу.

«Ты взволнована».

Голос Фьерн прозвучал неожиданно мягко, но Эйлис уловила в нём нотку беспокойства.

«Я в порядке», — мысленно ответила она, и это было почти правдой.

Так и должно быть, верно? В порядке. Неважно, кто умирает рядом с ними или кого они убивают во время тренировок или войны. Они в порядке. Они всегда в порядке. Потому что если не быть в порядке — можно сломаться. А ломаться нельзя.

«Ты лжёшь», — тихо заметила Фьерн, но в её голосе не было осуждения, только понимание.

«Знаю», — честно ответила девушка.

Она перевела взгляд на Слоун — эту хрупкую, напряжённую фигурку в последнем ряду первогодок, сжимающую в руках метку восстания, как единственное наследство, оставшееся от погибшей семьи. И вдруг почувствовала странное, болезненное родство с этой девушкой, которую совсем не знала.

Они обе несли на себе шрамы прошлого. Они обе пришли в Басгиат не за славой.

Они обе хотели выжить. И, может быть, этого было достаточно.

Эйлис перевела взгляд на Мину.

«Я просто волнуюсь за Мину», — призналась Эйлис.

«Я знаю. Я вижу. — Пауза. — Рыжая, что танцует со смертью и смеётся ей в лицо. Она сломалась там, в Рессоне. Не вся — только та часть, что позволяла ей быть беззаботной. Теперь она ищет себя заново. Это больно. Но она найдёт. Ты должна быть рядом, когда она упадёт в очередной раз».

«Я буду».

«Знаю. Потому я и выбрала тебя».

Тепло разлилось в груди — странное, уютное. Фьерн редко говорила такие вещи, и каждое такое слово весило больше, чем все драконье золото мира.

Роннин стояла чуть поодаль, прислонившись спиной к колонне, и наблюдала за построением с непривычным выражением лица. Обычно она была центром любой компании — громкая, яркая, вечно встревающая в разговоры и раздающая шутки налево и направо. Но сегодня она молчала. Просто стояла, сложив руки на груди, и смотрела на первогодок пустыми, отсутствующими глазами.

Эйлис нахмурилась. Она присмотрелась внимательнее — и заметила то, чего не замечала раньше: осунувшееся лицо, тени под глазами, слишком глубокие даже для обычной усталости. Плечи Мины были напряжены, пальцы нервно теребили край жилета, а взгляд... взгляд был направлен куда-то внутрь себя, туда, куда Эйлис не могла дотянуться.

«Своя не своя», — подумала она, и от этой мысли стало холодно.

После Рессона Мина изменилась. Все они изменились — война не проходит бесследно. Но если Ридок стал чуть серьёзнее, Вайолет — чуть жёстче, а сама Эйлис научилась лучше контролировать свою силу, то Мина... Мина словно надломилась внутри. Там, где раньше был неиссякаемый источник оптимизма, теперь образовалась пустота, которую она отчаянно пыталась заполнить привычной бравадой. Но бравада больше не работала. Эйлис видела это сейчас совершенно отчётливо.

Она вспомнила тот миг в Рессоне, когда виверна чуть не убила Мину. Вспомнила, как сама бросилась на помощь, как Фьерн атаковала тварь в ближнем бою, как Мина смотрела на неё тогда — широко раскрытыми, полными ужаса глазами, в которых плескалась сама смерть. Она была на волосок от гибели. На один вдох. На одно неудачное движение.

Может, дело было в этом? Может, Мина просто не успела переварить тот ужас, не дала себе время оплакать ту версию себя, которая чуть не погибла там, в грязи и крови, под крики умирающих?

«Нужно будет с ней поговорить», — решила Эйлис.

«Поговори, — одобрила Фьерн. — Иногда даже самой сильной искре нужно чьё-то дыхание, чтобы разгореться снова».

Хранительница списков продолжала выкрикивать имена, распределяя новобранцев по отрядам, и Эйлис заставила себя вернуться в реальность. А Мина всё стояла у колонны и молчала. И Эйлис вдруг отчаянно захотелось, чтобы церемония поскорее закончилась.

***

Церемония наконец началась.

Комендант Панчек вышел на помост с видом человека, который сотни раз проделывал это прежде и сотни раз проделает ещё — если, конечно, доживёт. Его приветствие первокурсникам было выдержано в привычном зловеще-напыщенном тоне: он говорил о славе, о долге, о том, что лишь достойные переживут первый год, а остальные станут удобрением для скал у подножия Парапета. Рядом с ним стоял Варриш. Он не произнёс ни слова, но его присутствие ощущалось физически — как холодный сквозняк в тёплый день.

Затем слово взяла Аура Бейнхэйвен, командир Первого крыла. Эйлис ожидала очередной порции мрачных предупреждений, но она удивила. Её голос, низкий и проникновенный, разнёсся над плацем, и в нём не было привычной для Басгиата жестокости — только суровая, но искренняя вера в то, что эти перепуганные дети могут стать чем-то большим.

— Вы пришли сюда не умирать, — говорила Аура, и её глаза, холодные и светлые, скользили по рядам первогодок. — Вы пришли сюда, чтобы научиться защищать тех, кто не может защитить себя сам. Честь — это не пустое слово. Это то, что остаётся, когда от вас остаётся только пепел и память. Заслужите эту честь.

Эйлис поймала себя на том, что слушает заворожённо, хотя обычно пропускала такие речи мимо ушей. Рядом Ридок едва заметно кивнул — видимо, тоже оценил.

После Ауры на помост шагнул Даин. И сразу стало понятно: он отчаянно пытается подражать Ксейдену. Та же манера держаться, тот же резкий, рубленый стиль речи, даже паузы те же. Но Ксейден был Ксейденом — его властность росла изнутри, из той тёмной, опасной харизмы, которую невозможно скопировать. Даин же просто старался. Слишком старался.

— Вы умрёте! — выкрикнул он, и его голос сорвался на верхней ноте. — Большинство из вас сдохнет здесь, в этих стенах, и никто за пределами Басгиата даже не узнает ваших имён!

По рядам первогодок пробежал испуганный ропот. Кто-то всхлипнул. Даин, кажется, остался доволен эффектом и продолжил вещать о суровости академии, о том, что треть из них будет мертва к июлю следующего года, о том, что чёрный мундир нужно заслужить кровью и потом.

