Глава 29: «Живите»
55 лет назад.
Лес вокруг начал сгущаться, тени удлинялись, становясь похожими на пальцы, тянущиеся к её спине. Верити бежала, припадая на повреждённую ногу, каждый шаг отдавался пульсирующей болью от щиколотки до самого бедра. Она давно потеряла счёт времени. Ручей, о котором говорил Кай, вился серебристой змейкой среди валунов и корней.
Ветки хлестали по лицу, оставляя на щеках мокрые, солёные от пота следы. Лёгкие горели. Её платье, некогда светлое и нарядное, теперь превратилось в грязные лохмотья, цепляющиеся за каждый куст, словно лес не хотел её отпускать. Она споткнулась ещё раз, едва не упав, и вцепилась в ствол молодой берёзы, чтобы удержать равновесие. Белая кора была прохладной и гладкой под её пальцами — единственное прохладное, что она чувствовала во всём этом аду.
«Только не останавливаться,» — билось в висках в такт сердцу.
И вдруг, в просвете меж поредевших сосен показалась поляна, утопающая в сумерках, а на ней — старый, почерневший от времени сруб. Крыша его поросла мхом, одно из окон было наглухо заколочено досками, но из другого, узкого и высокого, пробивался слабый, тёплый свет. Живой свет. Свет очага.
Верити замерла на краю поляны, боясь поверить. Нога пульсировала огнём, но она почти не чувствовала её. Она сделала шаг. Затем другой. Затем, превозмогая боль, захромала через поляну, спотыкаясь о кочки и высокую, по пояс, траву, уже тронутую вечерней росой.
Дверь домика была тяжёлой, обитой почерневшим железом. Верити навалилась на неё всем телом, её кулаки застучали по дереву — сначала неуверенно, затем всё отчаяннее, громче.
— Помогите! — выкрикнула она, и её голос сорвался на хрип. — Пожалуйста! Помогите мне!
Она снова оглянулась через плечо. Лес молчал. Ей казалось, что тьма между стволами сгущается, обретает форму. Ей казалось, она слышит шаги. Или это просто ветер?
— Пожалуйста! — она заколотила снова, уже не скрывая слёз, текущих по грязным щекам. — Умоляю вас!
Внутри послышалось движение. Шаги — тяжёлые, неторопливые. Лязг засова. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо. Женщина. Лет сорока, с резкими, точно высеченными из камня чертами. Глубокие морщины пролегли у губ и на переносице. Волосы, тёмные с обильной проседью, были стянуты в тугой узел на затылке. Её глаза окинули Верити коротким, оценивающим взглядом, не пропустив ни грязного платья, ни опухшей лодыжки, ни крови на разбитых губах.
— Пожалуйста, — выдохнула Верити, вцепившись пальцами в дверной косяк. — Помогите... они гонятся за мной. Кай сказал, здесь мне помогут.
— Я не пускаю в дом незнакомцев, — голос женщины был таким же холодным, как её взгляд, ровным и не терпящим возражений. — Это не постоялый двор.
Она уже начала закрывать дверь, но Верити, движимая отчаянием, прижалась к щели всем телом, не давая створке сомкнуться.
— Нет! Пожалуйста! — её голос сорвался в мольбу, почти в рыдание. — Кай сказал... он сказал, что вы поможете! Он рисковал собой ради меня! Он сказал...
— Да чтоб его.
Новый голос, молодой и звонкий, донёсся из глубины дома, из-за спины суровой женщины.
— Кай всегда даёт обещания, которые сам не в силах сдержать. А расплачиваемся мы.
Из полумрака выступила фигура. Девушка. Примерно одного возраста с Верити, может, чуть старше. Но первое, что поразило Верити, заставив на миг забыть о боли и страхе — это её волосы. Белые. Не седые, не выцветшие на солнце, а абсолютно, сияюще белые. Они были собраны в длинную, тяжёлую косу, переброшенную через плечо, и в полумраке комнаты казались единственным источником света.
Девушка подошла ближе, встав за плечом старшей женщины, и её глаза внимательно, цепко оглядели Верити с ног до головы. Она не улыбалась, но в её лице не было и той ледяной отчуждённости, что застыла на лице старшей женщины.
— Пусти девушку, — сказала белокурая тихо, но в её голосе прозвучала такая спокойная, нерушимая уверенность, что старшая женщина на мгновение замерла.
Она обернулась через плечо, и их взгляды встретились. Короткая, безмолвная дуэль. Затем женщина, не произнеся ни слова, отступила на шаг и чуть шире приоткрыла дверь — ровно настолько, чтобы Верити могла войти, касаясь плечами косяков.
Верити шагнула через порог. Тёплый, сухой воздух комнаты окутал её, пахнущий травами, воском и старой, выдержанной древесиной. Она пошатнулась, нога подкосилась, и она едва не упала, схватившись за край тяжёлого дубового стола, стоящего у стены.
— Принеси ей воды, — голос белокурый девушки был спокоен, но в нём звучала привычная властность, не терпящая возражений. — И что-нибудь поесть. Тесто на пироге ещё не засохло.
Старшая женщина помедлила ещё миг. Её взгляд скользнул по Верити, по белокурый девушке, и в нём мелькнуло что-то сложное — неодобрение, смешанное с усталой покорностью. Затем она коротко кивнула и, бесшумно ступая, вышла за дверь, прикрыв её за собой. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и тяжёлым, рваным дыханием Верити.
Девушка с белой косой подошла ближе. Её шаги были лёгкими, почти неслышными. Она присела на корточки напротив Верити, оказавшись с ней лицом к лицу, и теперь Верити могла рассмотреть её подробнее: тонкие, точёные черты лица, высокие скулы, бледную, словно фарфоровую кожу, на которой ярко выделялись губы — неестественно, почти пугающе красные. И эти глаза, тёплые и одновременно пронзительные, смотрели на Верити не как на жалкую беглянку, а как на загадку, которую предстояло разгадать.
— Спасибо, — выдохнула Верити. — Кай сказал... он сказал, что здесь я буду в безопасности.
— Кай много чего говорит, — девушка чуть склонила голову набок, и в этом жесте промелькнуло что-то настороженное. — Иногда правду. Иногда то, во что сам хочет верить. Но раз он послал тебя сюда... — она сделала паузу, и её взгляд стал ещё более пристальным, проникающим, казалось, в самую душу. — Кто ты?
— Верити, — ответила она, и её собственное имя прозвучало в этой комнате чуждо и непривычно. — Меня зовут Верити.
— Кто за тобой гонится?
Девушка замялась. Она отвела взгляд, уставившись на свои сбитые, окровавленные костяшки пальцев.
— Плохие люди.
— Что ты сделала? — в голосе девушки не было осуждения, только ровное, спокойное любопытство.
— Ничего, — Верити сглотнула, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. — Я ничего не сделала. Просто... — она замолчала, не в силах продолжать. Как объяснить незнакомке то, что она сама едва понимала? Как рассказать о даре, который не просила, о силе, что текла в её жилах с рождения, делая её одновременно ценной и проклятой?
Белокурая девушка не торопила. Она ждала, терпеливо, как ждут ответа на единственный по-настоящему важный вопрос.
— Это тяжело объяснить... — Верити наконец подняла взгляд.
Белокурая на мгновение задумалась. Её пальцы, длинные и тонкие, легли на край стола, и Верити заметила, что они испещрены мелкими, бледными шрамами.
— Если он послал тебя сюда, — произнесла девушка медленно, словно размышляя вслух, — значит, в тебе что-то есть. Что-то, что они хотят забрать. Сломать. Использовать.
Она подалась вперёд, сокращая расстояние между ними, и Верити почувствовала исходящий от неё запах — сухие травы, древесная смола и что-то ещё, едва уловимое, холодное.
