Рдяная планида

— Как она?

Седые волосы женщины заплетены в косу, эрл Стагнум глядит на нее впервые за последний год, но с трудом узнает. Испещренная морщинами кожа стала совсем сухой, а безразличный взгляд устремляется куда-то вперед и никуда конкретно. Она перебирает что-то в руках, но с такого расстояния не разглядеть.

— По-разному, дорогой. Когда хуже, когда лучше. В сезон дождей, конечно, было совсем тяжко. Бедняжка подскакивала от грома и до ужаса пугалась грозы. Но недавно приходил лекарь и сказал, что ее состояние можно считать хорошим.

Он глядит на престарелую няню, которая когда-то следила за ним в детстве, а теперь вынуждена находиться ежедневно в компании его матери, сжимает ее ладони, сложенные на фартуке, своей и чуть заметно ей улыбается.

— Спасибо тебе, Трия. У меня не хватит слов, чтобы выразить тебе всю благодарность.

Няня берет его ладонь в свои, гладит шершавыми от работы руками, и ему кажется это так странно — она младше его матери, точно младше, но выглядит почти на десять лет старше.

— Я все для тебя сделаю, Тагги. Разве могла я тебе отказать?

— Могла, — серьезно произносит он. — Сидела бы с детьми, занималась бы и дальше тем, что умеешь лучше всего.

— Вот когда у тебя пойдут дети, милый, тогда и буду снова сидеть с детьми. Сейчас я нужна миледи.

Стагнум не спорит. Не убеждает ее отказаться; потому что правда в том, что никому, кроме Трии доверить собственную мать в болезни он не сможет. Отец так боится за репутацию семьи, что даже слышать не хочет о том, что у Трии болят руки. Что ей нужна помощница или две. Особенно на случай, если матушка упадет и что-нибудь себе сломает.

— Я так рада, что ты вернулся домой. Но все ли у тебя хорошо? — обеспокоенно спрашивает она.

— Ты всегда зришь в корень, нянюшка, — с непроизвольной лаской отзывается он. — Я не просто так сюда вернулся, пускай и давно беспокоился о состоянии матушки. Отец послал меня для того, чтобы подготовить замок к прибытию двора.

— Рекс всемогущий...

Трия прикрывает ладонями рот, ее побледневшие с возрастном глаза подобно зеркалу отражают все мысли, что он успел прокрутить в собственной голове, пока мчался на лошади, а потом и плыл на корабле до замка, который однажды отойдет ему.

Стагнум кивает, подтверждая читающееся на ее лице опасение.

— Как же?.. Что же тогда?.. Миледи ведь...

— Знаю-знаю, нянюшка. Потому я и хотел сам тебе об этом рассказать.

— И что же повелел сделать его светлость? — с опаской спрашивает она.

Он мотает головой, упирает локти в собственные бедра и устало трет глаза. Свечи догорают почти до середины, нужно распорядиться, чтобы принесли еще свечей. Потому что заснуть он сегодня точно не сможет, но Стагнум тяжело вздыхает, поднимает взгляд на Трию и не сразу, но все же отвечает:

— Я пообещал, что разберусь со всем самостоятельно. Подготовлю замок и... — он делает паузу, переводит взгляд на сидящую на постели женщину в соседней комнате и лишь затем продолжает: — и о матушке позабочусь. Никто из придворных, особенно члены королевского совета и королева, не должны знать о ее состоянии.

— И как же это сделать, Тагги? Не запрешь же ты свою несчастную матушку в подземельях? Не таким человеком я тебя воспитывала.

— Нет, конечно, — устало отвечает он.

Думал об этом столько времени. Несколько бессонных ночей на корабле провел из-за того, что никак не мог уложить в голове происходящее. Самым простым было бы отослать матушку подальше к кому-нибудь из родственников. Но после новостей из столицы, после самосуда простых горожан над городской стражей, он тут же отказался от подобных мыслей.

Да и сопровождать в таком путешествии ее некому. Он мог бы и сам этим заняться, если бы не обещание, данное отцу.

— Отец не одобрит, — шепотом произносит Стагнум, роняя предплечья на бедра.

— Что ты придумал, дорогой? — обеспокоенно спрашивает Трия, мягко касаясь его руки.

— Спрятать ее на нижних этажах среди слуг. Вам выделят несколько комнат, ей дадут другую одежду, и если кто-то прознает, что в Парвусе есть безумная, — он сглатывает, слово все еще отдает прогорклым вкусом тошноты, — то не станут даже интересоваться ей, ведь это какая-то старая служанка нашей семьи, которой мы обеспечиваем достойную старость.

Трия ничего не произносит.

Лишь глядит на него с таким сочувствием, что ему на спину и плечи моментально сваливается весь тяжелый груз от мыслей и решений, связанных с матерью.

— Как я могу так поступать с родной матерью?.. — спрашивает он тихо и абсолютно потерянно. — Как могу ставить ее ниже каких-то напыщенных лизоблюдов, только и ждущих, когда свет от короны обратится в их сторону?

Она продолжает молчать, позволяя ему выговориться. Гладит по предплечью, и Стагнум чувствует, как в уголках глаз собираются слезы. Шмыгает носом и признается:

— Я не знаю, как сохранить репутацию отца и обеспечить ей должный уход. Знаю лишь то, что ей нельзя оставаться в нынешней спальне.

Его слова звучат так уязвимо, почти жалко. Ему двадцать шесть, он водил корабли в плавание и управлялся с целой командой, но когда дело касается здоровья матери и уязвленного самолюбия отца, то ощущения такие, будто ему лет шесть, он заблудился на отцовском флагмане и не знает, успеет ли сойти на землю до отплытия.

