Под знаком белого змея

Голос капитана Фитцгиббонса разрезал предрассветную мглу. Он выкрикивал имена:.

— Орен Сейферт.

Эйлис стояла по стойке «смирно», чувствуя, как морозный воздух обжигает лёгкие. Она не видела лица убитого нападавшего, но видела его последствия — тёмные, зловещие кольца синяков на горле Вайолет, которую та тщетно пыталась скрыть под высоким воротником. Сорренгейл слегка раскачивалась, перенося вес с ноги на ногу, чтобы заглушить ноющую боль в сломанных или ушибленных рёбрах. Но скрыть внимание окружающих было невозможно.

«Смерть одного, страдания другого — всё это фон для их маленьких драм, — мысленно прокомментировала Фьерн, её присутствие в сознании Эйлис было сегодня особенно плотным и бдительным. — Они видят лишь следствие — синяки. Не видят причины: древнюю, глупую связь драконов, которая теперь сплела в один клубок палача и жертву».

«Это безумие», — подумала Хейз. Пока она вчера ночью училась вызывать дрожь в камнях, Вайолет боролась за жизнь в собственной комнате. На неё напали. Из-за чего? Ксейдон спас ее из-за мистической, необъяснимой связи между Тэйрном и Сгаэль. Два дракона были парой. И эта связь, словно проклятый мост, теперь соединила двух врагов — Вайолет и Ксейдена — болезненным, невольным эмпатическим каналом. Он почувствовал её панику. Орен, один из нападавших, был мёртв.

Два других имени в скорбном списке принадлежали третьекурсникам, погибшим на границе Брайевика.

— В голове не укладывается, что на тебя напали прямо во сне, — шипела за завтраком Рианнон, её глаза горели злостью.

Вайолет лишь пожала плечами, стараясь жестом показать безразличие, которое не ощущала.

— Хуже того, кажется, я начинаю к такому привыкать.

Эйлис перестала слушать продолжение формальных речей капитана. Её внимание привлёк тот, кто двигался сквозь строй, беззвучно рассекая ряды секций Пламени и Хвоста. Риорсон.

Он подошёл к Даину, проигнорировав всё ещё говорящего Фитцгиббонса.

— Состав твоего отряда меняется, — заявил он без предисловий.

Даин насторожился.

— Командир крыла? Мы только что приняли четвёртых из расформированного третьего отряда.

— Именно поэтому, — холодно парировал Ксейден, его взгляд скользнул к строю второго отряда секции Хвоста. — Белден, идёт перераспределение.

Командир того отряда лишь кивнул:

— Так точно.

— Аэтос, Воэн Пенли переходит из-под твоего командования. Ты примете Лиама Майри из секции Хвоста.

Даин, собравшийся что-то возразить, закрыл рот и кивнул. Приказ был ясен. Они все наблюдали, как два первогодка, словно пешки, менялись местами. Пенли, присоединившийся к ним после Молотьбы, уходил без особых прощаний. Лишь пара его приятелей что-то невнятно пробормотала.

Лиам Майри шагнул вперёд. Эйлис сразу поняла логику Ксейдена. Парень был огромен, почти с Сойера, с атлетическим сложением, светловолосый, с уверенным взглядом. И главное — широкая, сложная метка восстания, уходившая у него с запястья под рукав формы.

— Мне не нужен телохранитель, — рявкнула Вайолет, обращаясь прямо к Ксейдену.

Тот сделал вид, что не слышит её, продолжая смотреть на Даина.

— По статистике, Лиам — сильнейший первокурсник квадранта. Лучшее время на Полосе, ни одного проигранного вызова, связан с красным кинжалохвостом исключительной силы. Его заберёт любой командир, и он теперь твой, Аэтос. Поблагодаришь, когда выиграете Битву отрядов весной.

Лиам бесшумно встал в их строй на место Пенли.

— Мне. Не. Нужен. Телохранитель, — повторила Вайолет, уже громче, отчеканивая каждое слово.

Воцарившаяся тишина была настолько гулкой, что слышно было, как у кого-то позади перехватило дыхание. Бросить вызов командиру крыла так открыто...

Имоджен, стоявшая неподалёку, тихо фыркнула.

— Ну, удачи с таким подходом, малышка.

Ксейден прошёл мимо Даина и остановился прямо перед Вайолет. Не просто остановился — навис. Он был выше, и его тень полностью накрыла её.

— Это ты так думаешь, — его голос был низким, опасным шёпотом, предназначенным только для неё. — Но нужен. Как мы оба убедились прошлой ночью. Я не могу быть твоей тенью везде. Лиам — может. Он будет на каждом занятии, на каждом спарринге, в столовой, в библиотеке — да, я даже это предусмотрел. И тебе придётся к этому привыкнуть, Сорренгейл.

— Ты перегибаешь палку, — выдохнула она, но в её глазах читалась уже не только злость, а и усталость.

— Ты даже не представляешь, как далеко я могу её перегнуть, — холодно предупредил он. — Угроза тебе — теперь прямая угроза и мне. А у меня, как мы выяснили, есть дела поважнее, чем спать у тебя на полу, выполняя роль сторожевого пса.

Вайолет бросило в жар, щёки пылали.

— Он не будет спать в моей комнате.

— Ну конечно нет, — на его губах появилась та самая, едва уловимая и от того ещё более злая усмешка. Сердце Эйлис неприятно ёкнуло. — Я перевёл его в соседнюю комнату. Всё-таки нельзя же слишком перегибать, верно?

Он развернулся на каблуках и ушёл на своё место в голове строя.

— Чтоб их драконам... — прошипел сквозь зубы Даин, уставившись в пустоту перед собой, его скулы ходили ходуном.

Тем временем на подиум поднялся сам комендант Панчек. Его появление здесь, на утреннем построении, было плохим знаком. Он что-то неспешно разглядывал в Кодексе, и это зрелище леденило душу.

— Что он задумал? — прошептала Рианнон.

— Не знаю, — так же тихо отозвался Сойер.

— Что-то серьёзное, раз он листает Устав, — заключила Маттиас.

— Тишина! — рявкнул Даин, резко обернувшись.

В этот момент комендант Панчек начал говорить.

Пока комендант вещал о предстоящих изменениях в расписании тренировок и ужесточении дисциплины в свете «недавних инцидентов», Эйлис изучала Лиама Майри украдкой. Он стоял безупречно прямо, его лицо было каменной маской. Ни тени сомнения, ни искры любопытства. Идеальный солдат.