— Я видела таких, как ты, — тихо сказала девушка. — Они приходят к нам. Редко. Почти никогда не добираются. Но иногда... иногда судьба даёт второй шанс. — Её пальцы накрыли руку Верити. Ладонь была тёплой, сухой и удивительно сильной. — От них нельзя убежать. Ты это знаешь, да?
Верити кивнула, не в силах произнести ни слова. Слёзы снова подступили к глазам.
— Но я помогу тебе, — голос девушки стал твёрже. — Я помогу тебе освободиться от них. Ты не закончишь в их руках, Верити. Клянусь своей кровью и кровью моего рода.
Пальцы девушки сжались вокруг её ладони, и в этом пожатии было обещание — древнее, нерушимое, священное.
— Как тебя зовут? — прошептала Верити.
Девушка улыбнулась. Впервые за весь разговор. Улыбка была короткой, чуть печальной, но в ней светилась та же внутренняя сила, что и в её глазах.
— Элира, — ответила она. — Меня зовут Элира.
За окном, в сгущающихся сумерках леса, тревожно вскрикнула ночная птица. Или, может быть, это ветер завыл в ветвях старых сосен. А может быть — те, кто искал Верити, наконец напали на ложный след, оставленный Каем, и теперь двигались в противоположную сторону, уводя опасность прочь от этого ветхого, но такого надёжного убежища.
Но Верити не слышала этого. Она смотрела на свои руки, сжатые в ладонях Элиры, и впервые за долгие часы, дни, годы — она чувствовала, что бежать больше не нужно.
Дверь скрипнула, и старшая женщина вернулась, неся глиняную кружку с водой и ломоть хлеба, щедро смазанный маслом. Она поставила их перед Верити молча, бросила короткий, тяжёлый взгляд на Элиру, но ничего не сказала. Только отошла в угол комнаты и замерла там, как изваяние, сложив руки на груди.
— Ешь, — сказала Элира, отпуская руку Верити и пододвигая к ней хлеб. — Пей. Завтра будет новый день. А сегодня ты в безопасности.
Верити поднесла кружку к губам. Вода была ледяной и чистой. Она пила жадными, большими глотками, чувствуя, как живительная влага растекается по иссушенному телу. Затем отломила кусок хлеба. И с каждым глотком, с каждым кусочком, ужас погони отступал, таял, оставляя после себя лишь глухую, ноющую усталость.
***
«Дорогие мама, папа и Матти!
Простите меня. Простите за этот бесконечный год молчания. Я знаю, вы волновались, знаю, что каждую ночь мама зажигала свечу на подоконнике, а папа делал вид, что не смотрит на дорогу, ожидая почту. Я знаю, что Матти, наверное, каждый вечер спрашивал: «А сегодня письмо от Эйлис?» И знаю, как тяжело вам было отвечать: «Нет, ещё нет».
Я жива. Это самое главное. Я не просто жива — я выжила. И теперь, оглядываясь назад, я вижу, что каждый день, каждый час этих долгих месяцев был битвой. Не только за место в академии, не только за право называться всадницей, но и за себя саму. За ту Эйлис, что когда-то покинула наш дом.
Мама, папа, вы не поверите, но меня выбрала Дневная Фурия. Белый дракон, о котором слагают легенды, которого никто не мог приручить тысячу лет. Её зовут Фьерн. Она древняя, мудрая и невероятно, пугающе прекрасная. Её чешуя отливает серебром в лунном свете, а глаза — как ледники. Когда она впервые заговорила со мной, я думала, что схожу с ума. И только рядом с ней я начала понимать, что́ во мне на самом деле. Фьерн выбрала меня не потому, что я сильнее или быстрее других. Она выбрала меня потому, что я не сдалась. Потому что, вися над пропастью, я нашла в себе силы подняться. Потому что, теряя надежду, я всё равно шла вперёд. Она увидела во мне ту же искру, что живёт в ней самой — неугасимую, дикую, свободную.
Теперь мы связаны. Навсегда. Я чувствую её даже сейчас, когда пишу эти строки — она дремлет где-то в горах, но её сознание всегда рядом, тёплое и спокойное. Это странно, иногда пугающе, но это также самое прекрасное, что случалось со мной в жизни. У меня есть дракон. У меня есть крылья.
Я хочу, чтобы вы знали: здесь, в Басгиате, я не одна. У меня появились друзья. Настоящие, верные, такие, ради которых я пойду в огонь и воду — и которые сделают то же самое для меня.
Мина. Представьте себе девушку с огненно-рыжими волосами, которые невозможно приручить, и с таким же характером. Она смеётся громче всех, спорит до хрипоты, танцует так, что каблуки высекают искры из каменного пола. Но когда мне страшно, когда я срываюсь и готова упасть, она первая оказывается рядом.
Рианнон Маттиас, дочь кузнеца из Моррейна, громкая, сильная и несгибаемая — её смех разносится по всей цитадели, а команды слышат даже драконы на дальних утёсах. Я знаю: однажды она станет Командиром Второго отряда.
Вайолет. Её мать — генерал, и это тяжёлый груз для её плеч. Но Вайолет — не просто фамилия и титулы. Она умнее всех нас, вместе взятых, и при этом никогда не смотрит свысока. Её дракон — чёрный Тейрн, огромный, как сама смерть, и такой же прекрасный. Иногда я смотрю, как они взлетают, и у меня перехватывает дыхание. Вайолет доказала, что сила не всегда в мускулах. Иногда она в остром уме и несгибаемой воле.
И ещё есть Ридок.
Здесь я должна остановиться и перевести дыхание, потому что писать об этом почему-то труднее всего. Ридок Гамлин. Вы бы его, наверное, не одобрили. Он слишком дерзкий, слишком самоуверенный, слишком громкий. Он всегда улыбается, даже когда ситуация безнадёжна, и шутит, даже когда шутить уже неприлично. Он лезет в драку первым и думает потом, если вообще думает. Его волосы вечно торчат в разные стороны, а форма никогда не застёгнута правильно.
Но знаете что? Он — самый надёжный человек из всех, кого я встречала. Когда я срываюсь и готова сжечь всё вокруг своей силой, он просто стоит рядом. Не бежит, не осуждает, не боится.
Я не знаю, как это объяснить. Я просто знаю, что рядом с ним мир становится менее страшным, а я — более собой. И это... это важно. Очень важно.
Пожалуйста, не волнуйтесь. Я знаю, вы будете волноваться в любом случае — это ваша работа, быть моими родителями. Но знайте: я в хороших руках. У меня есть крылья, есть друзья, есть дракон, который древнее этого мира. И есть вы — там, далеко, но всегда в моём сердце.
Я скучаю по нашему дому. По запаху сосновой смолы и свежего хлеба по утрам. По скрипу половиц в прихожей. По тому, как Матти забирался ко мне на кровать и шептал: «Расскажи историю, Эйлис, про всадников и драконов». Я и представить не могла, что однажды сама стану частью такой истории.
Матти, я помню своё обещание. Я вернусь. И я научу тебя всему, чему научилась сама — ну, почти всему. Дракона тебе пока не обещаю, это нужно заслужить, но держать равновесие на бревне и не бояться высоты — вполне. Только, пожалуйста, дождись меня. И не дразни слишком сильно соседскую собаку, помнишь, как она погналась за тобой до самого ручья?
Мама, я часто вспоминаю твои руки. Как ты перевязывала мне коленки, когда я падала с деревьев. Как гладила по голове, когда у меня ничего не получалось. Как говорила: «Всё будет хорошо, Эйлис. Ты сильная. Ты справишься». Ты была права. Я справилась. И я всё ещё справляюсь — во многом потому, что помню эти слова.