Эйлис переглянулась с Ридоком. Тот закатил глаза.

— Переигрывает, — одними губами шепнул он.

— Угу, — так же беззвучно согласилась она.

В этот момент послышался звук — тяжёлый, мощный, от которого, казалось, завибрировал сам воздух. Шелест гигантских крыльев, разрезающих небо, нарастал, и через секунду шесть драконов опустились на крепостные стены прямо за помостом.

Первокурсники ахнули. Кто-то вскрикнул, кто-то пригнулся, закрывая голову руками. Эйлис медленно втянула воздух, разглядывая прибывших.

Пять из них она знала — драконы командиров крыльев, те, что участвовали в прошлогодней Презентации. Но шестой... шестой привлёк её внимание сразу. Оранжевый кинжалохвост с одним-единственным глазом — второй представлял собой лишь тёмную, затянутую шрамом впадину. Он выглядел норовистым, беспокойным: его взгляд метался по строю, цепляясь за лица первогодок, а длинный хвост то и дело подёргивался, словно змея, готовая к броску.

И всё же ни один из этих драконов не выглядел так грозно, как Фьерн, или так ужасающе, как Тейрн. Эйлис опустила взгляд и принялась сосредоточенно счищать несуществующие ворсинки со своего тёмного мундира, делая вид, что происходящее её совершенно не касается.

Когти драконов заскрежетали по камню, вонзаясь в стыки кладки. Тяжёлый булыжник, не выдержав давления, рухнул вниз и грохнулся всего в нескольких футах от помоста, разлетевшись на куски. Ни один из всадников на помосте даже не вздрогнул. Первогодки — вздрогнули все до единого.

Среди этих драконов не было ни одного, который рискнул бы навлечь на себя гнев Дневной Фурии, задумав спалить Эйлис. Они прекрасны на вид? Безусловно. Устрашающи? Конечно. У Эйлис даже слегка участился пульс, когда красный дубинохвост Ауры обвёл толпу голодным взглядом. Но Хейз знала: это всё спектакль. Драконы выискивали слабых, тех, кто сломается при первой же опасности. Тех, кто недостоин даже попытаться.

Рыжую девушку прямо перед ними вырвало.

Рвота тягучей струёй ударила в гравий, забрызгав сапоги стоящего рядом первокурсника. Тот отшатнулся с выражением крайнего отвращения, но рыжая продолжала сгибаться пополам, сотрясаясь в судорожных спазмах.

— Фу, — поморщилась Надин. — Как мерзко.

Слоун, стоявшая в ряду первогодок, заёрзала, переминаясь с ноги на ногу. Эйлис видела, как её взгляд мечется между драконами и проходом к Парапету — единственным путём к бегству. Девушка явно решала, стоит ли рискнуть.

— Не двигайся, — раздался громкий, твёрдый голос Лиама. Он обращался к сестре, но слова его слышали все вокруг. — Замри и не шевелись. Если побежишь — они подожгут тебя на месте.

Слоун застыла, но её руки сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Эйлис одобрительно кивнула про себя. Хорошо. Злиться сейчас было лучше, чем бояться. Драконы уважают гнев. Трусов они истребляют без раздумий.

— Будем надеяться, что остальные не примут эстафету блевоты, — пробормотал Ридок, морща нос. — А то меня самого сейчас вывернет от одного вида.

— Да уж, эта рыжая точно не выживет, — прошептала Имоджен, кивая на всё ещё кашляющую первогодку. — Если её стошнит на Презентации перед драконами — даже пепла не соберут.

Эйлис покосилась на строй первокурсников и подумала, что они даже не представляют, что их ждёт. Эти дети обделаются от страха, если Фурия или Тейрн хотя бы просто пролетят мимо. А ведь им ещё предстоит стоять перед сотней драконов, ищущих себе всадников. Стоять и молиться, чтобы тебя не сожгли за трусость.

«Не захотел применить свои навыки запугивания в этом шоу?» — мысленно обратилась Эйлис к Фьерн.

«Я не участвую в салонных фокусах», — ответила дракониха, и в её голосе прозвучала такая презрительная насмешка, что Эйлис невольно улыбнулась.

«В прошлом году ты так не думала. Помнится, ты очень эффектно появилась на Парапете и едва не сбросила меня в пропасть».

«Это было не запугивание. Это был... отбор».

«Ах да, конечно. Отбор. Как скажешь».

В ответ Эйлис почувствовала лёгкую вибрацию — нечто вроде смеха Фьерн. Дракониха смеялась редко, и каждый такой момент был драгоценен.

Тем временем Даин всё ещё вещал. Он метался по помосту, размахивал руками, пытался копировать харизматичные жесты Ксейдена, но выходило натужно и фальшиво. Старшекурсники переглядывались с лёгкой усмешкой, первогодки таращились на него с испугом пополам с недоумением. Аэтос отчаянно пытался заработать авторитет, но у него ничего не получалось. Он не был Ксейденом. И никогда не будет.

«Что ты знаешь об оранжевом майора Варриша? — спросила Эйлис у Фьерн, косясь на одноглазого дракона. — Он выглядит... нестабильным. И голодным».

«Солас там?» — голос Фьерн стал резче.

«Солас — это тот оранжевый кинжалохвост?»

«Да. — Фьерн помолчала, и Эйлис почувствовала, как по связи разливается волна напряжения. — Не своди с него глаз».

«Почему? Что с ним?»

«Он опасен. Не для тебя — для них. — Мысль Фьерн коснулась первогодок. — Солас любит охотиться на перепуганных. Он чувствует страх, как акула чувствует кровь. Если кто-то побежит — он сорвётся первым».

Странно, но Эйлис послушалась. Она смотрела на Соласа, а тот пристально наблюдал за курсантами единственным здоровым глазом, и от этого взгляда по спине пробегал холодок.

— Треть из вас будет мертва к июлю следующего года! — надрывался Даин, и его голос становился громче с каждым словом. — Если вы хотите носить чёрный мундир, заслужите это! Вам придётся работать для этого каждый день! Каждую минуту! Каждую секунду, пока вы здесь!