Внезапно её собственные мышцы слабо дрогнули — не от холода, а от внутреннего эха. Отголосок ночного урока. Та самая странная вибрация в костях, что прошла по её рукам после контакта с камнем. Она непроизвольно сжала и разжала кулаки, чувствуя призрачное воспоминание той дрожи.

«Твоё тело помнит, — тут же отозвалась Фьерн. — Это хорошо. Это значит, что канал открыт. Но не искушай судьбу здесь, среди них. Сейчас не время и не место».

«Я и не собиралась,» — мысленно парировала она, но часть её жаждала снова почувствовать эту связь с чем-то глубинным, пугающим и своим.

«Я и не собиралась», — мысленно парировала она, но глубоко внутри, в том месте, где таились страх и ярость, что-то жадно потянулось к воспоминанию о ночном уроке. К этой дрожи, что была одновременно и ужасна, и своя. Ощущение было похоже на зуд в заживающей ране — мучительный, но доказывающий, что ты жив.

«Твоё желание кричит громче твоих мыслей, Искра, — холодно отсекла Фурия. — И оно привлекает внимание. Не сейчас. Не здесь».

— Как комендант цитадели, обязан довести до сведения: мне представлены доказательства нарушения Кодекса, — голос Панчека, обычно глухой и невыразительный, прозвучал металлически чётко, разносясь по замершему двору. — Как вам известно, мы не терпим пренебрежения священными законами. И вопрос этот будет решён здесь и сейчас. Прошу обвинителя выйти вперёд.

Лёд сковал живот Эйлис. Неужели? Мысль ударила, как молотом. Они узнали. Про ночь. Про побег. Про ее силы... Она почувствовала, как по спине пробегают мурашки, а ладони становятся влажными внутри перчаток. Фьерн в её сознании замерла, превратившись в сгусток настороженного, хищного внимания.

— Кто-то влип, — прошептала Рианнон, пригнув голову. — Держу пари, это Ридока наконец поймали в постели с той девчонкой из Третьего крыла... как её... Вайрен?

— Разве это против Кодекса? — тут же, с наигранной невинностью, пробормотал сзади сам Ридок.

Ридок. Мысль пронеслась, странная и неуместная. С кем? Где? И тут же за ней хлынула волна жгучего, нелепого стыда. Какая разница? Он имеет право. Но внутри что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Ей двадцать один. А её «опыт» ограничивался парой неловких танцев на деревенских праздниках да смутными фантазиями, которые она всегда гнала прочь как ненужную роскошь. На что она надеялась? Что он... что они...

«Патология, — в её сознании прозвучал ледяной, язвительный голос Фьерн, полный отвращения. — Ты стоишь на пороге возможной разоблачения и суда, а твой разум копошится в грязи примитивных человеческих инстинктов. Этот шут с его гормональными всплесками тебя отвлекает. Он слабость. Избавься от неё».

«Заткнись! — мысленно крикнула Эйлис, и её собственная ярость, направленная и на Фурию, и на себя, вспыхнула неожиданно ярко. — Это не твоё дело!»

«Всё, что угрожает моей инвестиции — моё дело, — парировала дракониха, и её «голос» стал шипящим, как раскалённый металл в воде. — Он — помеха. Слабость. И ты позволяешь ей расти. Прекрати это. Сейчас».

Эйлис почувствовала, как по телу, от макушки до пяток, пробежала волна странной, неприятной вибрации. Не та, желанная, из ночи, а другая — нервная, рваная, исходящая от её собственного напряжения, усиленного яростью Фьерн. Она увидела, как мелкие камушки у её ног на утоптанной земле задрожали, подпрыгнули и откатились в сторону.

«Контролируй! Дыши. Останови это. Ситуация и без того на грани».

Эйлис судорожно вдохнула, сжав кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони. Она сосредоточилась на этом физическом ощущении боли, чтобы заглушить внутреннюю бурю. Дрожь в камнях утихла.

— Я скучаю по хорошему сексу, — вдруг произнесла Вайолет, пряча улыбку в воротник куртки, пока неизвестная фигура пробиралась сквозь строй к подиуму. — А кроме того, Ридок, ты, вроде как, занят.

Она бросила на него взгляд, полный уставшей иронии.

— У нас свободные отношения, — парировал Гамлин, пожимая плечами, но его обычная беспечность звучала фальшиво. — Прямо как у Мины и... как её...

— Тара, — без эмоций подсказала Мина, не отрывая глаз от происходящего на помосте. — К тому же, Ридок, заткнись, — резко сказала Роннин, кивнув в сторону Эйлис, которая стояла, напряжённая и бледная, явно слыша каждое слово.

— Вы можете, чёрт возьми, заткнуться?! — гаркнул Даин своим самым громким офицерским баритоном, даже не оборачиваясь.

Наступила мгновенная тишина. И в этой тишине чётко прозвучали шаги по каменным ступеням подиума.

На них поднимался Ксейден.

Желудок Эйлис сжался в ледяной узел. Она судорожно вдохнула, и воздух обжёг лёгкие.

— Это из-за меня, — тихо, как признание, выдохнула Вайолет.

— Сегодня ранним утром, — начал он, — на всадника моего крыла было совершено жестокое и подлое нападение с целью убийства. Нападение осуществлено группой лиц, в основном бездраконных кадетов.

По строю прокатился гул — приглушённое аханье и шепот.

— Как всем нам известно, подобное деяние является нарушением Третьей статьи Второго раздела Кодекса драконьих всадников и, помимо бесчестья, является преступлением, караемым смертной казнью. — Пальцы Ксейдена, в чёрных перчатках, сжали край трибуны так, что дерево слегка затрещало. — Извещённый через связь с драконом, я предотвратил покушение вместе с двумя другими всадниками Четвёртого крыла. — Он слегка опустил подбородок, указывая в их сторону. Гаррик и Боди, будто по невидимой команде, шагнули из строя и поднялись на помост, встав навытяжку позади него, как мрачные статуи. — Речь шла о жизни и смерти. Я лично привёл приговор в исполнение над шестью нападавшими, что засвидетельствовали командир секции Пламени Гаррик Тэвис и старший офицер секции Хвоста Боди Дурран.

— И оба — меченые. Как удобно, — язвительно бросила кто-то из задних рядов, девушка по имени Надин, одна из новеньких в их отряде.

— Но организатор нападения, — продолжил Ксейден, повысив голос и заглушив любой шёпот, — всадник, сбежавший с места преступления до моего прибытия, остаётся на свободе. Всадник, который знает расположение комнат первогодков. Этот всадник должен предстать перед правосудием. Немедленно.

Проклятье, — мелькнуло в голове Эйлис. Сейчас произойдёт что-то ужасное.