Папа... ты учил меня владеть клинком. Ты говорил: «Не бей первым, но если бьют — бей так, чтобы враг не встал». Я помню каждый урок, каждую мозоль, каждое твоё: «Ещё раз, Эйлис, ты можешь лучше». И я старалась. Я стараюсь до сих пор. Твои уроки спасли мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать. Спасибо тебе. За всё.
Я не знаю, когда смогу вернуться. Война ближе, чем кажется, и Басгиат — это только начало. Но я вернусь. Обязательно. Я прилечу на Фьерн, сяду прямо во дворе, напугав всех кур, и вы наконец увидите, кем я стала. И, надеюсь, вы будете гордиться.
Пожалуйста, берегите себя. Берегите друг друга. Матти, слушайся родителей, не лазай на крутые обрывы и не забывай чистить сапоги, мама всё равно заметит.
Я люблю вас. Сильнее, чем можно выразить словами. Сильнее, чем расстояние между нами. Сильнее всего.
Ваша дочь и сестра,Эйлис.
P.S. Я прилагаю к письму маленький рисунок. Это Фьерн. Я не очень хорошо рисую, простите, но она именно такая — белая, быстрая, как молния, и самая красивая во всём мире. По крайней мере, для меня».
Перо выскользнуло из онемевших пальцев. Эйлис сидела неподвижно, глядя на исписанные листы, разложенные перед ней на столе. Их было три. Три плотных, мелко исписанных пергамента, вместивших год её жизни, все её страхи и надежды, всю её любовь, которую она так долго не решалась выпустить наружу.
Чернила ещё блестели. В комнате было тихо, только сердце стучало где-то в горле, да Фьерн молчаливо присутствовала на задворках сознания.
«Ты написала правду», — мысленно произнесла дракониха.
«Не всю. Я не рассказала о Брендоне. О Сгаэль. О Ксейдене. О Карре и том, что он пытался сделать. О вейнителях. О том, как я едва не погибла в Рессоне. О том, что мой дар может стирать города в пыль. О том, что знаю о тайне отца».
«И правильно, — Фьерн помолчала. — Иногда правда, сказанная слишком рано, приносит больше боли, чем лживое молчание. Ты дала им то, что им нужно: знать, что ты жива. Что ты счастлива. Что ты помнишь их. Остальное придёт со временем».
«А если время не придёт?»
«Тогда это письмо останется после тебя. И в нём будет твоя настоящая сущность — не всадница, не воин, не оружие. А дочь. Сестра. Девушка, которая любит и помнит. Это важнее любых тайн».
Эйлис медленно, бережно собрала листы. Сложила их в аккуратный прямоугольник, перевязала грубой бечёвкой — так, как учила мама, чтобы письмо не рассыпалось в долгой дороге. На внешней стороне вывела адрес, стараясь, чтобы буквы не дрожали.
Затем достала маленький, небрежный рисунок, сделанный углём на обрывке пергамента. Фьерн в полёте — расправленные крылья, длинная шея, раздвоенный хвост, струящийся по ветру. Рисунок был корявым, пропорции — неправильными, но в этом наброске угадывалось движение, скорость, та самая дикая, прекрасная грация, от которой у Эйлис до сих пор перехватывало дыхание. Она вложила рисунок между листами.
«Ты изобразила меня слишком величественной», — заметила Фьерн, но в её мыслях слышалось довольное мурлыканье.
«Ты и есть величественная, — Эйлис почти улыбнулась. — Я просто нарисовала то, что вижу».
Она запечатала письмо воском — без герба, без печати, просто капля, придавленная большим пальцем.
Завтра она отдаст его почтовому распорядителю. А пока — письмо лежало на столе. Она смотрела на него и чувствовала, как что-то тяжёлое, давно сжимавшее грудь, наконец отпускает. Не полностью, нет — но достаточно, чтобы вздохнуть свободнее.
В дверь тихо постучали. Три удара, короткая пауза, ещё два. Условный знак, известный только им двоим.
— Войди, — сказала Эйлис, не оборачиваясь.
Дверь приоткрылась, и в комнату скользнул Ридок. Он был без мундира, в одной рубашке, расстёгнутой у ворота, волосы всё ещё влажные после утренней тренировки. Увидев разложенные на столе письма, он замер на пороге.
— Я помешал?
— Нет, — она покачала головой. — Я уже закончила.
Он подошёл ближе, остановился у неё за спиной, не касаясь, но его близость была ощутима — тепло, запах мыла и кожи, ровное дыхание. Он смотрел на письма, на её руки, всё ещё сжимающие край стола, и молчал. Не спрашивал, не торопил.
— Я написала домой, — тихо сказала Хейз.
— Тяжело? — его голос был мягким.
— И да, и нет. — Она помолчала. — Я рассказала им о тебе.
— Обо мне? — в его голосе промелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на благоговейный страх. — И что именно?
— Что ты дерзкий, самоуверенный и никогда не застёгиваешь форму правильно.
Он фыркнул.
— Всё так и есть.
— И что ты — самый надёжный человек из всех, кого я встречала. — Она обернулась и посмотрела на него. — Что рядом с тобой я — это я. Настоящая.
Ридок не ответил. Он просто опустился на колени рядом с её стулом, взял её руки в свои и прижался губами к её костяшкам. Медленно, почти благоговейно. Один палец. Второй. Третий.
— Твои родители, — пробормотал он, не поднимая головы, — они ведь захотят меня убить, да?
— Вероятно, — серьёзно кивнула Эйлис. — Папа умеет обращаться с клинком.
— Я готов принять эту участь, — он поднял на неё глаза, и в их глубине плясали золотистые искры. — Ради тебя.
Она улыбнулась — той редкой, открытой улыбкой, что появлялась у неё только с ним. И потянулась, чтобы коснуться его щеки.
— Тогда нам нужно убедиться, что ты встретишь их не с пустыми руками. Папа оценит хороший клинок. А мама — того, кто умеет вовремя помолчать и не спорить за ужином.
— Я могу молчать, — возразил Гамлин. — Иногда. Недолго.
— Значит, будем тренироваться.
Он усмехнулся, сжимая её пальцы.
— Отправишь завтра? — спросил Ридок, кивая на письмо.
— Да.
— Хочешь, я схожу с тобой?
Эйлис посмотрела на него. На его серьёзное лицо, на то, как он смотрит на неё — без обычной бравады, без шуток, просто с ней. И кивнула.
— Хочу.
Он улыбнулся и потянулся к ней, чтобы поцеловать.
Ридок бросил взгляд на узкое окно.
— Нам пора на завтрак, — сказал он, нехотя отрываясь от её рук. — Или Фитцгиббонс снова будет сверлить меня взглядом на построении.
Эйлис кивнула, пряча письмо в ящик стола. Поднялась, поправила воротник формы. Ридок встал рядом, и его рука сама собой легла ей на плечи. Она не отстранилась. Наоборот, почти незаметно прильнула к нему.
Они вышли в коридор и направились к столовой. Их шаги звучали слаженно, почти синхронно. Ридок что-то тихо рассказывал о тренировке, но Эйлис слушала вполуха — слишком ярким было воспоминание, нахлынувшее внезапной, тёплой волной.
Сегодня рано утром, ещё до письма, до горна, до того, как мир проснулся и потребовал их обратно Эйлис открыла глаза в сером, предрассветном полумраке. Где-то за стенами цитадели ухнула сова. Рядом ровно, глубоко дышал он — рука всё ещё лежала на её талии.
Она смотрела на него несколько долгих минут. На разметавшиеся по подушке кудри. На расслабленное лицо. На длинные тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Сердце сжалось от нежности, такой острой, что стало трудно дышать.
«Ещё пять минут, — шепнул внутренний голос. — Ещё пять, и тогда...»
Но горн мог прозвучать в любую минуту. И она знала: если не уйти сейчас, она не уйдёт никогда. Останется здесь, в этом тёплом коконе из сбитых простыней и его дыхания на своей коже, и позволит миру рушиться без неё.