Кэт вонзил когти в каменную кладку прямо за спиной своего всадника. Он наклонился, нависая над головой Даина, и его мечевидный хвост извивался в воздухе, словно огромная змея. А затем дракон раскрыл пасть и обдал толпу горячим, смрадным дыханием. Запах горелого мяса и чего-то ещё, сладковато-гнилостного, ударил в ноздри, и у Эйлис свело желудок.

— Матерь божья, — выдохнул Ридок. — Чем его кормили?

— Кажется, Даину стоит проверить зубы своего дракона, — прошептала Надин, зажимая нос. — Там явно застряло что-то несвежее.

В этот момент во дворе раздались крики.

Первокурсник справа — из секции Хвоста — резко рванул с места. Он протискивался между другими новобранцами, расталкивая их локтями, и нёсся к проходу, ведущему на Парапет. К выходу. К бегству.

— Нет, — выдохнула Эйлис. — Нет, нет, нет...

— У нас тут беглец, — мрачно констатировал Ридок.

— Проклятье.

Сердце Эйлис пропустило удар, когда двое других новобранцев из Третьего крыла — парень и девушка — тоже поддались панике. Они бросились за первым, дико размахивая руками, с перекошенными от ужаса лицами. Толпа первогодок перед ними расступалась, давая дорогу, и беглецы неслись к спасительному проёму, за которым был Парапет, а за ним — свобода.

Ничем хорошим это не кончится. Эйлис знала.

— Похоже, это заразно, — философски заметила Квинн, когда троица пронеслась мимо их сектора.

— Блядь, они действительно думают, что у них получится? — Имоджен вздохнула, опустив плечи. — Идиоты.

Трое беглецов едва не столкнулись возле проёма в стене. На миг они замешкались, толкая друг друга, пытаясь протиснуться первыми, а затем синхронно исчезли в тёмном зеве коридора, ведущего к мосту.

На плацу воцарилась тишина. Даже Даин замолчал, глядя на опустевший проход. Драконы на стенах оживились — их взгляды устремились туда же, куда убежали беглецы.

— Зря они это, — тихо сказал Лиам.

Эйлис посмотрела на Соласа. Одноглазый оранжевый кинжалохвост смотрел на проход, и его единственный глаз горел голодным, хищным огнём. Хвост перестал подёргиваться — замер в идеальной неподвижности, готовый к броску.

— Ох, Малек, — выдохнула Эйлис.

«Следи за Соласом!» — голос Фьерн ворвался в сознание Эйлис резким, предупреждающим криком, от которого по позвоночнику пробежал ледяной разряд.

Хейз мгновенно вскинула голову и успела заметить то, что заставило её сердце пропустить удар. Оранжевый кинжалохвост сузил свой единственный зрачок до вертикальной щёлки и медленно, очень медленно повернул массивную голову в сторону прохода, где только что скрылись беглецы. Его грудь расширилась, и по двору разнёсся тот самый звук — глубокий, рокочущий вдох, который ни с чем нельзя было спутать. Предсмертный шёпот драконьего пламени.

Эйлис обернулась через плечо и увидела, что трое беглецов уже почти достигли арки Парапета. Ещё несколько шагов — и они скроются за поворотом, вырвутся из зоны поражения... В прошлом году драконы не позволяли беглецам заходить так далеко. Они сжигали паникёров на месте, едва те делали первый шаг из строя.

Солас играл с ними.

Но под таким углом, с такой высоты, с таким прицелом...

— Вот дерьмо! — вырвалось у Эйлис.

Оранжевый дракон вытянул длинную шею, опуская голову ужасающе низко, почти до уровня помоста. Его пасть распахнулась, обнажая ряды острых, как кинжалы, зубов, а язык выгнулся, формируя канал для пламени. В драконьем горле забился огонь — сначала слабая искра, затем разгорающееся зарево, осветившее оранжевую чешую изнутри адским светом.

— Ложись! — закричала Вайолет, и её голос потонул в нарастающем гуле.

Лиам среагировал быстрее всех. Он бросился к Слоун, схватил сестру поперёк туловища и рухнул вместе с ней на гравий, прижимая её к земле и закрывая своим телом насколько это вообще было возможно.

А в следующее мгновение мир взорвался огнём.

Эйлис не думала. Её руки взметнулись вверх, и из самой глубины её существа, из той древней, дикой силы, что дремала в ней с рождения и пробудилась благодаря Фьерн, вырвалась вибрация. Воздух перед их отрядом задрожал, загустел, и в следующую секунду над их головами развернулся прозрачный, мерцающий купол. Он не был видимым — только лёгкое искажение воздуха, но когда огненная стена ударила в него, купол проявился на мгновение, вспыхнув серебристо-белым сиянием, которое Эйлис узнала. Это был свет Фьерн. Её свет. Их общий свет.

Пламя растеклось по куполу, как вода по стеклу, огибая их отряд и уходя в стороны. Жар был чудовищным — даже сквозь защиту Эйлис чувствовала, как плавится воздух, как горят лёгкие от каждого вдоха. Ридок прижал её к себе, и она вцепилась в него, концентрируясь только на одном: держать. Держать купол. Не дать ему рухнуть.

Рядом, за пределами защиты, кричали люди. Те, кого она не успела накрыть. Те, кто оказался слишком далеко.

А затем жар рассеялся так же быстро, как и возник.

Эйлис жадно вдохнула драгоценный, обжигающий воздух и оттолкнулась от гравия, вставая на ноги. Вокруг медленно поднимались кадеты — её отряд, её люди, все целые, все живые. Она обернулась, чтобы оценить последствия.

Огонь почти никого не задел. Почти. Те, кого не накрыл её купол, лежали на земле, прижимаясь к гравию в ужасе, но пламя лишь лизнуло их — несколько опалённых спин, пара обгоревших рукавов, чей-то крик от ожога, но все были живы. Все до единого.

Солас не убил никого.

Но он смотрел на Эйлис.

Единственный глаз оранжевого дракона был прикован к ней — золотистый, немигающий, полный ярости. Он смотрел на неё сверху вниз, со стены, и в этом взгляде читалось: ты посмела... Ты, мелкая человеческая самка, посмела встать между мной и моей добычей.

Эйлис выпрямилась. Руки опустились вдоль тела, но она не расслаблялась — каждая мышца была напряжена, готовая к новому удару, новому выплеску силы. Она смотрела на Соласа в упор, не отводя взгляда, не опуская глаз. Она знала: драконы чувствуют страх. И она не даст ему этого удовольствия.