— Я вызываю тебя ответить за преступление против кадета Вайолет Сорренгейл, — взгляд Ксейдена, холодный и неумолимый, переместился в центр строя Первого крыла. — Командир крыла. Эмбер Мэвис.

Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной и оглушительной. А затем её разорвал нарастающий гул изумления, неверия, злорадства. Весь квадрант ахнул.

— Какого чёрта... — глухо зарычал Даин, его кулаки сжались.

— А она-то тоже «тир», Надин, — бросил через плечо Ридок, и в его голосе звучала жёсткая усмешка. — Или твоё презрение распространяется только на меченых?

Семья Эмбер Мэвис была образцом лояльности трону. Никто не казнил её родителей, никто не выжигал на её коже метку восстания. Её честь была безупречна.

— Эмбер не могла, — покачал головой Даин, его лицо выражало полное отвержение этой идеи. — Командир крыла не может опуститься до такого. — Он развернулся ко Вайолет всем корпусом. — Выйди и скажи, что он лжёт, Ви. Скажи сейчас же.

— Но он не лжёт, — тихо, но чётко ответила Вайолет, глядя прямо перед собой, на Ксейдена.

— Это невозможно, — прошептал Даин, и на его скулах выступили красные пятна. — Командиры крыльев... они вне упрёка...

— Тогда почему ты так легко называешь нашего командира крыла лжецом? — парировала Вайолет. Она заставляла его сказать то, что он так старался не думать.

Из строя Первого крыла вышла Эмбер Мэвис. Её рыжие волосы, собранные в тугой узел, казалось, светились в утреннем свете. Она шла с высоко поднятой головой.

— Я невиновна в этом преступлении! — её голос, чистый и уверенный, прозвучал над площадью.

— Вот видишь? — Даин снова повернулся к Вайолет, его глаза умоляли. — Положи этому конец. Немедленно.

— Она была в моей комнате, — просто сказала Вайолет. — Среди них. Её крики не убедили бы. Ничто бы не убедило.

— Не может быть, — он вскинул руки, будто хотел схватить её за плечи, но остановился. — Тогда докажи. Покажи.

Вайолет отшатнулась, её глаза расширились. Его печать? Мелькнула мысль. Он может видеть воспоминания?

— Покажи мне свою память, — приказал Даин, и в его тоне не было просьбы.

Вайолет резко вскинула подбородок.

— Устав запрещает насильственное проникновение в сознание без согласия совета командиров или крайней необходимости, — выпалила Эйлис. — Тронешь ее — и будешь жалеть об этом до конца своих дней.

Его лицо исказилось от шока и боли, будто она ударила его.

«Странная иерархия, — мысленно прошептала Фьерн, наблюдая за этой сценой. — Он верит в систему больше, чем в очевидность перед своими глазами. Слепая вера — удобный инструмент для тех, кто у руля».

— Командиры крыльев! — Голос Ксейдена, как бич, рассекал нарастающий хаос. — Нам требуется кворум. Немедленно.

Нира, командир Первого крыла, и Септон Изар, командир Второго, после короткой паузы поднялись на платформу. Они прошли мимо Эмбер, всё ещё стоящей в центре пустого пространства, как подсудимой на эшафоте, даже не взглянув на неё.

И в этот момент воздух наполнился новым звуком — не голосами, а глубоким, нарастающим гулом, исходящим откуда-то сверху, со стороны гор. Эйлис инстинктивно подняла голову.

Из-за острых пиков Басгиатского хребта, разрезая облака, вынырнули шесть драконьих силуэтов. И впереди всех, поглощающий свет, чёрный и громадный, летел Тэйрн.

Они преодолели расстояние до цитадели за несколько мощных взмахов крыльев и зависли над площадью, подобно древним божествам, явившимся на суд. Ветер от их крыльев, тяжёлый и горячий, обрушился вниз, заставляя кадетов пошатнуться, пригнуться, закрыть лица. Один за другим драконы опускались на специальные каменные площадки по периметру двора — кроме Тэйрна. Чёрный дракон, не снижая скорости, с грохотом, от которого задрожала земля, приземлился прямо в центре площади, в нескольких ярдах от помоста, оттесняя людей и заслоняя собой всё. Его огромная, покрытая блестящей чешуей голова повернулась, и глаза, горящие алым углем, уставились прямо на Эмбер Мэвис.

Каждый мускул чёрного дракона был напряжён, как тетива гигантского лука. Его когти, впившиеся в древний камень площади, крошили его с тихим, зловещим скрежетом.

Справа от помоста, отбросив длинную холодную тень, уселась Сгаэль. Синяя кинжалохвостка была воплощением безмолвной, древней угрозы, такой же неумолимой, как в тот первый день на Парапете. За ней, словно эхо её мощи, замерли красный жалохвост Ниры и бурый кинжалохвост Септона Изара. Фланги этого немого судилища занимали зелёный дубинохвост коменданта Панчека и, по иронии судьбы, собственная рыжая кинжалохвостка Эмбер — Клэй, беспокойно переминавшаяся с лапы на лапу.

— Ну, поехали, — глухо процедил Сойер, выдвигаясь из строя и вставая рядом с Вайолет, как живой щит.

Эйлис почувствовала лёгкое касание сзади — Ридок придвинулся, его плечо почти коснулось её спины.

— Ты можешь остановить это, Вайолет. Должна, — голос Даина был сдавленным, полным настоящей, животной мольбы. Он смотрел не на драконов, а на подругу детства. — Я не знаю, что ты увидела вчера... но это не могла быть она. Эмбер... она живёт по этим правилам. Она не станет их ломать.

— Ты просто мстишь моей семье! — крикнула Эмбер, её голос, прежде твёрдый, теперь звенел истеричной нотой. Она тыкала пальцем в Ксейдена. — За то, что мы не встали на сторону твоего отца-мятежника! Это месть!

Риарсон даже не дрогнул. Он медленно повернул голову к другим командирам, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

И тут в сознание Эйлис, словно острые осколки, вонзились чужие воспоминания. Не её собственные. Картинки, звуки, ощущения — запах пыли в коридоре, ярость, приглушённые шаги. Это был поток от Фьерн.

«Чёрный дракон делится увиденным, — пояснила Фурия. — Тэйрн видел глаза нападавших через связь со своей всадницей. Он передаёт образы всем драконам».

Тэйрн фыркнул, выпустив клубы пара в холодный воздух. И все драконы на площади, кроме Сгаэль, разом напряглись. Даже Клэй, рыжая драконица Эмбер, отпрянула, издав короткий, испуганный звук. Их всадники, улавливая через связь внезапную волну знания или осуждения, замерли. Даин побледнел.