Эйлис осторожно, миллиметр за миллиметром, начала высвобождаться из его объятий.
— М-м-м, — Ридок нахмурился во сне, его рука инстинктивно сжалась, притягивая её обратно к груди. — Не уходи...
— Надо, — прошептала она, замирая. — Ридок, мне правда надо.
— Ещё минуту, — пробормотал он, не открывая глаз, и уткнулся носом в её макушку. — Одну маленькую минуту. Никто не заметит.
— Ты спи, — она почти улыбнулась, осторожно высвобождая прядь волос, зажатую под его плечом. — Я потом зайду.
— Врёшь, — сонно, но уверенно. — Не зайдёшь. Будешь делать вид, что ничего не было, и смотреть на меня исподлобья своими честными глазами.
— Я не смотрю исподлобья.
— Смотришь. И это чертовски сводит меня с ума.
Она всё-таки улыбнулась. Коротко, почти украдкой. Наклонилась и поцеловала его в уголок губ.
— Спи, Гамлин.
Он что-то пробормотал, уже проваливаясь обратно в сон, и его рука наконец разжалась, отпуская её.
Эйлис скользнула с кровати бесшумно. Холодный камень под босыми ногами отрезвил мгновенно. Она заметалась по комнате, собирая разбросанную одежду: платье валялось на стуле, туфли — в противоположных углах. Пальцы дрожали, когда она зашнуровывала корсаж. Волосы никак не хотели укладываться в приличный узел — слишком растрёпанные.
Она на секунду замерла перед маленьким, мутным зеркалом на стене. Из тёмного стекла на неё смотрела незнакомка: глаза блестят, губы припухли, на шее — тёмное пятнышко, которое даже воротник не скроет. Щёки вспыхнули. Она торопливо пригладила волосы, одёрнула платье и, не оглядываясь, выскользнула за дверь.
Коридор встретил её холодом и тишиной. Только факелы мерно потрескивали в железных скобах, да где-то далеко перекликались ночные дозорные. Эйлис прижалась спиной к стене, перевела дыхание и бесшумно заскользила вдоль каменной кладки к лестнице, ведущей в женское крыло.
Ей повезло. Первые два коридора были пусты. Сердце колотилось где-то в горле, но она почти поверила, что пронесло.
Почти.
Она завернула за угол и врезалась прямо в Мину.
Роннин стояла, прислонившись плечом к косяку своей двери, с кружкой в руках. На ней была длинная ночная рубашка, рыжие волосы растрёпаны, глаза сонные, но очень, очень внимательные. Судя по всему, она вышла за водой и теперь медленно, смакуя, потягивала тёплый травяной настой, глядя в никуда.
А точнее — глядя прямо на Эйлис, которая застыла посреди коридора, как кролик перед удавом.
Тишина длилась целую вечность.
— Эйлис? — голос Мины был ровным, даже слишком. Вопросительным. Осторожным. Таким, каким спрашивают, уже зная ответ, но давая собеседнику шанс на благородное спасение.
Эйлис не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как предательский жар заливает шею, щёки, кончики ушей. Она попыталась сделать шаг, чтобы молча пройти мимо, но ноги будто приросли к каменным плитам.
Мина молчала. Её взгляд скользнул по растрёпанным волосам Эйлис, по мятому платью, зашнурованному второпях, по тёмному пятнышку на шее, которое предательски выглядывало из-за ворота. Кружка в её руках дрогнула.
— Эйлис Хейз! — выдохнула Мина, и в этом «Хейз» уместилось всё: шок, узнавание, и где-то глубоко-глубоко — восхищение. — Ты... вы... Боги...
— Мина, — голос Эйлис прозвучал хрипло, она откашлялась. — Я... это не то, что ты думаешь.
— Не то? — Роннин приподняла бровь, и на её лице медленно, неумолимо расползалась улыбка. — Хейз, у тебя на шее засос размером с мой кулак. Я, конечно, ценю твою веру в мою наивность, но давай не будем оскорблять мой интеллект.
Эйлис закрыла глаза. Ей хотелось провалиться сквозь камень, сквозь фундамент, сквозь подземелья, прямо в недра Басгиата.
— Пожалуйста, — тихо сказала она. — Никому не говори.
Улыбка Мины смягчилась. Она сделала шаг вперёд и, к удивлению Эйлис, просто обняла её. Крепко, по-дружески, без всякого намёка.
— Дурочка, — шепнула Мина ей в ухо. — Я горжусь тобой. Он хороший. Стервец и засранец, каких поискать, но хороший. — Она отстранилась, заглянула в глаза. — Только если он тебя обидит, я лично прослежу, чтобы Медрион поджарил его зад до хрустящей корочки. Договорились?
— Договорились, — выдохнула Эйлис.
— А теперь иди приведи себя в порядок, — Роннин кивнула на её волосы. — Аотром и то выглядит более ухоженным.
— Спасибо, — Эйлис почти улыбнулась.
— Не за что. — Мина уже разворачивалась к своей двери, но на пороге обернулась. — И, Хейз?
— М-м?
— Оно того стоило?
Эйлис помедлила. Вспомнила тяжесть его руки на своей талии. Шёпот в темноте. Утреннее «не уходи».
— Да, — ответила она тихо, но твёрдо. — Стоило.
Мина кивнула и скрылась за дверью, оставив Эйлис одну в пустом коридоре с бешено колотящимся сердцем и странной, тёплой улыбкой, которую она никак не могла стереть с лица.
Настоящее ворвалось резко — гомоном голосов, звоном посуды, запахом каши и свежего хлеба. Столовая гудела, как растревоженный улей. Эйлис моргнула, прогоняя видение, и почувствовала, как пальцы Ридока чуть сжались на её плече.
Они вошли вместе.
Рука Ридока лежала на её плечах — собственнически, открыто, без тени сомнения. Он не прятал взгляд, не отводил руку, не делал вид, что это случайность. Эйлис чувствовала на себе десятки взглядов, но ей было всё равно. Рядом с ним стены Басгиата перестали давить, чужие глаза перестали жечь.
Их стол — длинный, дубовый, исцарапанный сотнями клинков и тысячами локтей — уже был полон. Рианнон что-то оживлённо обсуждала с Сойером, жестикулируя ложкой. Вайолет задумчиво ковырялась в тарелке, слушая Квин, которая, кажется, в красках описывала вчерашний скандал в казармах Первого крыла. Имоджен, как всегда, сидела с непроницаемым лицом, но уголки её губ чуть подрагивали. Лиам раскладывал перед собой невероятных размеров порцию, явно намереваясь уничтожить её до горна.
Первой их заметила Рианнон. Ложка замерла на полпути ко рту. Глаза Маттиас расширились, округлились, а затем в них вспыхнуло такое неподдельное, такое громкое изумление, что на мгновение показалось — она сейчас закричит на всю столовую.
Но она не закричала. Она просто смотрела. На руку Ридока. На то, как Эйлис не отстраняется. На их сплетённые взгляды.
Вайолет проследила за взглядом Рианнон и тоже замерла. Её брови взлетели куда-то к линии волос, а кружка с чаем так и застыла у губ. Квин, не заметив паузы, продолжала щебетать, пока Имоджен не ткнула её локтем под рёбра. Треск. Осечка. Изумлённое: «Что?.. О. О-о-о...»
Сойер, повернувшись к ним всем корпусом, уронил вилку.
— Вы... — начал он, но голос предательски сел. — Вы двое...
Лиам просто замер с куском хлеба в зубах, забыв его откусить. Его взгляд метался между Ридоком и Эйлис с выражением человека, который только что узнал, что законы физики больше не работают.
И только Мина, сидевшая в самом углу с чашкой чая, медленно, с чувством глубокого удовлетворения, отпила глоток и улыбнулась в кружку.