«Фьерн, — мысленно позвала она. — Он смотрит на меня».

«Я вижу, — ответ Фьерн пришёл мгновенно, и в нём клокотал такой древний, такой первобытный гнев, что у Эйлис перехватило дыхание. — Он смеет смотреть на то, что принадлежит мне».

«Я не позволила ему убить их».

«И правильно. Это твой долг — защищать своих. А мой долг — защищать тебя. И напоминать таким, как Солас, что охота на того, кто является моим, заканчивается смертью охотника».

Вокруг воцарился хаос. Крики, топот, чьи-то приказы, чьи-то всхлипы. Квинн и Имоджен уже мчались к пострадавшим из Третьего крыла, которые поднимались с земли, пошатываясь и кашляя. Сойер помогал встать какому-то первогодку, чья спина дымилась. Рианнон пересчитывала своих, выкрикивая имена и отмечая тех, кто цел.

— Мина? — Эйлис лихорадочно обшарила взглядом пространство рядом. — Где Мина?

— Здесь я, — раздался голос сбоку, и Роннин возникла из клубов дыма — растрёпанная, с опалёнными кончиками волос, но живая. Она уже присоединялась к Квинн и Имоджен, помогая поднять девушку с фиолетовыми волосами, у которой была обожжена рука.

Их взгляды встретились — Эйлис и Мины. Короткий, быстрый обмен, в котором не было слов, только вопрос и ответ: ты цела? — да. ты? — да.

Эйлис выдохнула, и голова закружилась от облегчения. Живы. Все живы.

— В строй! — голос Панчека прогремел над плацем, перекрывая хаос своей командирской мощью. — Всадники не должны уклоняться от огня! Хейз!

Ни хрена подобного. Те, кто не упал на землю, те, кого она не прикрыла куполом, могли бы быть мертвы. Все до единого. Эйлис смотрела прямо на командование, не отводя взгляда. На Панчека, чьи пальцы уже тянулись к редеющим волосам. И на Варриша — абсолютно невозмутимого, несмотря на то, что его дракон минуту назад едва не спалил целое крыло ни в чём не повинных кадетов. Некоторые из этих кадетов уже были связаны с драконами. Некоторые могли погибнуть по прихоти его одноглазого чудовища.

— В строй! Сейчас же! — потребовал Панчек, и в его голосе прорезались истерические нотки.

Они восстановили строй. Медленно, тяжело, но восстановили. Первогодки всё ещё дрожали, второкурсники сжимали челюсти, а драконы на стенах переглядывались с выражением, которое Эйлис не могла прочитать, но чувствовала кожей.

Слово взял майор Варриш.

Он шагнул вперёд, и его идеально выглаженная форма, идеально уложенные волосы, идеально начищенные сапоги — всё это кричало о человеке, который никогда не теряет контроль. Его бледные, бездушные глаза скользнули по рядам, и Эйлис готова была поклясться, что он смотрит прямо на неё.

— Не только первокурсники день за днём зарабатывают право носить лётную форму Басгиата! — прокричал Варриш, и его голос, лишённый эмоций, резанул по напряжённой тишине. — Крылья сильны лишь настолько, насколько силён их самый слабый всадник!

Ярость переполнила грудь Эйлис — обжигающе горячая, чужеродная, и она поняла: это не её гнев. Это гнев Фьерн, текущий по их связи, как расплавленная лава.

Девушка с чёрно-синими волосами в двух рядах впереди вдруг рванула с места, ломая строй. Её глаза были безумны, лицо перекошено ужасом — она бежала, как бегут от смерти, не разбирая дороги.

И Солас снова наклонил голову.

— Нет, — выдохнула Эйлис.

Кэт, дракон Даина, предупреждающе толкнул оранжевого, но Солас лишь дёрнул шеей, сбрасывая его, и пасть его распахнулась вновь. Огонь заплясал в глотке.

Эйлис вскинула руку, готовая ударить своей силой, попытаться погасить пламя или отклонить его, но она знала: расстояние слишком велико, силы слишком неравны, она не успеет...

А потом позади раздался звук.

Знакомый, как биение собственного сердца. Шум крыльев — мощных, древних, разрезающих воздух с той особой грацией, которая принадлежала только одному существу в этом мире.

Гнев, переполнявший Эйлис, трансформировался во что-то иное. Во что-то более смертоносное. В чистую, абсолютную ярость.

Дневная Фурия приземлилась на стену позади них.

Её крылья распахнулись так широко, что почти коснулись крыши жилого корпуса. Белая чешуя вспыхнула в лучах солнца ослепительным серебром, а длинный хвост, ударив по камням, сбил ряд зубцов рядом с Парапетом. Следом, синхронно, на стену опустился Тейрн — чёрный, огромный, как сама смерть, и столь же прекрасный.

Первокурсники завопили. Кто-то упал на колени, кто-то бросился бежать, но большинство просто замерли, не в силах пошевелиться от ужаса. Два величайших дракона Басгиата — Белая Фурия и Самыц большой дракон из всех — возвышались над плацем, и от их присутствия, казалось, сам воздух начал плавиться.

— Тейрн! — крикнула Вайолет, и в её голосе слышалось облегчение, но прорваться сквозь абсолютную ярость, пронизывающую её дракона, было невозможно. Тейрн не слышал её. Он слышал только Фьерн.

Эйлис металась взглядом между ними. Драконы командиров крыльев на стене за помостом все как один подались назад, уступая пространство. Но Солас остался на месте.

Его единственный глаз горел вызовом. Язык выгнулся в пасти, готовый выплюнуть пламя.

Грудь Фьерн расширилась.

«Ты не имеешь права сжигать то, что принадлежит мне».

Слова драконихи ворвались в сознание Эйлис с такой силой, что на мгновение мир померк. А затем Фьерн заревела.

Этот рёв нельзя было описать словами. Он был не просто звуком — он был физической силой, обрушившейся на плац. Камни под ногами завибрировали, стены задрожали, воздух пошёл рябью. Все — люди и драконы — зажали уши руками. Эйлис чувствовала, как вибрирует каждая клетка её тела, как горячий воздух обдаёт шею.