— Ах ты жалкая тварь, — вырвалось у Рианнон сквозь стиснутые зубы.

— Теперь веришь? — бросила Вайолет Даину. — Ты мой друг, Даин. Лучший. Я не сказала тебе... потому что боялась именно этой слепоты.

Он отшатнулся. В его глазах рушился целый мир — мир чести, правил и непоколебимой веры в систему.

— Командиры крыльев достигли кворума и единогласного решения, — раздался голос Ксейдена. Нира и Септон стояли по бокам от него. Панчек остался в тени. — Мы признаём тебя виновной, Эмбер Мэвис, в организации покушения на жизнь всадника и в нарушении Кодекса.

— Нет! — её крик был поломанным, диким. — Это не преступление! Очистить квадрант от слабейшего звена — это долг! Я защищала крылья! — Она металась взглядом по строям, ища хотя бы каплю поддержки, тень сомнения. Но везде встречала лишь отведённые глаза, сжатые губы, холод. Её собственный дракон беспомощно уткнулась мордой в камень, избегая её взгляда.

— В соответствии с законом, приговор будет приведён в исполнение огнём, — провозгласила Нира. Её голос не дрогнул.

— Нет! Клэй! — завопила Эмбер, обращаясь к своему дракону в последней, безумной надежде.

Рыжая кинжалохвостка вздрогнула. На мгновение в её глазах вспыхнула древняя, звериная ярость — инстинкт защиты своей всадницы. Она рявкнула, огрызаясь на громадного Тэйрна, и подняла когтистую лапу.

Чёрный дракон просто развернул к ней свою тяжёлую голову. Он издал низкий, гортанный звук, похожий на подземный гул. Земля под ногами дрогнула. Затем Тэйрн лишь щёлкнул челюстями — чёткий, предупредительный звук, подобный лязгу стальных капканов.

И ярость Клэй рассыпалась в прах. Она отпрянула, жалобно взвизгнув, и вцепилась когтями в крепостную стену, прижав уши и опустив голову в знак абсолютной, унизительной покорности. Зрелище было невыносимым — не из-за Эмбер, а из-за этого внезапного, полного предательства связи, разрывавшего самое сердце драконьей природы.

«Это обязательно?» — мысленно, почти бессознательно, спросила Эйлис, чувствуя, как в горле встаёт ком. В её голове всплыл образ брата — не мёртвого, а живого, каким он был за мгновение до падения. И над ним — синий силуэт Сгаэль.

«Таков их закон, Искра, — ответила Фьерн. — Дракон, допустивший такое предательство со стороны своей всадницы, тоже несёт ответственность. Но его смерть бесполезна. Его страдание — достаточное наказание и предупреждение для других. Людской закон глуп, но драконья справедливость... она видит связь».

— Пожалуйста, не надо, — вдруг, громко и чётко, сказала Вайолет. Она забыла о строе, о правилах, смотря на Клэй. — Накажите её, но... не это.

Она повернулась к помосту, к Ксейдену, её голос дрожал.

— Дайте ей шанс. Ссылку. Что угодно. Пожалуйста.

Ксейден встретил её взгляд. В его глазах, таких же ледяных, как у его дракона, не промелькнуло ничего. Ни гнева, ни удовлетворения, ни сомнения. Была лишь непроницаемая, абсолютная твёрдость.

— Клэй... — всхлипнула Эмбер, и этот шёпот отчаяния, полный разрывающейся связи, был слышен в мёртвой тишине двора.

Строй словно раскололся невидимым клинком. Тэйрн двинулся. Медленно, неотвратимо, он наклонил свою исполинскую голову, миновав подиум. Его пасть раскрылась.

Воздух над его языком задрожал и спёкся. Затем хлынул поток пламени — не яростный и дикий, а сфокусированный, раскалённо-белый, похожий на луч солнечного света, пропущенный через линзу. Он был так горяч, что Эйлис, стоящая в десятках футов, почувствовала резкий прилив тепла на лице, а воздух запахло озоновой гарью.

Всё кончилось в мгновение. Не было долгой агонии. Огненный луч коснулся Эмбер — и её фигура на миг стала силуэтом из чистого света, а затем рассыпалась в пепел, унесённый внезапным вихрем от крыльев Тэйрна.

Тишина, последовавшая за этим, была краткой.

Её разорвал вопль. Нечеловеческий, полный такой вселенской, безутешной скорби, что у Эйлис перехватило дыхание. Это выла Клэй. Драконица, только что предавшая свою всадницу под страхом смерти, теперь раздирала каменную стену когтями, закинув голову к небу. Её рёв был настолько громок и пронзителен, что где-то в академическом крыле с треском разбилось окно. Кадеты вокруг зажимали уши, корчась от физической боли, которую причинял этот звук. В нём была не только потеря. В нём было осознание соучастия, предательства и вечного, незаживающего разрыва самой святой из связей.

Пепел, тёплый и едкий, коснулся щеки Хейз. Перед глазами стояли два образа: рассыпающаяся в огне Эмбер и падающее тело её брата. И над обоими — драконы. Тэйрн, исполнитель закона. И Сгаэль, убийца из её прошлого, сидевшая сейчас рядом с Ксейденом.

«Возмездие, — прошелестела Фурия. — Вот каким оно бывает в их упорядоченном мире. Чистое, быстрое, ужасное. И бесполезное для мёртвых. Ты видела, что происходит, когда закон требует крови. А теперь подумай, Искра, о своём собственном возмездии. О синем драконе на том помосте. О том, что её всадник только что беспристрастно потребовал и получил чужую смерть по закону. Как ты потребуешь свою? И по какому закону?»

Эйлис не ответила. Она смотрела на Ксейдена, который спускался с помоста, не оглядываясь на дымящееся пятно на камнях и на обезумевшую от горя Клэй. В его позе не было триумфа. Была лишь усталая, тяжёлая решимость. И в этот момент ненависть Эйлис к нему, ясная и остроконечная, столкнулась с чем-то новым — с леденящим пониманием. Он был продуктом этой системы. Её палачом и её стражем. И чтобы добраться до Сгаэль, чтобы свершить своё возмездие, ей придётся либо сломать эту систему, либо научиться использовать её законы. А глядя на пепел Эмбер и слушая раздирающий душу рёв Клэй, она понимала — оба пути вели через кровь и бездну.

Рядом Ридок тяжело дышал, его лицо было серым. Мина молча смотрела на стену, которую рвала когтями рыжая драконица, а Сойер бледно глядел под ноги.