Ридок, ничуть не смущаясь, пододвинул для Эйлис стул. Она села. Он опустился рядом, и его рука — теперь уже под столом — нашла её руку.
Тишина за столом длилась, наверное, целую вечность.
— Ну, — наконец выдавил Сойер, обретая дар речи, — я, конечно, предполагал, что вы двое рано или поздно... — он сделал неопределённый жест, — ...сработаетесь. Но чтобы вот так, без предупреждения...
— Мы не обязаны отчитываться перед тобой, Хенрик, — лениво отозвался Ридок, потягиваясь. — Это конфиденциальные тактические данные.
— Конфиденциальные? — Рианнон наконец обрела голос. — Да у тебя на шее, Гамлин, такие же следы, как у неё! Вы хоть зеркало видели?
Сойер поперхнулся чаем.
— Рианнон! — возмущённо выдохнула Вайолет, но в её голосе слышался смех.
— Что? Я привыкла замечать дефекты! — Рианнон ничуть не смутилась. — И между прочим, это не дефекты, это очень качественная работа. Видно, что старались оба.
— Маттиас! — простонал Ридок, закрывая лицо рукой, но уши его предательски горели.
— Что? Я тебя поздравляю! — Рианнон широко улыбнулась и подняла свою кружку. — За боевую спайку!
Сойер, оправившись от потрясения, подхватил тост с энтузиазмом человека, который только что получил лучшее развлечение за последний месяц:
— За боевую спайку! И за то, чтобы она была регулярной и плодотворной!
— Сойер! — теперь уже Эйлис почувствовала, как жар заливает щёки.
— Я лишь поддерживаю боевой дух отряда! — невинно отозвался тот.
Вайолет, сдаваясь, прикрыла глаза ладонью, но плечи её тряслись от беззвучного смеха. Имоджен позволила себе едва заметную улыбку. Лиам наконец откусил свой хлеб, одобрительно кивая — видимо, в его системе ценностей всё было правильно. Квин уже строила планы, судя по блеску в глазах.
И только Мина, тихо потягивая чай, смотрела на Эйлис поверх кружки. В её взгляде было тепло, гордость и тихое, понимающее: «Я же говорила».
Эйлис вдруг почувствовала, как напряжение, сжимавшее плечи с самого утра, отпускает. Она сидела за своим столом, среди своих людей, и рука Ридока сжимала её пальцы под столешницей. Её письмо завтра отправится к родителям. Её тайна больше не была тайной. И мир, вопреки всему, не рухнул.
***
Утро встретило их серым, тяжёлым небом, низко нависшим над плацем. Ветер гнал по каменным плитам сухие листья, заставляя знамёна на башнях цитадели биться в лихорадочной пляске. Квадрант Всадников выстроился ровными шеренгами — кадеты в чёрной форме, застывших в напряжённом ожидании. Где-то над головой, в разрывах облаков, мелькнула тень драконьего крыла.
Эйлис чувствовала спиной привычное, успокаивающее присутствие Ридока. Его пальцы едва касались её локтя — никто бы не заметил, но она чувствовала каждое прикосновение. Впереди, чуть левее, замерла Рианнон — её широкая спина, туго заплетённая коса, уверенная осанка человека, который привык держать удар.
Построение тянулось медленно, как патока. Комендант Панчек зачитывал очередные сводки, профессор Карр маячил тенью у северной колонны, Фитцгиббонс перебирал бумаги с выражением лица человека, который мечтает оказаться где угодно, только не здесь. Всё как всегда.
Эйлис краем глаза уловила движение — Рианнон опустила взгляд к своим рукам. Что-то белое, плотное мелькнуло между её пальцев, а затем исчезло во внутреннем кармане. Одно мгновение — и лицо Маттиас снова стало бесстрастным, но Эйлис уже почувствовала: что-то изменилось.
Построение закончилось. Кадеты начали расходиться, разбиваясь на привычные группки, но Рианнон не двинулась с места. Она стояла, глядя куда-то вдаль, на зубчатые стены цитадели, и в её позе читалось напряжение, которое она тщетно пыталась скрыть.
— Ри? — Эйлис шагнула к ней, и голос прозвучал тише, чем ей хотелось. — Что это было?
Маттиас вздрогнула, обернулась. В её глазах промелькнуло что-то — страх? нет, скорее волнение, смешанное с неуверенностью. Редкое, почти невозможное выражение на этом обычно бесстрашном лице.
— Что? — переспросила она, и её голос чуть дрогнул.
— У тебя в руках. Бумага. — Эйлис сделала шаг ближе. — Это приказ?
Она вдруг улыбнулась. Широко, открыто — и Хейз выдохнула. Если Рианнон улыбается, значит, не случилось ничего непоправимого. Значит, можно дышать.
— У меня есть хорошие и плохие новости, — сказала она, и в её голосе зазвенели привычные, командирские нотки.
— Давай сначала плохие, — ответила Вайолет, хватая её за плечи. — Это теперь мой девиз.
Рианнон скорчила рожицу — такую искреннюю, почти детскую, что Эйлис невольно усмехнулась.
— Аэтос — наш новый командир крыла.
— Этого следовало ожидать, — выдохнула Эйлис. — А хорошие?
И тут лицо Рианнон преобразилось. Словно солнце пробилось сквозь тучи, осветив каждую черту. Её улыбка стала такой яркой, такой ослепительной, что затмила бы любой магический шар в праздничном зале.
— Сианна, его заместитель, перешла в управление всей секцией. — Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — И ещё... перед вами новый командир Второго отряда Четвёртого крыла.
— Да! — Вайолет задохнулась от восторга. Она буквально взвизгнула — не сдержалась, не смогла, не захотела сдерживать эту радость. Она бросилась вперёд и сжала Рианнон в объятиях, крепко, как родную сестру. — Поздравляю! Ты будешь потрясающей! Да ты уже такая!
Рианнон рассмеялась. Эйлис обняла ее следом.
— Мы празднуем? — донёсся громогласный вопль Сойера с другого конца плаца. Он уже мчался к ним, размахивая руками, его рыжеватая борода воинственно топорщилась.
— Абсолютно! — взревел Ридок. — Командир отряда Маттиас! — провозгласил он, и в его голосе звучало неподдельное, искреннее восхищение.
— Каков ваш первый приказ, госпожа командир отряда? — Сойер подскочил к Рианнон, вытянулся по струнке и отдал шутовскую честь, едва не сбив с ног подоспевшую Надин.
— Да, командир, мы ждём! — Надин, запыхавшаяся от бега, сжимала в руках какой-то свёрток и сияла не хуже Рианнон.
Эйлис отступила на шаг, давая Маттиас пространство.
Рианнон обвела их взглядом — всех, кто стал за этот год чем-то большим, чем просто сослуживцы. Всех, кто выживал вместе, сражался вместе, терял и находил вместе. Её отряд. Её люди.
Она кивнула, словно принимая самое важное решение в своей жизни. Её голос, обычно громкий, способный перекрыть шум битвы, вдруг прозвучал тихо, почти проникновенно:
— Живите.
В воздухе повисла тишина.
А затем Сойер шумно выдохнул, Надин всхлипнула, прикрывая рот ладонью.
— Принято, командир, — улыбнулась Мина.
Эйлис смотрела, как Рианнон принимает поздравления, как хлопает Сойера по плечу, как смеётся над какой-то шуткой Ридока, как притягивает к себе растерянную Надин и крепко, по-медвежьи обнимает. И думала: если б это было так просто.
«Живите».
Всего одно слово. Всего один приказ. А за ним — бессонные ночи, проклятый Парапет, когти драконов и дыхание смерти. За ним — война, которая уже дышит в затылок. За ним — вейнители, пожирающие магию, и трещины в защитных чарах, и тайны, которые её отец унёс в своё молчание.