Когда рёв стих, драконы командиров крыльев отодвинулись от Соласа так быстро, что едва не попадали со стен. Они жались к краям, подальше от оранжевого безумца. Но Солас стоял твёрдо. Лишь сузил свой единственный глаз до золотистой щели, и в этой щели плескалась такая ненависть, что Эйлис стало холодно.

— Ох, ебать, — прошептала Надин.

Да. Именно так.

Тейрн вытянул шею вперёд, нависая прямо над их отрядом. Его чёрная чешуя, казалось, поглощала свет, делая его похожим на кусок ночного неба, упавший на землю. А затем он щёлкнул зубами — громко, резко, угрожающе — прямо в сторону Соласа. Это был знак. Самый древний язык драконов: ты на моей территории. Один шаг — и я сомкну челюсти на твоей шее.

Два дракона — Белая Фурия и Тейрн — возвышались над площадью, и зрелище это было настолько величественным и ужасающим одновременно, что Эйлис забыла, как дышать. Фьерн, вся в серебристом сиянии, с глазами, горящими золотом, и Тейрн, чёрный как бездна, с багровым отсветом в глубине зрачков. Они стояли плечом к плечу, и от них исходила такая мощь, что даже солнце, казалось, померкло.

Солас издал короткое, хриплое рычание — не угрозу, а скорее предупреждение, попытку сохранить лицо. Затем он по-змеиному дёрнул головой, его когти сжимались и разжимались на краю стены, и в какой-то момент Эйлис показалось, что он всё-таки бросится.

Но он не бросился.

Он взмыл в небо — резко, мощно, работая крыльями с такой скоростью, что они превратились в расплывчатые оранжевые пятна. И улетая, он махал крыльями очень быстро. Очень.

Фьерн и Тейрн вскинули головы, провожая его взглядами, а затем синхронно выдохнули клубы сернистого пара. Горячее облако окутало помост, взъерошив густые чёрные волосы Варриша, и в этом жесте было столько презрения, столько силы, что Эйлис показалось — они делали это нарочно. Как единый механизм.

Она переглянулась с Вайолет. В глазах подруги читалось то же удивление. Их драконы действовали слаженно.

«Кажется, он уяснил намёк», — послала Эйлис Фьерн, и в мыслях её звенело неподдельное восхищение.

«Если этот одноглазый червь ещё раз приблизится к тебе, пусть знает: я сожру его всадника заживо, — отозвалась Фьерн. — Буду держать его внутри, разлагающегося, с бьющимся сердцем, пока последний ужас не выжжет ему душу. А затем вырву второй глаз — тот самый, который Тейрн когда-то по своей дурацкой милости оставил этому предателю».

«Поэтично», — Эйлис не стала расспрашивать об истории их взаимоотношений. Волны гнева всё ещё накатывали от дракона одна за другой.

«Предупреждение должно действовать. До поры до времени».

Тейрн переступил с лапы на лапу, и его когти высекли искры из камня. Затем он ударил крыльями — один мощный взмах, второй — и взлетел со стены. Гравий взметнулся вокруг них, заставляя кадетов пригнуться и прикрывать лица.

Фьерн медленно, очень медленно, повернула голову и уставилась прямо на Варриша. Её глаза смотрели на майора с таким спокойствием, с такой абсолютной уверенностью в своей силе, что у Эйлис перехватило дыхание.

Варриш замер.

Он был майором. Он был ветераном допросов, специалистом по слабым местам, человеком, который видел страх и умел его использовать. Но сейчас, под взглядом Белой Фурии, он побледнел. Его рука, лежавшая на эфесе меча, дрогнула. Он сглотнул — Эйлис видела, как дёрнулся кадык.

Фьерн смотрела на него долгих пять секунд. Целую вечность.

А затем она расправила крылья и взмыла в небо — легко, грациозно, почти невесомо. Белая молния, уносящаяся ввысь, оставляющая за собой только трепет и страх.

Панчек вернулся на трибуну. Его рука слегка подрагивала, когда он провёл пальцами по редеющим волосам, а затем по медалям на груди — нервный, совершенно не командирский жест.

— Так, — голос его звучал на октаву выше обычного. — На чём мы остановились?

Эйлис не слушала.

Она смотрела на Варриша.

А Варриш смотрел на неё и Вайолет. Его бледные, бездушные глаза впились в них с такой ощутимой, почти физической ненавистью, что у Эйлис во рту появился горький, металлический привкус.

У них появился ещё один враг.

Она перевела взгляд на помост, где Даин что-то говорил, пытаясь восстановить контроль над ситуацией, где Аура стояла неподвижно, как статуя, где Панчек суетился, пытаясь вернуть церемонии видимость порядка. А потом снова посмотрела на Варриша.

Он улыбался.

Той самой идеально вежливой, идеально жестокой улыбкой, которая не касалась глаз.

И Эйлис поняла: это только начало.

***

Церемония закончилась. Первогодок наконец развели по казармам, второкурсники разбрелись кто куда — кто в столовую заливать стресс горячим чаем, кто в тренировочные залы выплёскивать адреналин в спаррингах, кто просто в свои комнаты — чтобы побыть одним, переварить случившееся.

Эйлис нашла Мину на северной стене.

То было странное место — не смотровая площадка, не тренировочный плац, а просто узкий выступ старой крепостной стены, полускрытый от посторонних глаз густыми плетями дикого плюща. Сюда редко кто заходил. Слишком далеко от основных маршрутов, слишком неуютно — ветер здесь всегда завывал особенно тоскливо, а камни были покрыты скользким мхом.

Мина сидела на самом краю, свесив ноги вниз, и смотрела на закат. Её рыжие волосы, обычно непокорные и яркие, сейчас казались тусклыми в сгущающихся сумерках. Плечи были опущены, спина ссутулена — вся её обычно энергичная, искристая фигура выглядела сломанной, уставшей, чужой.

Эйлис помедлила мгновение, прежде чем шагнуть вперёд. Каблуки её сапог мягко ступали по мшистым камням, но Мина всё равно услышала — вздрогнула, обернулась, и на лице её мгновенно вспыхнула привычная, дежурная улыбка.

— О, Хейз. А я думала, ты с Гамлином своим где-то обжимаешься. — Голос звучал легко, почти игриво, но Эйлис видела — глаза оставались пустыми.