Урок был окончен. Самый жестокий из всех. И Эйлис знала, что он отпечатается в её памяти навсегда, рядом с другим уроком — тем, что преподнесла ей Сгаэль много лет назад. Разница была лишь в том, что тогда не было закона. А теперь был. И от этого не становилось легче.

***

Дверь её комнаты закрылась с глухим щелчком, отсекая гулкий эхо площади, приглушённые рыдания и леденящий душу рёв дракона. Тишина в каменной клетушке была оглушительной. Эйлис прислонилась спиной к холодной древесине, словно это единственное, что удерживало её на ногах. В ушах всё ещё стоял тот сфокусированный гул пламени Тэйрна и последовавший за ним вопль абсолютной потери.

Она двигалась на автомате. Пальцы, холодные и негнущиеся, с трудом расстегнули пряжки тяжёлой кожаной куртки. Бросила её на пол. Потом — рубашку, шнуровку на брюках. Одежда падала бесформенными грудами. Ей нужно было сбросить с себя этот день, эту смерть, этот запах.

Оставаясь лишь в лёгком нижнем белье, она зашла в душ, подошла к маленькому, тусклому зеркалу, вмонтированному в стену над умывальником. И замерла.

Отражение было чужим. Бледное, осунувшееся лицо, под глазами — тёмные, как синяки, тени. Волосы прилипли к вискам. Но это была не её главная черта.

Её взгляд упал ниже, на руку, плечо и ключицу. Там, где кожа должна была быть ровной, начиналось наслоение ее горя. У самого запястья, тонкими, словно прожилками серебряной руды, начинался сложный узор — Печать, данная Дневной Фурией. Она тянулась вверх по предплечью, охватывала локоть, расходилась веером по плечу и, добравшись до ключицы, переплеталась со старым шрамом.

Этот шрам был иным. Старым, бледно-серебристым, причудливой формы, похожим на замёрзший молниеносный разряд. Его оставила Сгаэль. Много лет назад. В тот день, когда погиб Брендон. Ожог от шквального потока пламени, едва задевшего её, ребёнка, но навсегда врезавший в память и плоть картину падения брата.

Теперь Печать нового дракона оплетала шрам от старого, как дерево оплетает камень, — живое, сияющее переплетение вокруг мёртвого, холодного напоминания. Две отметины. Два дракона. Две трагедии, сплетённые в одну судьбу на её коже.

Она была огромной. Сложный, сияющий изнутри тусклым серебристым светом узор, похожий на морозные кристаллы или схему, покрывал её плечо, часть груди и лопатки, спускаясь по позвоночнику. Он не был просто татуировкой. Он был живым. При слабом свете комнаты казалось, что линии слегка пульсируют, синхронно с её собственным сердцебиением. Знак союза с Дневной Фурией. Знак избранности. И клеймо изгоя.

«Ты смотришь на него, как на чужеродное пятно, — прозвучал в её голове знакомый голос, лишённый сейчас даже намёка на насмешку. — Но это часть тебя теперь. Так же, как и та сила, что дрожала в твоих руках».

«Это часть нас, — поправила девушка, не отрывая взгляда от сияющих линий. Её пальцы потянулись к шраму-ожогу, коснулись его. Кожа там была гладкой и холодной, как мрамор. — Он начался отсюда. В тот день, когда она... когда Сгаэль убила Брендона».

Перед её внутренним взором снова, ярко и неумолимо, возник образ: синяя молния в небе, отчаянный крик брата, звук удара о скалы внизу.

«Связи, Искра, — тихо сказала Фурия. — Одни рвутся, порождая смерть. Другие возникают из пепла, порождая... это».

Мысленный жест охватил и шрам, и печать.

— Ксейден сегодня требовал возмездия по закону, — прошептала Эйлис вслух, глядя в свои собственные усталые глаза в зеркале. — Он встал там и потребовал смерти по всем правилам. И получил её.

Она сжала кулаки, и узор на её плече будто ярче вспыхнул на миг.

— А я? Что мне требовать? У него есть закон, судьи, драконы-палачи. У меня есть только ты. И эта... эта дрожь в костях.

«У тебя есть нечто большее. У тебя есть правда. И ярость, которая не ищет законного разрешения. Она ищет выхода. Как сегодня на площади. Камни у твоих ног дрожали, Искра. От твоей боли. От твоего гнева».

«Я не контролировала это!» — мысленно выкрикнула Эйлис, отшатываясь от зеркала. Страх перед тем, что она могла натворить там, среди толпы, нахлынул с новой силой. — Я могла... я не знаю, что могла сделать!»

«Потому что ты сопротивляешься! — голос Фурии впервые зазвучал с оттенком нетерпения, даже раздражения. — Ты цепляешься за свой старый, хрупкий человеческий облик. За свои человеческие страхи. Перестань. Прими то, чем становишься. Сила — это не порок. Неконтролируемая сила — да. А твоя сейчас подобна дикому зверю на короткой цепи. Ты дёргаешь его, когда боишься, вместо того чтобы научиться вести».

«Не учи меня! — злость, копившаяся весь день — от страха за Вайолет, от ужаса казни, от собственного бессилия — вырвалась наружу. — Ты всегда где-то там, в моей голове, холодная, всезнающая! Ты говоришь о связях, о силе, о законе! А что ты знаешь о том, чтобы смотреть, как брата сбрасывают с обрыва? Что ты знаешь о том, чтобы каждый день видеть сына убийцы и знать, что он вертит тобой, как пешкой?»

Она мысленно толкнула. Не физически. Это было движение её воли, её отчаяния и гнева, направленное на то навязчивое, вечное присутствие в глубине сознания. Это было не как в горах, не призыв резонанса. Это было чистое, первобытное «Уйди!».

В её разуме внезапно, будто хлопнула тяжёлая, глухая дверь. Давление, постоянный фон присутствия Фьерн — исчезло. Воцарилась непривычная, пугающе пустая тишина. Собственных мыслей, собственного дыхания. Ничего больше.

Эйлис ахнула, схватившись за край умывальника. Голову пронзила острая, мигренозная боль, но это было ничто по сравнению с ощущением внезапной, абсолютной изоляции. Она осталась одна в тишине своей черепной коробки. Это было так же страшно, как внезапная глухота и слепота.

«Фьерн?» — мысленно позвала она, и её внутренний голос прозвучал жалко и одиноко в этой новой пустоте.

Никакого ответа. Только эхо её собственного страха.

Паника, холодная и липкая, поползла по животу. Что она наделала? Разорвала ли она их связь? Оскорбила ли дракона до такой степени, что та её бросила? Мысль о том, чтобы остаться одной в этих стенах, без этого колючего, опасного, но своего внутреннего компаса, была невыносимой.