***
Ридок опустился рядом с Эйлис, и старое сиденье жалобно скрипнуло под его весом.
— Никогда здесь не был, — тихо сказал он, окидывая взглядом незнакомое помещение. — Хотя, казалось бы, за год все закоулки Басгиата должны были стать родными.
— Мы никогда раньше не были второкурсниками, — отозвалась Рианнон с той стороны, где сидела между Эйлис и Вайолет. Её вещи лежали на столешнице с пугающей симметрией.
— Философски звучит, — усмехнулся Ридок. — Запиши, пригодится.
— Наконец-то я вас нашла! — запыхавшийся голос Надин ворвался в их разговор, когда та плюхнулась на скамью рядом с Ридоком. Её фиолетовые волосы растрепались, выбившись из когда-то аккуратного пучка, а левая рука покоилась в нелепой белой лангетке, перехваченной бинтами. — Как я могла пропустить эту аудиторию целый год? Где она пряталась?
— Мы никогда раньше не были второкурсниками, — терпеливо повторила Вайолет, даже не оборачиваясь.
— А, точно. Логично. — Надин деловито извлекла из сумки письменные принадлежности, а саму сумку отправила в свободное падение на пол, под скамью. — Видимо, в прошлом году все наши классы располагались в другом крыле. Или на другом этаже. Или в другом измерении.
— Что с рукой? — Рианнон кивнула на лангетку, и её брови сошлись к переносице.
— Ерунда, — отмахнулась Монро, приподнимая загипсованное запястье так, словно демонстрировала боевой трофей. — Вчера вечером поскользнулась на лестнице. Представляете? Просто шла, и вдруг — бац! — и уже лечу в лазарет. — Она вздохнула с преувеличенной трагичностью. — Целители сказали, Нолон починит меня завтра утром, перед Парапетом. Он, бедный, совсем вымотался после Военных игр.
— Ему бы самому отдых нужен, — покачала головой Рианнон. — А не первогодков штопать.
— Нам бы отдых нужен, — мечтательно протянул Ридок, откидываясь на спинку и принимаясь выстукивать ручкой дробь по деревянному подлокотнику. — Нормальный отдых. Пять-шесть дней. За пределами этой каменной клетки.
— Нет уж, благодарю покорно, — перебила Вайолет, и в её голосе прозвучала такая непривычная резкость, что Ридок даже перестал стучать. — Я до сих пор не отошла от тех шести дней за пределами крепости.
Тишина упала на их отряд тяжёлым, плотным одеялом. Лицо Рианнон окаменело, превратившись в маску. Надин вдруг увлеклась разглядыванием собственных ногтей. Сойер, сидевший через ряд, замер с открытым ртом, так и не закончив фразу.
Эйлис почувствовала, как пальцы Ридока под столом нашли её ладонь. Сжали. Удержали.
— Добрый день, второкурсники!
Гулкий, зычный голос расколол напряжённую тишину, заставив десятки голов синхронно повернуться к центру амфитеатра. Высокий мужчина с аккуратной тёмной бородкой и кожей тёплого оливкового оттенка вышел на каменную платформу, его сапоги гулко стучали по плитам. На нём была форма всадника, но без знаков отличия какого-либо крыла — только скромный профессорский значок на груди.
— Я капитан... — он запнулся, поморщился, словно пробуя слово на вкус, — то есть профессор Грейди. Прошу прощения за замешательство. Сам ещё не привык, что меня снова окружили дети, средний возраст которых, — он обвёл взглядом ряды, — двадцать один год. Давненько я не бывал в квадранте. Давненько.
Он повернулся к пустому пространству у стены, где не было сидячих мест, и, не глядя, поманил пальцем тяжёлую деревянную кафедру. Та послушно дёрнулась, на мгновение зависла в воздухе, а затем с противным скрежетом понеслась по каменному полу, взвизгивая ножками. Профессор Грейди остановил её движение одним движением раскрытой ладони — и кафедра замерла, словно вкопанная. Он облокотился на её край, довольно кивая сам себе.
— Так-то лучше.
Он медленно, очень медленно, обвёл взглядом аудиторию. Ряд за рядом. Лицо за лицом.
— Поздравляю. Вы пережили первый год. — Пауза. — Здесь восемьдесят девять человек. — Ещё одна пауза. — По документам писцов, это самый малочисленный второй курс со времён Первых Шестерых.
Эйлис посмотрела на пустующие задние ряды Первого крыла. Когда-то, всего год назад, они тоже были новобранцами, заполнявшими эти скамьи до отказа. Теперь здесь зияли чёрные провалы пустых мест. Она вдруг отчётливо осознала, что почти половины её курса больше нет. Они погибли на Парапете. Их сожгли драконы во время Презентации. Они не прошли Молотьбу. Они пали на Военных играх. Они исчезли в Рессоне.
«Драконов становится меньше, — мысленно обратилась Эйлис к Фьерн. — Это из-за вейнителей? Эмпирей знает?»
«Да».
В этом единственном слове ей почудился вздох.
«Но Наварре нужно больше всадников. С каждым днём — больше. А их — меньше. Это же бессмыслица».
«В Эмпирее нет единства, Искра, — голос Фьерн звучал глухо. — Не все верят, что мы должны вмешиваться. Не все готовы платить цену. Люди — не единственные, кто хранит секреты ценой жизни».
— ...Второй год принесёт свои трудности. — Эйлис с усилием вынырнула из разговора, возвращая внимание к профессору Грейди. — В прошлом году вас научили ездить на драконах, которые вас выбрали. В этом году вы узнаете, что делать, если вы с них упадёте. Добро пожаловать на Курс выживания всадника. Сокращённо — КВВ.
— Что за херня? — вырвалось у Ридока прежде, чем он успел прикусить язык.
Эйлис, пряча улыбку, старательно вывела на чистом листе три крупные буквы: К.В.В.
— Понятия не имею, — честно прошептала она в ответ.
— Не знаете, что это такое? — Профессор Грейди уставился прямо на Ридока, и в его глазах плясали чертики. — Превосходно. Значит, наша тактика работает.
Он качнулся с пятки на носок, скрестил лодыжки и прислонился к кафедре с видом человека, который никуда не торопится.
— КВВ засекречен. И не просто так, поверьте. Мы очень ценим ваши искренние реакции, так что не стесняйтесь. Продолжайте в том же духе.
— Да кому нужны мои искренние реакции, — буркнул Ридок, вжимая голову в плечи.
Эйлис прикусила губу, но предательская улыбка всё равно пробилась наружу. Краем глаза она заметила, как Рианнон закатила глаза, а Вайолет прикрыла рот ладонью.
— Итак, по существу. — Грейди выдержал паузу, давая аудитории успокоиться. — В рамках КВВ вас научат выживать, если вы окажетесь разлучены со своим драконом на вражеской территории. Это основной курс второго года. Кульминацией являются две полные аттестации. Вы обязаны их пройти, чтобы продолжить обучение в Басгиате. Первая — через несколько недель. Вторая — примерно в середине года.
— Проклятье, — выдохнула Рианнон, и в её шёпоте слышалось то, что она редко позволяла себе показывать: неуверенность. — А что делают с теми, кто не проходит?
Все синхронно уставились на Сорренгейл.
— Понятия не имею, — тихо ответила та.
Кэролайн Эштон из Первого крыла поднялась с места, не дожидаясь разрешения. Её светлые волосы были стянуты в безупречный пучок, а на лице застыло выражение человека, привыкшего получать ответы немедленно.
— Профессор, — голос её звучал ровно, но в нём проскальзывали металлические нотки. — Что конкретно означает «примерно в середине года»? И «через несколько недель» — это через две? Четыре? Шесть?
Грейди взглянул на неё с лёгким, почти одобрительным прищуром.