— Отослала его, — Эйлис шагнула ближе и остановилась рядом, не садясь. — Сказала, что нам с тобой нужно поговорить.

Улыбка Роннин дрогнула.

— О чём? О том, как круто мы сегодня едва не поджарились? Или о том, что наш новый вице-комендант — ходячий труп с улыбкой маньяка?

— О тебе.

Наступила тишина. Где-то далеко, внизу, завывал ветер, разнося по двору обрывки чужих разговоров и редкий смех. Мина отвернулась, снова уставившись на горизонт, где багровое солнце медленно погружалось в лиловые облака.

— Со мной всё в порядке, — сказала она наконец. — Правда.

— Врёшь.

— Не вру.

— Мина. — Эйлис опустилась на корточки рядом с ней, заглядывая в лицо. — Я знаю тебя уже больше года. Я видела тебя в бою, видела после боя, видела, когда мы чуть не сдохли в Рессоне. И я видела тебя сегодня, на построении. Ты своя не своя уже который день. Не надо мне врать. Пожалуйста.

Роннин молчала долго. Так долго, что Эйлис уже решила — не ответит, уйдёт в свою раковину, закроется. Но затем она глубоко вздохнула, и этот вздох был похож на предсмертный хрип.

— Я умерла там, — тихо сказала она. — В Рессоне.

Эйлис замерла.

— Что?

— Я умерла, — повторила Мина, и голос её был пустым, лишённым эмоций. — Та виверна... когда она вцепилась в меня, когда я почувствовала, как её когти рвут мою плоть, как её дыхание обжигает лицо... я умерла. Не насовсем, не по-настоящему, но... — она запнулась, подбирая слова. — Та Мина, которая смеялась каждую минуту, которая не могла пройти мимо зеркала, не скорчив рожу, которая верила, что всё будет хорошо, потому что иначе просто нельзя... она умерла там. В тот момент.

Эйлис слушала, боясь пошевелиться.

— Я видела её лицо, — продолжала девушка. — Эту тварь. Она смотрела на меня, и в её глазах было... удовольствие. Понимаешь? Она наслаждалась. Тем, что я сейчас умру. Что моя жизнь оборвётся в этом грязном дворе, под этим серым небом, и никто даже не узнает, как меня звали.

Она замолчала. Ветер трепал её волосы, бросал в лицо мелкую каменную крошку, но Мина не замечала.

— А потом появилась ты, — голос её дрогнул. — Ты и Фьерн. И вы спасли меня. Вы вытащили меня из пасти смерти, и я... я должна была бы радоваться. Должна была бы прыгать от счастья, что осталась жива. Но вместо этого я чувствую только пустоту.

— Мина... — Эйлис протянула руку, но та отшатнулась.

— Нет, подожди. Дай договорить. — Роннин сглотнула, и по её щеке скользнула одинокая слеза, которую она даже не попыталась стереть. — Я смотрю на первогодок и вижу себя годичной давности. Такую же перепуганную, такую же наивную, такую же живую. И я думаю: зачем? Зачем они здесь? Зачем мы все здесь? Чтобы стать пушечным мясом для войны, о которой никто не знает? Чтобы умереть в какой-то дыре, сожранными тварями, о которых даже не пишут в книгах?

— Чтобы защищать тех, кто не может защитить себя сам, — тихо ответила Эйлис. — Ты сама так говорила. Много раз.

— Я врала. — Мина рассмеялась — горько, надрывно, и смех этот эхом разнёсся над пустой стеной. — Я врала себе, врала вам, врала всем. Я не хочу никого защищать. Я хочу жить. Просто жить, понимаешь? Просыпаться по утрам, пить паршивый чай в столовой, ругаться с Сойером из-за последнего куска хлеба, танцевать на крыше под луной, целоваться с кем-нибудь, кто мне нравится... — Она замолчала, и слёзы потекли уже не скрываясь. — Я хочу быть обычной. Хочу не бояться каждую секунду, что завтра меня не станет. Хочу не видеть по ночам лицо той виверны.

Эйлис молчала. Она сидела на корточках рядом с подругой, смотрела, как та плачет, и чувствовала, как сердце разрывается на части. Она не знала, что сказать. Потому что Мина была права. Потому что все они были правы. Потому что Басгиат отнимал у них не только жизни, но и право на обычное человеческое счастье.

— Знаешь, что самое страшное? — прошептала Мина сквозь слёзы. — Я не могу уйти. Не могу просто взять и уехать домой, к матери, в ту дурацкую деревню, где меня считали стрёмным чудиком. Потому что даже там я не буду в безопасности. Потому что война придёт и туда. Рано или поздно она придёт везде.

— Я знаю, — тихо сказала Эйлис.

— И я остаюсь здесь. С вами. С тобой. — Мина подняла на неё заплаканные глаза. — Потому что вы — единственное, что у меня есть. Потому что, когда я смотрю на тебя, на Рианнон, на Вайолет, на этого идиота Ридока... я чувствую, что могу дышать. Что ещё не всё потеряно.

Эйлис протянула руку снова. На этот раз Мина не отшатнулась — позволила взять себя за ладонь, сжать пальцы.

— Тогда дыши, — сказала Эйлис. — Дыши, Мина. Мы здесь. Мы рядом. И мы не дадим тебе упасть.

— А если я уже упала?

— Мы поднимем.

Тишина повисла между ними — но теперь она была другой. Не тяжёлой, не вязкой, а почти уютной. Две девушки сидели на краю старой крепостной стены, держались за руки и смотрели, как закат догорает, окрашивая небо в цвета крови и золота.

Где-то внизу, во дворе, зажглись первые магические фонари. Где-то за стеной закричал дракон — то ли Солас, то ли другой, неважно. Жизнь продолжалась. Басгиат продолжал перемалывать своих жертв.

— Спасибо, — вдруг тихо сказала Мина. — Что пришла. Что... что не оставила одну.

— Ты бы сделала для меня то же самое, — ответила Эйлис.

— Сделала бы. — Мина вытерла слёзы тыльной стороной ладони, и на её лице появилось подобие улыбки — слабой, но настоящей. — И потом весь день подкалывала бы тебя за сентиментальность.

— Ну, у тебя ещё будет время.