«Фьерн!» — она позвала уже вслух, в тишину комнаты, и её голос дрожал. — «Прости. Я не... я не хотела. Вернись. Пожалуйста».

Она закрыла глаза, пытаясь снова ощутить ту связь, представить её как нить, как канал. Она сосредоточилась на серебристом узоре на своей коже, на его холодном сиянии, которое она могла чувствовать даже с закрытыми глазами.

Прошла минута. Две. Отчаяние начало сковывать её ледяными пальцами.

И тогда — сначала как слабый, далёкий звук, похожий на ветер в высоких горных расселинах. Потом — как лёгкое давление изнутри, знакомое и неоспоримое.

«...Интересно, — прозвучал голос, тихий и задумчивый, будто доносящийся издалека. — Ты научилась ставить барьер. Грубо, примитивно, на чистой эмоции... но научилась. Быстрее, чем я ожидала».

Облегчение, нахлынувшее на Хейз, было таким сильным, что у неё подкосились ноги. Она опустилась на край унитаза, уткнув лицо в ладони.

«Я... я не знала, что сделаю это. Я просто... я так разозлилась. Мне было страшно».

«Страх и ярость — мощные катализаторы, — Фурия звучала ближе, почти как обычно, но в её тоне не было прежней снисходительности, только оценка. — Ты отгородилась. Это первый, самый важный шаг к контролю. Чтобы не тонуть в океане чужих мыслей, как тот несчастный мальчик. Чтобы защитить своё сознание. И чтобы... выбирать, когда впускать меня».

Эйлис подняла голову, смотря в пустой угол комнаты, где, как ей казалось, сгущалась тень присутствия дракона.

«Я не хочу, чтобы ты уходила. Я не хочу быть одна».

Наступила пауза. Когда Фьерн заговорила снова, её голос приобрёл странный, почти неуловимый оттенок.

«Я не уйду, Искра. Наш договор прочнее твоего гнева. Но теперь у тебя есть выбор. Ты можешь впустить меня. Или оставить за стеной. Это твоя власть. И твоя ответственность».

Эйлис глубоко вдохнула. Она посмотрела на своё отражение в зеркале — на бледное лицо, на сияющую печать. Она чувствовала Фьерн где-то на периферии, за той новой, хрупкой стеной, которую сама же и возвела.

«Я... я впускаю», — тихо сказала она. И мысленно представила, как та дверь в её сознании приоткрывается.

Присутствие хлынуло обратно — знакомое, массивное, холодное.

«Хорошо», — просто сказала Фьерн. И больше не добавила ни слова насчёт её вспышки.

Эйлис выдохнула. Она снова посмотрела на свою печать. Теперь она видела в ней не только клеймо и напоминание о силе, но и символ этой новой, сложной границы. Она могла оттолкнуть дракона. Она могла оградиться. Это открытие было пугающим и вместе с тем давало крошечное, хрупкое чувство контроля. В мире, где законы писали такие люди, как Панчек, а смерть приходила по приказу, это было всё, что у неё было. Её стена. Её выбор. И её дракон, ждущий по ту сторону.

***

Вечер после казни повис над цитаделью тяжёлым, немым саваном. Тишина в каменных коридорах была гробовой, нарушаемая лишь редкими приглушёнными шагами. Эйлис, чувствуя, как стены сжимаются, с радостью откликнулась на шепот Мины, проскользнувшей к её двери:

— Эй, у меня есть идея получше, чем сидеть и слушать, как Рыжая воет у стен.

Идеей оказалась комната Мины. Она была такой же крошечной, как и у Эйлис, но Мина успела навести в ней свой порядок. На столе горела толстая свеча, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на каменные стены, застеленные вышитыми лоскутками ткани, добытыми неизвестно откуда. А на полу, застеленном спасённым из барака одеялом, красовался главный трофей вечера — глиняный кувшин.

— Выпросила у Сойера, — с триумфальным шепотом сообщила рыжеволосая, ставя на одеяло две простые кружки. — Говорит, из дома передали. Настоящий яблочный сидр, не эта бражка из столовой. Думаю, нам он сегодня нужнее, чем ему.

И сейчас он точно был нужен. Первые глотки сладковатого, терпкого напитка согревали изнутри, смывая комок с горла и хоть немного отодвигая образ пламени и пепла. Они пили молча сначала, сидя скрестив ноги на полу, спиной к койке, наслаждаясь простой радостью приватности и тишины.

— Тара сегодня даже не посмотрела в мою сторону, — первой нарушила тишину Роннин, глядя на пламя свечи. — После той ночи... будто между нами опустился железный занавес. Странно. Казалось, в такой момент возникает какая-то близость. А получилось наоборот.

— Может, ей стыдно? — предположила Эйлис, делая ещё один глоток. Напиток начинал мягко разливаться теплом по жилам.

— Или она поняла, что это был просто порыв отчаяния. Утешение «бездраконной» от «избранной». — Мина пожала плечами и вдруг лукаво улыбнулась. — Хотя, знаешь, это было неплохо. Очень даже. Отвлекает. На время.

Она перевела разговор на более лёгкие темы: на безумные палеты — тетради с конспектами, которые она меняла для каждого предмета, чтобы не сойти с ума от монотонности; на то, как профессор тактики вечно придирается к её почерку; как она подкупила одного из поварских помощников лишней порцией десерта, чтобы тот припрятывал для неё по утрам более свежий хлеб.

Эйлис слушала, и постепенно скованность уходила. Сидр делал своё дело, размягчая острые углы реальности. Она смеялась над историями Мины, удивлялась её изобретательности. Это было так... нормально. Просто две девушки, болтающие перед сном. Ощущение было настолько новым и ценным, что у Эйлис внутри что-то болезненно сжалось. У неё никогда не было такой подруги.

«Она расслабляет тебя, — мысленно заметила Фьерн. Её присутствие сегодня ощущалось чуть отстранённее, будто дракониха наблюдала из-за той самой внутренней стены, которую Эйлис научилась возводить. — Это полезно. Но не теряй бдительность».

«Она не представляет угрозы,» — мысленно парировала девушка.

«Угроза не всегда носит форму кинжала. Иногда это доверие. Оно делает тебя уязвимой».

Но Эйлис уже не хотела быть настороже. Хотела этого простого человеческого тепла.

— А у тебя как? — Мина подлила ещё сидра в её почти пустую кружку. — Кроме полётов, падений и смертельных врагов. Как ты... справляешься? Твоя ситуация... она сложнее нашей в сто раз.

Хейз задумалась, вертя кружку в руках. Она не могла говорить о главном — о ночных уроках, о своей силе, о холодном голосе в голове.