— Точной даты вы не узнаете, — ответил он. Эштон фыркнула и опустилась обратно на скамью, всем своим видом демонстрируя, что она думает о такой постановке вопроса. — И не надейся, что я передумаю, сколько бы ты ни сверлила меня взглядом. Никто из профессоров не назовёт вам дату. Никто из писцов. Мы хотим, чтобы вы были удивлены. — Он сделал паузу. — Но мы также хотим, чтобы вы были готовы. В этой аудитории я научу вас ориентироваться на незнакомой местности, добывать воду и пищу, оказывать первую помощь. — Ещё одна пауза, длиннее, тяжелее. — И выдержать допрос, если попадёте в плен.
У Эйлис оборвалось сердце.
Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, как пальцы похолодели, как предательская дрожь пробежала по позвоночнику. Пытки. Он говорил о пытках. О том, как не сломаться под пытками.
Их отряд теперь носил в себе информацию, ради которой их могли пытать. Она вдруг отчётливо увидела Карра. Его холодные, оценивающие глаза. Его руки, убившие Джереми, потому что тот стал опасен. Его голос: «Один срыв — и ты будешь нейтрализована».
«Искра, — голос Фьерн ворвался в её сознание тёплой, спокойной волной. — Ты не одна. Ты никогда не была одна. Помнишь, чему я учила тебя в горах?»
Эйлис сделала вдох. Выдох. Ещё один.
— ...В любой момент вы можете предстать перед трибуналом, — продолжал Грейди, и его голос звучал буднично, почти скучающе, словно он обсуждал расписание обедов. — В порядке отчётности по предмету, разумеется. Вас могут забрать из любой точки квадранта. С тренировки. С обеда. Со сна.
— Они собираются нас похищать? — выдохнула Надин, и в её голосе впервые за всё утро прозвучал настоящий, неприкрытый страх. Она инстинктивно прижала перевязанную руку к груди.
— Похоже на то, — мрачно отозвался Сойер.
— Здесь всегда происходит какая-то хрень, — философски заметил Ридок, но его пальцы под столом сжали ладонь Эйлис так сильно, что хрустнули суставы.
— Мы с коллегами будем сопровождать вас во время этих испытаний, — голос Грейди стал тише, утратил игривые нотки. — Давать обратную связь, разбирать ошибки. К моменту полной аттестации вы будете готовы выдержать... — он запнулся, явно подбирая слова, — ...мясорубку, через которую мы вас пропустим.
Он обвёл взглядом притихшую аудиторию.
— Послушайте того, кто через это прошёл. Если вы не сломаетесь на допросе — вы справитесь. Всё остальное — просто техника.
Рианнон медленно, очень медленно подняла руку. Грейди кивнул.
— А если мы сломаемся? — голос Рианнон звучал ровно, но Эйлис, знавшая её больше года, слышала под этой ровностью сталь и лёд. Не страх — вызов.
С лица профессора Грейди исчезли последние следы благодушия. Он посмотрел на Рианнон долгим, тяжёлым взглядом — и Эйлис вдруг увидела за этим спокойным фасадом не преподавателя, а солдата. Того, кто видел, как ломаются люди. Того, кто знал цену этому вопросу.
— Не стоит, — просто ответил он.
В этом «не стоит» уместилось всё. Нет угрозы. Нет обещания наказания. Просто констатация факта, от которой кровь стынет в жилах.
Тишина повисла в аудитории плотная, осязаемая, как туман перед рассветом. Никто не шевелился.
«Не стоит, — повторила про себя Эйлис. — Не сломайся. Не упади. Не показывай слабость».
«Искра, — голос Фьерн прозвучал мягко. — Ты выдерживала шторма, перед которыми эта мясорубка — лишь мелкая рябь. Ты падала с неба и поднималась. Ты смотрела в лицо смерти и отворачивалась первой. Ты — моя. А я не выбираю слабых».
Эйлис медленно выдохнула. Разжала пальцы, вцепившиеся в край столешницы. Посмотрела на Рианнон — та уже взяла себя в руки, её лицо снова стало непроницаемым. На Вайолет — та что-то быстро писала в блокноте, вероятно, анализируя услышанное. На Надин — та с вызовом вздёрнула подбородок, пряча страх за маской бравады. На Сойера — тот нервно крутил в пальцах перо, ломая его. На Ридока — его взгляд встретился с её взглядом, и в нём читалось то же, что она чувствовала сама: мы справимся. Мы всегда справляемся.
— А теперь, — профессор Грейди хлопнул ладонью по кафедре, и напряжение лопнуло, как мыльный пузырь, — перейдём к навигации по звёздам. Да-да, не делайте такие лица, это пригодится, когда ваши магические компасы выйдут из строя на вражеской территории. Кто мне назовёт хотя бы три созвездия, видимые в зимнем небе над Наваррой?
Ридок поднял руку.
— Слушаю, — Грейди приподнял бровь.
— Большая Медведица, Малая Медведица и... — Ридок сделал паузу с самым невинным выражением лица, — ...вон та хреновина, что похожа на перевёрнутый ковш.
По аудитории прокатилась волна сдавленных смешков. Профессор Грейди вздохнул с выражением глубочайшей усталости человека, который уже сто раз слышал эту шутку и ещё сто раз услышит.
— Фамилия?
— Гамлин. Ридок Гамлин. Четвёртое крыло, Второй отряд.
— Запомнил, Гамлин. Останься после пары, обсудим твои познания в астрономии. Подробно.
— С нетерпением жду, профессор.
Эйлис уткнулась лицом в ладонь, скрывая улыбку.
Где-то далеко, за стенами цитадели, начинался День новобранца. Граждане стекались к воротам Басгиата, чтобы увидеть, как их дети — мальчишки и девчонки, вчерашние крестьяне и ремесленники — сделают первый шаг на Парапет. Кто-то из них пройдёт. Кто-то упадёт. Кто-то станет всадником. Кто-то — удобрением для скал у подножия моста.
А здесь, в тесной аудитории дальней башни, восемьдесят девять второкурсников учились выживать в мире, где враг уже не миф, а реальность, где драконы спорят о необходимости войны, а профессора спокойным голосом объясняют, как не сломаться под пытками.
— ...Тридцать семь звёзд в главном астеризме, если верить писцам, но я лично насчитывал всего тридцать пять, — Грейди уже увлечённо чертил на доске причудливую схему созвездия Охотника, окончательно похоронив тему допросов под грудой астрономических фактов. — Возможно, две из них погасли за последние столетия, а возможно, писцы просто...
Эйлис слушала вполуха. Её взгляд скользнул по рядам, остановился на профиле Мины, сидящей слева от неё. Роннин была неестественно неподвижна. Пальцы, сжимавшие перо, побелели в суставах.
— Мина? — тихо позвала Эйлис, касаясь её локтя.
Роннин вздрогнула.
Не просто дёрнулась — её всю передёрнуло, словно Эйлис прикоснулась не к рукаву формы, а к открытой ране. Она резко обернулась, и в её глазах плескалось что-то тёмное, глубокое, затравленное. Эйлис видела этот взгляд раньше — у себя самой в зеркале в те ночи, когда кошмары не отпускали до рассвета.
— Мина, — повторила Эйлис, понизив голос до шёпота. — Всё будет хорошо.
Это было глупо. Она знала, что это глупо. Слова, которые ничего не значат, пустые обещания, брошенные в пропасть. Но что ещё она могла сказать? «Тебя будут пытать, но ты не сломайся»? «Мы все умрём, но не сегодня»?
Мина покачала головой.
Медленно, едва заметно. Её губы сжались в тонкую белую линию, а взгляд ушёл куда-то в сторону, в пустоту между рядами, где профессор Грейди всё ещё чертил свои мёртвые звёзды на каменной доске.