— О, не сомневайся. — Мина глубоко вздохнула, расправила плечи. — Завтра на тренировке я тебя засмею. При всех. Особенно при Ридоке.

— Посмотрим, — Эйлис улыбнулась в ответ.

Они посидели ещё немного молча. А затем Мина вдруг сказала:

— Эйлис?

— М-м?

— Ты правда веришь, что мы справимся? Со всем этим? С войной, с вейнителями?

Эйлис помолчала, глядя на последние отблески заката.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я знаю, что если не верить — точно не справимся. И ещё я знаю, что у меня есть вы. И Фьерн. И даже этот идиот Ридок, который меня обожает. — она чуть улыбнулась, передразнивая Мину. — И с вами, кажется, можно справиться с чем угодно.

— Даже с Соласом?

— Особенно с Соласом. — Эйлис сжала её руку. — Фьерн обещала вырвать ему второй глаз, если он ещё раз приблизится. А Фьерн слов на ветер не бросает.

Мина фыркнула — и вдруг рассмеялась. На этот раз по-настоящему, тем своим громким, заразительным смехом.

— Боги, я люблю твоего дракона, — выдохнула она.

— Я тоже.

Они поднялись со стены, отряхнули форму.

— Пошли, — сказала она, беря Эйлис под руку. — А то наш герой-любовник, наверное, уже извёлся там, гадая, не бросила ли ты его ради меня.

Они двинулись обратно, к свету, к голосам, к жизни.

Внизу, у входа в казармы, их ждал Ридок — и правда извёлся, судя по тому, как он набросился на Эйлис с вопросами и как подозрительно косился на Мину.

— Я ничего ей не сделала, Гамлин, — фыркнула Мина, закатывая глаза. — Отцепись.

— Ага, конечно. У тебя глаза красные. Ты её довела до слёз?

— Это я довела? — возмутилась Мина. — Да это она меня довела! Своей заботой!

— Так, всё, — Эйлис развела их в стороны, как нашкодивших котят. — Хватит. Мы поговорили, всё хорошо. А теперь давайте уже поедим, я умираю с голоду.

— Ой, умирает она, — проворчал Ридок, но послушно двинулся за ними.

Мина, проходя мимо, шепнула Эйлис:

— Он тебя правда обожает. Береги его.

— Знаю, — так же тихо ответила Эйлис. — И ты береги себя.

— Постараюсь.

Они вошли в столовую, где их уже ждали Рианнон, Сойер и остальные. Гомон голосов, звон посуды, запах еды — обычная, живая суета. Мина плюхнулась на скамью рядом с Квинн и тут же ввязалась в какой-то спор о тактике. Эйлис села напротив, чувствуя на плече тяжёлую, успокаивающую руку Ридока.

Всё было как всегда.

И в то же время всё было по-другому.

Ридок что-то рассказывал о сегодняшнем происшествии, Сойер вставлял едкие комментарии, Рианнон пыталась сохранять серьёзное лицо, но то и дело фыркала в кулак. Обычный вечер. Обычная суета. Эйлис кивала, улыбалась, отвечала — но краем глаза всё время следила за Миной.

Та сидела через два человека от неё, рядом с Квинн, и выглядела... нормально. Оживлённо жестикулировала, рассказывая какую-то историю, громко смеялась, хлопала ладонью по столу. Квинн слушала с улыбкой, Сойер обернулся и тоже встрял в разговор. Всё было как всегда.

Кроме одного.

Эйлис всмотрелась внимательнее, пытаясь понять, что именно её тревожит. Мина смеялась — но смех этот не долетал до глаз. Она улыбалась — но улыбка была слишком широкой, слишком быстрой, слишком... правильной. Словно она надевала маску, идеально повторяющую её прежнее лицо, но под этой маской не было ничего.

Холодок пробежал по спине Эйлис.

Она вспомнила, как Мина смеялась раньше. В прошлом году. В начале этого. Её смех был заразительным — от него хотелось смеяться даже когда совсем не было весело. Он был громким, иногда нелепым, иногда переходил в какое-то кудахтанье, от которого Рианнон закатывала глаза, а Сойер просил заткнуться. Но это был настоящий смех. Живой.

Сейчас Мина смеялась иначе. Эйлис видела, как напряжены мышцы вокруг её рта, как быстро она моргает, как её пальцы нервно теребят край рукава — жест, которого раньше никогда не было. Она играла. Играла ту версию себя, которую все привыкли видеть, потому что не знала, как быть той, кем стала после Рессона.

Эйлис с ужасом поняла: Мина не улыбается по-настоящему. Вообще. С того самого дня, как они вернулись.

— Эй, — Ридок тронул её за плечо, вырывая из раздумий. — Ты где? Я тебе уже третий раз про Варриша рассказываю, а ты даже не моргаешь.

— Прости, — Эйлис встряхнулась, заставила себя улыбнуться. — Задумалась.

— О чём? — он проследил за её взглядом, остановившимся на Мине. — О Роннин? Она в порядке. Вон, разошлась как на ярмарке.

— Да, — тихо ответила Эйлис. — В порядке.

Она не стала говорить ему. Не здесь, не сейчас, не при всех. Но внутри неё разрасталась холодная, липкая тревога. Что-то было не так. Совсем не так. Мина надела маску так искусно, что никто не замечал — но Эйлис заметила. И теперь не могла отделаться от мысли, что под этой маской скрывается не просто боль, а нечто большее. Нечто, чему она пока не находила названия.

Мина продолжала шутить, подтрунивая над Соейром. Он возмущённо открыл рот, но Роннин уже переключилась на другую тему, сыпля шутками и историями, заставляя всех хохотать до слёз.

Эйлис смотрела на неё и чувствовала, как сердце сжимается от дурного предчувствия.

Потому что когда Мина смеялась, её глаза оставались пустыми.

Когда она травила байки про тренировки, её пальцы не переставали теребить рукав.

Когда она повернулась к Эйлис и подмигнула — быстро, привычно, по-дружески, — в этом подмигивании не было тепла. Только механический жест, отрепетированный до автоматизма.

Что-то было не так.

И Эйлис поклялась себе: она не оставит это без внимания. Она будет рядом. Она будет следить. Она не позволит Мине упасть в ту пропасть, из которой нет возврата.