«Фьерн, — мысленно спросила она, уставившись на пламя свечи. — Печать... помимо этой... вибрации, что ещё? Какие ещё силы она мне даст?»

Ответ пришёл не сразу, обдуманный и сдержанный:

«Печать — не сундук с сокровищами, где лежат готовые дары. Она — врата. Они открываются на твою собственную силу. Моё присутствие, наша связь... она может усилить что-то в тебе, проявить скрытое. Но сначала ты должна освоить то, что уже есть. Базовую природу твоего дара. Не забегай вперёд, Искра. Сначала научись ходить, не раскалывая землю под ногами».

Эйлис вздохнула.

— Справляюсь, — наконец сказала она вслух Мине. — Как могу. Иногда кажется, что схожу с ума. Но потом... появляется какая-то ясность. Цель. Теперь ещё... чтобы выжить. Чтобы они не стёрли меня, как ту... — Она не договорила, но Мина понимающе хмыкнула.

— Да, этот сегодняшний спектакль... боги. — Мина отпила, поморщившись. — Я рада, что мой мальчик, а не... фурия или Тейрн. Меньше внимания.

Разговор тек плавно, перескакивая с темы на тему. Сидр притуплял осторожность. И вот, после какой-то шутки Ридока, которую вспомнила Мина, она вдруг пристально посмотрела на Эйлис.

— А что насчёт него? — спросила она прямо. Её глаза блестели в свете свечи — от напитка и любопытства. — Ридок. Ты же слышала сегодня. Про Вайрен. И не только. Он... ну, он не скрывает, что пользуется вниманием.

Эйлис почувствовала, как кровь ударила в щёки. Сидр сделал своё дело — барьеры ослабли. Она хотела отмахнуться, сказать что-то колкое и безразличное. Но вместо этого слова вырвались сами, тихие и обнажённые:

— Мне было... противно. Когда я это услышала. Будто меня ударили под дых.

Она замерла, удивлённая собственной откровенностью. Мина не засмеялась. Не подняла бровь. Она просто слушала.

— И в то же время, — Эйлис залпом допила остатки сидра, — я злюсь на себя. Какое мне дело? Мы не... мы ничего ему не обещали. Я сама отталкиваю его каждый раз. И потом... — она сжала кружку так, что пальцы побелели, — у меня нет на это времени. Нет права на эту... ерунду. У меня есть цель. И она не включает в себя дурацкие вздохи по парню, который спит с кем попало.

Она выпалила это всё одним дыханием, и когда закончила, в комнате повисла тишина. Хейз боялась поднять глаза, ожидая насмешки или неловкости.

Но Мина протянула руку через одеяло и положила свою ладонь поверх её сжатого кулака.

— Эйлис Хейз, — сказала она мягко. — Ты имеешь право на «ерунду». Ты имеешь право злиться, ревновать (да, это оно и есть, не корчи из себя пай девочку) и чувствовать себя дурочкой. Ты человек. И он тебе нравится. Это нормально. Даже здесь. Особенно здесь.

Эйлис подняла на неё глаза. В них стояла готовая пролиться влага — смесь сидра, усталости и облегчения от того, что это наконец сказано вслух.

— Но это глупо, — прошептала она.

— Конечно глупо! — рассмеялась Роннин, и смех её был тёплым и заразительным. — Любовь (или около того) всегда глупа. Но это не делает её менее настоящей. И знаешь что? Я вижу, как он на тебя смотрит. Да, он ветреник. Да, он ищет утешения, где может — многие здесь так делают, это способ не сойти с ума. Но когда он смотрит на тебя... там нет этого. Там есть что-то другое. Та самая «ерунда», которую ты отрицаешь.

Эйлис ничего не ответила. Она просто сидела, чувствуя тепло руки Мины на своей, и понимая, что за последние месяцы эта дерзкая, практичная девушка стала для неё чем-то большим, чем просто соседкой по несчастью. Она стала настоящей подругой. Человеком, которому можно доверить не только свою жизнь в бою, но и этот нелепый, сбивающий с толку беспорядок чувств.

— Спасибо, — тихо сказала Хейз, и это слово значило гораздо больше, чем благодарность за сидр или компанию.

— Не за что, — Мина убрала руку и налила им обеим по последней порции. — Просто запомни: ты не одна. Ни в чём. Даже в своей дурацкой, сложной, опасной ситуации. И уж тем более в глупых девичьих переживаниях по поводу ушастого вертотраха.

Они чокнулись кружками. Эйлис выпила, и на этот раз сладость сидра смешалась с новым, тёплым чувством внутри — чувством принадлежности. У неё есть Мина. Есть Вайолет, Рианнон, даже этот болван Ридок и молчун Сойер. Есть её Железный отряд.

И где-то на глубине, за стеной в сознании, она почувствовала слабое, почти неуловимое ощущение — не одобрения, не осуждения. Просто... принятия. Фьерн наблюдала. И, возможно, даже понимала. Потому что даже дракону, особенно такому, как она, должно быть знакомо чувство одиночества. А теперь у её Искры его стало чуть меньше.

Посиделки продолжались. Сидр сделал своё дело, развязав языки и смягчив острые грани воспоминаний. В комнате пахло воском, яблоками и тёплой, безопасной близостью. И вот, после очередной паузы, Мина, подперев щёку рукой, задумчиво сказала:

— Ты показывала кому-нибудь свою Печать? — Она спросила это без намёка на праздное любопытство, скорее с тихим уважением к этой интимной границе.

Эйлис покачала головой, чувствуя, как под взглядом подруги её плечи инстинктивно сжимаются.

— Нет.

Роннин внимательно посмотрела на неё, её зеленые глаза в свете свечи были тёплыми и серьёзными.

— Покажешь? Только если хочешь, конечно.

Хейз колебалась. Она сжимала и разжимала кулак левой руки, чувствуя, как под тканью рубашки пульсирует сложный узор. Показать эту отметину... это было страшнее, чем выйти на спарринг с вооружённым противником. Но в тихих, уверенных глазах Мины не было ни жалости, ни вожделения зрелища. Было только предложение разделить бремя.

Медленно, почти не дыша, Эйлис кивнула. Она встала на колени на одеяле, отвернулась от Мины и начала расстёгивать шнуровку на боку своей простой льняной рубашки. Ткань сползла, обнажив левый бок, лопатку, часть спины и плечо. Она сидела, сгорбившись, чувствуя, как холодный воздух комнаты касается её обнажённой кожи, а вместе с ним — и взгляд подруги.

За её спиной воцарилась тишина. Потом — лёгкий, сдержанный вдох.