— Мина, — Эйлис нахмурилась, чувствуя, как холодок тревоги заползает под рёбра. — Ты чего? Что случилось?
Секунда. Две. Три.
Роннин вдруг встрепенулась, словно очнувшись ото сна. Её плечи расправились, подбородок приподнялся, а на лице появилась улыбка.
— Всё хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, без единой дрожи. — Просто задумалась.
Она улыбнулась шире, и от этой улыбки у Эйлис похолодело внутри.
Потому что глаза Мины остались пустыми.
***
За окном догорал закат, окрашивая кроны сосен в густой, смолянистый багрянец. Где-то вдали, за холмами, ухал филин. Комната Мины тонула в сумерках; она не стала зажигать свет, позволяя теням заползать в углы, цепляться за стропила потолка, обволакивать каждую вещь липкой, тягучей мглой.
Она сидела за старым дубовым столом. Перед ней лежала тетрадь в потёртом кожаном переплёте — единственная вещь в этой комнате, которую она действительно собиралась взять с собой. Её личный дневник. Единственный свидетель, который никогда не перебивал, не осуждал, не смотрел на неё с тем выражением жалости и недоумения, к которому она так и не смогла привыкнуть за свою жизнь.
Она открыла последнюю страницу и уставилась на ровные строчки, выведенные сегодня утром:
«Завтра я уезжаю в Басгиат. В квадрант всадников. Туда, где драконы выбирают людей, а непригодных сжигают на месте. Туда, где выживает каждый третий. Туда, где меня никто не знает — ни как дочь, ни по имени, ни по всей этой бесконечной, выматывающей истории о том, какая я «не такая» и «что из меня вырастет».
Мне страшно. Не оттого, что я могу умереть. Мне страшно, что там, среди чужих людей и огромных зверей, я снова окажусь одна. И пойму, что дело вовсе не в этой деревне, не в матери, не в соседях. Что дело во мне самой. И от этого никуда не сбежать, даже на драконе».
Чернила на буквах уже высохли, но они всё ещё жгли глаза. Мина захлопнула тетрадь и уставилась на обложку, чувствуя, как внутри разрастается холодная, тяжёлая пустота. Завтра. Уже завтра.
В дверь постучали.
Три коротких удара — и пауза. Материнский почерк, который она научилась распознавать лет в пять. Тот самый стук, которым её звали к ужину, будили по утрам, вытаскивали из тёплой постели в промозглую осень. Стук, за которым всегда следовало что-то обязательное, неизбежное, не терпящее возражений.
— Я никуда не пойду! — крикнула Мина, даже не оборачиваясь. — Сказала же — занята!
Дверь всё равно открылась.
Мать стояла на пороге, подсвеченная тусклым светом масляной лампы из коридора. Её силуэт казался вырезанным из тёмной бумаги — острые плечи, прямая спина, руки, упёртые в бока. Она смотрела на Мину тем особенным взглядом, в котором смешались усталость, раздражение и что-то ещё — глубоко запрятанное, почти неразличимое.
— Хватит сидеть взаперти, — сказала мать, переступая порог. — Иди проветрись.
— Я уже выходила, — голос девушки звучал глухо, безжизненно. — К ручью ходила. К кузнице заглядывала. Даже с Линой поздоровалась у колодца.
— Стоять столбом посреди улицы — не прогулка, — отрезала мать.
Мина шагнула к двери, намереваясь закрыть её — спокойно, без истерик, просто поставить точку. Её пальцы уже коснулись края створки, но ладонь матери легла поверх, удерживая дверь на месте.
— Сходи к Эрике, — продолжила мать, не повышая голоса. — Говорят, у них музыканты из самой столицы. Посиди с людьми, развейся. — Пауза. — Только не тащись опять в антикварную лавку. В прошлый раз ты оттуда припёрла бог знает что.
Мина замерла. Её пальцы всё ещё лежали на двери, но теперь они не пытались её закрыть — они просто сжимали дерево, впиваясь ногтями в краску.
— Значит, мало просто выйти на улицу, — произнесла она медленно, чеканя каждое слово. — Надо ещё и соответствовать. Быть такой, как ты.
— Лучше, чем быть посмешищем, — ровно ответила мать.
Мина медленно, очень медленно повернулась. Её лицо было спокойным — слишком спокойным. Только желваки на скулах обозначились резче, да побелели костяшки пальцев.
— Значит, я посмешище, — сказала она почти шёпотом. — Твоя дочь — посмешище. И кто же меня такой воспитал?
Мать не отвела взгляд. Она вообще редко отводила взгляд — это Мина унаследовала от неё, умение смотреть прямо, не моргая, не отступая. Но сейчас в этом взгляде не было вызова. Было что-то другое. Что-то, от чего у Мины заныло под ложечкой.
— Мина, — голос матери вдруг потерял привычную жёсткость, — я за тебя волнуюсь. Ты завтра уезжаешь в Басгиат. Там каждый год гибнут десятки новобранцев. А ты сидишь в своей комнате, уткнувшись в тетрадки, и даже не хочешь провести последний вечер с людьми. — Она сглотнула. — Я не знаю, как до тебя достучаться.
Роннин молчала. Она смотрела на мать и видела — впервые, кажется, за всю свою жизнь — не надзирательницу, не строгую женщину, вечно недовольную её увлечениями, вечно поджавшую губы. Она видела женщину, которая боялась, что дочь уедет и не вернётся.
Боялась, что последние слова, сказанные ими друг другу, останутся этой грязью, этой колкостью, этой бесконечной войной.
— А может, — тихо сказала Мина, и её голос дрогнул, — ты волнуешься не за меня? Может, ты боишься, что без меня твоя жизнь станет совсем пустой? Потому и цепляешься? Потому и не даёшь мне дышать?
Она не кричала. Это было бы легче — крикнуть, сорваться, разбить что-нибудь, выпустить пар. Она говорила тихо, почти ласково, и в этой ласковости было больше яда, чем в любой брани.
Мать замерла. Её лицо дрогнуло — всего на мгновение, но Мина увидела. Увидела, как дрогнули губы, как опустились плечи, как погас взгляд.
— Мина...
— Всё. Хватит. — девушка взялась за дверь обеими руками. — Увидимся завтра. Если захочешь меня проводить.
И захлопнула створку перед самым носом матери.
Мина прислонилась лбом к холодной, гладкой поверхности двери и закрыла глаза. Дыхание вырывалось из груди рваными, болезненными толчками. В висках стучало. За дверью — ни звука. Мать стояла там, за несколько сантиметров от неё, разделённая только этим тонким слоем дерева, и молчала.
Минуты тянулись бесконечно долго. Одна. Две. Пять.
За дверью раздались шаги — медленные, тяжёлые, удаляющиеся. Скрипнула половица у лестницы. Ещё одна. Ещё.
Мина сползла по двери вниз, на холодный пол, и обхватила колени руками. Комнату окончательно поглотила темнота — закат догорел, а лампу она так и не зажгла. Где-то вдалеке, за окном, всё так же ухал филин. Где-то в доме скрипнула кровать под тяжестью тела, которое уже не найдёт покоя в эту ночь.
Она просидела так, наверное, час. А может, два. Может, всю ночь — она потеряла счёт времени. Перед глазами стояла тетрадь на столе — её дневник, её исповедь, её единственный друг. Завтра она уедет, и этот дом, и эта комната, и эта дверь, которую она только что захлопнула перед матерью, останутся в прошлом.
Она уедет в Басгиат. В квадрант всадников. Туда, где драконы выбирают людей — странных, сломанных, потерянных — и делают их сильными. Туда, где она сможет стать кем-то другим. Не дочерью. Не посмешищем. Не девочкой, которую жалеют и не понимают.
Просто Миной.
Всадницей.
— Прости, мам, — шепнула она в темноту. — Я не умею по-другому.
И никто ей не ответил.