— Ты как? — тихо спросил Ридок, наклоняясь к её уху.

— Всё хорошо, — ответила Эйлис, не сводя глаз с Мины. — Всё будет хорошо.

Она очень хотела в это верить.

***

Мина сидела на кровати, вцепившись пальцами в край старого матраса, и смотрела на дверь.

Ту самую дверь, которую только что захлопнула перед носом матери. Внутри всё грохотало.

Не сердце — что-то глубже, то, о чём она никогда не говорила вслух, то, что старалась не замечать, прятать глубоко внутри, делать вид, что это просто нервы, просто болезненная истерика, просто... просто.

Но сейчас это «просто» рвалось наружу.

Оно поднималось из самой глубины существа, горячее, пульсирующее, требующее выхода. Хотелось кричать. Хотелось разбить что-нибудь. Хотелось, чтобы стены этого проклятого дома рухнули и погребли под собой всю её никчёмную жизнь, все эти бесконечные «будь нормальной», «не позорь семью», «что из тебя вырастет».

Мина закрыла глаза. Вдох. Выдох. Унять дрожь. Затолкать это обратно. Спрятать. Как всегда.

Но оно не пряталось.

Оно рвалось наружу с силой. Руки задрожали. По телу пробежала судорога от жара, который разливался внутри, плавил кости, выжигал лёгкие. А следом, как морская волна, накатило что-то другое — ледяное, опустошающее, заставляющее сердце замедляться, а мысли — вязнуть в тягучем, безнадёжном болоте. Минуту назад ей хотелось крушить стены — сейчас хотелось просто лечь и не вставать никогда. Смотреть в потолок и ждать, пока всё это закончится само. Без неё.

— Успокойся, — прошептала она себе одними губами. — Успокойся, дура. Ты просто перенервничала. Завтра всё будет хорошо. Завтра ты уедешь. Завтра...

Она открыла глаза и мир вокруг вспыхнул оранжевым.

Ароматная свеча, стоявшая на комоде у зеркала — та самая, с запахом лаванды, которую мать купила у заезжей торговки три года назад и которую Мина терпеть не могла, — вдруг взорвалась пламенем. Огонь взметнулся до потолка, осветив комнату зловещим, пляшущим светом, и в следующий миг потек вниз по полу. Тонкой, извивающейся струйкой, как живой.

— Что... — выдохнула Мина, но договорить не успела.

Огонь нёсся к двери. Тонкий ручеёк пламени, текущий по деревянным половицам, не обжигая их, не оставляя следа — просто скользящий, как вода. Он достиг щели под дверью и просочился наружу. А за ним — ещё и ещё.

Мина вскочила. Сердце колотилось где-то в горле. Она рванула к двери, распахнула её — и застыла.

Коридор горел.

Огонь струился по стенам, по полу, по потолку — яркий, оранжево-золотой, почти прекрасный. И в центре этого огненного потока, там, где коридор уходил к спальне родителей, билось что-то огромное, пульсирующее, напоминающее сердце.

— Нет, — прошептала Мина. — Нет, нет, нет...

А затем из спальни донеслись крики. Истошные, полные животного ужаса. Крики матери. Мина побежала.

Она неслась по коридору, и огонь расступался перед ней, давая дорогу, словно признавая в ней хозяйку. Он лизал её ноги, но не обжигал, касался рук, но не оставлял ожогов. Она чувствовала его тепло, но не боль. Только страх. Ледяной, вымораживающий душу страх того, что она натворила.

Дверь в спальню родителей была распахнута.

Внутри всё полыхало.

Огонь пожирал шторы, обои, кровать — ту самую кровать, на которой мать читала ей сказки, когда она была маленькой. Пламя плясало на стенах, отражалось в зеркале. А в углу, прижавшись друг к другу, сидели родители.

Отец — всегда спокойный, всегда молчаливый, всегда где-то на заднем плане — прижимал к себе мать, закрывая её своим телом. Мать кричала так, как Мина не слышала никогда в жизни. Её лицо было залито слезами, волосы растрепались, ночная рубашка дымилась.

— Мина! — заорал отец, увидев её в дверях. — Беги! Выбирайся! Живо!

— Нет! — закричала она в ответ и бросилась в огонь.

Пламя сомкнулось вокруг неё, но не тронуло. Она чувствовала его жар, но не боль. Она пролетела через комнату за секунду — и рухнула на колени рядом с родителями.

— Идём! — она схватила мать за руку, потянула вверх. — Идём, быстро!

— Мина, что ты... — мать смотрела на неё безумными глазами, не понимая, как дочь стоит в центре пожара и не горит.

Она тащила их. Отец, опомнившись, подхватил мать под вторую руку, и они побежали. Сквозь огонь, который расступался перед ними, который лизал пятки, но не трогал. Коридор, гостиная, крыльцо — и вот они уже на улице, в холодной ночной траве, задыхающиеся, кашляющие, но живые.

Мина оглянулась.

Дом горел. Весь. Языки пламени взметались выше крыши, освещая окрестности зловещим оранжевым светом. Соседи уже выбегали из своих домов, кто с вёдрами, кто просто в ночных рубашках, таращась на пожар. Где-то закричали, засуетились, побежали за водой.

А Мина стояла и смотрела, как огонь пожирает её прошлое. И внутри неё снова что-то переключилось. Ясность ушла, оставив после себя звенящую пустоту и странное, опустошающее безразличие. Ей должно быть страшно. Должно быть больно. Но не было. Только тишина.

— Как... — мать попыталась что-то сказать, но зашлась кашлем.

Мина молчала. Она смотрела на свои руки — чёрные от копоти, но без единого ожога. Смотрела на родителей — перепачканных, обгоревших, но живых. И не знала, что сказать.

Потому что она не помнила, как начался пожар.

Не помнила, что сделала.

Помнила только грохот в груди, жар, рвущийся наружу, и мгновение — одно единственное мгновение — когда мир вокруг вспыхнул оранжевым.

Но говорить об этом она не стала.

Где-то за их спинами догорал дом. Где-то вдали ухал филин. Где-то соседи всё ещё пытались затушить то, что уже нельзя было спасти.

Но Мина вдруг почувствовала, как холодная, тяжёлая пустота внутри неё начинает таять. Немного. Совсем чуть-чуть.