— Боги, Эйлис... — прошептала Мина. Её голос был полон не ужаса, а благоговейного ужаса перед сложностью и масштабом узора.

Затем Эйлис почувствовала осторожное, почти невесомое прикосновение. Кончик пальца подруги коснулся её кожи у запястья, там, где серебристые линии Печати только начинали свой путь. Палец медленно повёл вверх, скользя по холодным, сияющим линиям, огибая локоть, поднимаясь к плечу.

Палец остановился там, где изящные линии Печати Фьерн сплетались со старым, неровным, бледно-серебристым шрамом-ожогом на ключице. Прикосновение здесь стало ещё нежнее, почти болезненно осторожным.

— Это... это не от неё, правда? — так же тихо спросила Мина, уже понимая ответ. — Это старый шрам.

Эйлис закрыла глаза, чувствуя, как под этим прикосновением оживает воспоминание — не образ, а ощущение: ослепительная боль, жар, всепоглощающий ужас.

— Нет, — выдохнула она. Её голос прозвучал хрипло. — Это... это было давно. Я была маленькой. Нас с братом застиг в горах... дракон. — Она не могла назвать имя дракона. Не сейчас. Не здесь. — Брендон... он оттолкнул меня. Прикрыл собой. Получил основную струю пламени. А я... меня лишь задело. Краем. Этого оказалось достаточно.

Она чувствовала, как палец Мины замер на шраме, а затем мягко обвёл его контур, как бы заключая в рамку эту древнюю боль.

— Он умер? — спросила она, и в её голосе не было праздного любопытства, только тихая, разделённая скорбь.

Эйлис кивнула, не в силах выговорить слово. Комок в горле стал размером с кулак.

— О, Эйлис... — голос Роннин дрогнул. Её рука легла теперь не на след, а на здоровую кожу рядом с ним, тёплая и твёрдая. — И этот шрам... и новая Печать... они теперь сплетены. Как будто одна история породила другую.

В этот момент, когда тишина между ними была наполнена чем-то священным и хрупким, дверь в комнату с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В проёме, едва удерживаясь на ногах, стояли Ридок и Сойер. От них волной накатил запах дешёвого крепкого эля, смешанный с потом и пылью коридоров. Ридок сиял пьяной, беззаботной улыбкой, а Сойер за его спиной выглядел более смущённым, но не менее нетвёрдым.

— Нашё-ели! — провозгласил Ридок, размашисто жестикулируя. — Слышали смех! Думали, тут без нас праздник! У Сойера ещё... э-э-э... припрятано! — Он пошатнулся, и его взгляд, блуждавший по комнате, упал на Эйлис.

Всё произошло за доли секунды. Ридок увидел оголённую спину, сложный сияющий узор, бледный шрам. Его пьяная улыбка замерла, сменилась мгновенным, животным интересом, смешанным с недоумением.

— Что э...

Хейз ахнула, инстинктивно рванувшись вперёд, чтобы натянуть сползшую рубашку. Но её движения были скованы паникой и сидром. Рубашка лишь беспомощно съехала с другого плеча.

И тогда между ней и взглядом Ридока возникла Мина. Она вскочила на ноги с кошачьей скоростью и встала перед Эйлис, широко расставив руки, полностью заслоняя её собой, как живой щит. Её лицо, секунду назад мягкое и сочувственное, преобразилось. Оно стало холодным, острым, полным безжалостной ярости.

— НАРУЖУ! — рявкнула она голосом, который не оставлял места для споров. — Сию секунду, ублюдки! Вы не видели НИЧЕГО!

Сойер, протрезвев от окрика, побледнел и отшатнулся в коридор, бормоча извинения. Но Ридок застыл, уставившись через плечо Мины на Эйлис, которая судорожно натягивала одежду, её пальцы дрожали. В его глазах мелькнуло осознание — осознание того, что он ворвался в нечто глубоко личное и сокровенное.

— Эйлис, я... — он начал, и в его голосе впервые зазвучала не пьяная беспечность, а растерянность и стыд.

— Я сказала — НАРУЖУ, Ридок! — Мина сделала шаг вперёд, её поза была настолько угрожающей, что даже пьяный Гамлин инстинктивно отступил к двери. — И если ты когда-нибудь, одним словом, одним намёком... Забудь. Ты тут ничего не видел. Иначе я сама найду способ сделать так, чтобы ты вообще ничего больше никогда не увидел. Понятно?

Ридок молча кивнул, его лицо стало серьёзным. Последний взгляд, полный немого вопроса и извинения, он бросил на Эйлис, а затем позволил Сойеру утащить себя в коридор. Мина одним резким движением захлопнула дверь перед их носом и повернула ключ.

В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — наэлектризованной, полной стыда и гнева. Эйлис до конца застегнув рубашку, обхватив себя за плечи. Она дрожала.

— Прости, — выдохнула Роннин, садясь перед ней. Её ярость испарилась, сменившись беспокойством. — Они идиоты. Пьяные идиоты.

— Он увидел, — прошептала Эйлис, и её голос звучал потерянно. — Он видел шрам. Печать. Всё.

— Он ничего не понял, — твердо сказала Мина, взяв её за руки. — Он был пьян в стельку. И даже если что-то запомнил... — она сжала её ладони, — он не дурак. Он знает, что некоторые вещи не обсуждаются. Никогда.

Но Эйлис качала головой. Унижение от того, что её уязвимость, её боль, её тайна были выставлены перед чужим, да ещё пьяным взглядом, жгло изнутри сильнее любого драконьего пламени.

«Спокойно, Искра, — в её сознании, за той самой внутренней стеной, прозвучал голос Фьерн. Он был сдержанным, но в нём чувствовалась готовность к действию. — Девушка права. Угроза, исходящая от неё в твою защиту, была искренней и эффективной. А человеческий самец... он больше испугался за тебя, чем заинтересовался тайной. В его запахе был стыд, а не любопытство».

Это странное замечание — «запах» — слегка отрезвило Эйлис. Она подняла глаза на Мину, которая смотрела на неё с безоговорочной верностью.

— Спасибо, — снова сказала Хейз, и на этот раз это слово было о самой главной вещи: о защите.

— Всегда, — просто ответила Мина. Она потушила свечу.

В комнате, освещённой теперь только скудным лунным светом из узкого окна, они устроились на полу, плечом к плечу, под одним одеялом. Никто больше не говорил о шрамах, о драконах или о пьяных парнях. Было только тихое, солидарное присутствие и понимание, что некоторые стены, однажды разрушенные доверием, уже никогда не будут прежними. А другие, возведённые в гневе для защиты, могут оказаться прочнее каменных.