— Ты делаешь все возможное, — вдруг заговаривает няня. — Я уверена, если бы ты мог пойти наперекор отцу...

— Именно это я и должен был сделать, — перебивает ее Стагнум. — Должен был сказать ему, что ее жизнь — не игрушка в его руках на пути к власти. Должен был, но не сказал.

— И теперь винишь себя за это?

Он моргает, пытаясь отогнать слезы, и коротко кивает.

— О, мой милый!

Он не сопротивляется, когда она привлекает его в объятия, когда позволяет ему уткнуться себе в плечо и разрыдаться.

Уж если кто и знает, что происходит с герцогиней, то это Трия. Если кто и видит, как безумие захватывает ее с каждым годом все больше, то это няня. Та единственная, на кого он может положиться.

— Я сделаю все так, как ты сказал. Ей все равно будет вредно находиться в этих комнатах, — объясняет она, гладя его по волосам, как маленького. — Много снующих туда-сюда лордов и леди. Они ведь еще и со своими слугами приедут, да? Такое количество народу ее испугает. Внизу ей и правда будет лучше, ты все правильно сказал, Тагги. Ты делаешь все правильно, мой мальчик.

Он лбом прижимается к ее плечу и позволяет себе минутную слабость. Позволяет себе впервые за долгие годы порыдать о судьбе матери, которая с трудом понимает, что с ней происходит, кто ее окружает и что вообще творится в их стране.

С раннего утра начинаются приготовления.

Стагнум вверяет подготовку замка к приезду королевы слугам, а переездом матушки занимается сам: сам спускается на нижние этажи, сам осматривает свободные комнаты и сам же двигает старую мебель, которой не помешали бы крепкие и умелые руки.

Он завтракает ранним утром, когда еще солнце не встает, и сразу же принимается за работу. На обед и ужин не остается ни времени, ни сил. Он работает целыми днями напролет: сам прикручивает дверцы к шкафу, сам привинчивает ручки и даже застилать свежую постель решает сам. Замок чистят и моют, но он не замечает этого. Только перетаскивает необходимые матушке вещи вниз, полностью сосредотачиваясь на этом. Она каждый раз смотрит на него, как на чужого, совершенно не узнавая и не понимая, почему он забирает что-то из ее покоев.

Все для того, чтобы каждый вечер падать на кровать и засыпать практически моментально. Все для того, чтобы не думать, что герцогиня Парвусская по милости своего мужа окажется запертой среди прислуги с небольшим окошком под потолком.

Зато слез больше нет.

Ни слез, ни тяжелых мыслей. На них попросту не остается времени.

Слуги перестают коситься на него на третий день. Малая часть из них помнит его еще мальчиком, когда отец был не герцогом, а эрлом при предыдущем короле. И Стагнум знает, что лучше будет погнать прочь тех, кто знает о несчастной судьбе его матери, доверившись лишь нескольким надежным людям, но он не может избавиться от людей, что столько лет преданно служат его семье.

— Я опасаюсь, как бы они не начали болтать, — сообщает он Трии, когда им с четвертого раза все же удается уговорить матушку спуститься вместе с ними в другие комнаты.

— Не начнут, мой милый. Поверь, я знаю этих людей очень и очень давно. Все они любят и ценят нашу миледи и никогда не говорили о ней злого слова.

Он переводит взгляд на матушку, удивленно рассматривающую новую комнату, отчасти напоминающую ее прежние покои. Он постарался максимально повторить расположение мебели, даже запомнил, где обычно лежат ее вещи и в каком порядке. Но ее уплывающее сознание все равно слишком удивлено происходящим, чтобы она с легкостью приняла эту перемену.

— Лучше бы никто вообще о ней не говорил, — замечает Стагнум. — Прибудут не только придворные, но и их слуги. Кто знает, заведут ли они дружбу с нашими и как скоро начнут обсуждать своих лордов так же свободно, как делают это между собой. Отец с меня голову снимет, если кто-то проговорится о состоянии матушки и новость облетит весь двор.

Трия молчит. Глядит на него сочувствующе, чуть сжимает его плечо и улыбается.

— Ты не можешь предусмотреть всего, Тагги. В конце концов, если милорд так сильно боится за свою репутацию, чего же он сам не явился подготовить замок?

Потому что он трус, думает Стагнум.

Трус и лицемер.

— У него есть другие обязанности. Все же он входит в совет ее величества королевы.

Трия кивает так, словно это нечто само собой разумеющееся. Куда уж видному государственному мужу думать о нездоровой жене. От этого тоже становится тошно.

— Я хотел выйти в город и самолично оповестить жителей, но их уже и без моего участия оповестили. Так что я буду у себя. Если ей что-то понадобится, если тебе что-то понадобится, — добавляет он, — то пошли за мной, ладно? По крайней мере, у нас есть несколько дней, чтобы помочь ей привыкнуть к новым условиям.

За грудиной что-то щемит, когда он видит, как матушка ложится на кровать, поджимает ноги и выглядит совсем потерянной. Хочется от бессилия кричать, но Стагнум не позволяет себе подобной слабости. Хватило одного раза; он давно не мальчик, узнавший о том, что в пылу ссоры отец толкнул мать и та полетела с лестницы, сильно ударившись головой. Ему не положено кричать и плакать всякий раз, как он видит ее бледную фигуру, мало похожую на ту улыбающуюся и пышущую здоровьем женщину, которой она была раньше.

— Ступай отдыхать, милый, — произносит Трия в ответ. — У нас у всех был длинный день. К тому же, вряд ли ты сможешь помочь, даже если ей вдруг станет хуже.

От осознания ее правоты становится паршиво на душе.

Ему подают ужин в покои, но есть совершенно не хочется. Стагнум наспех пишет отцу короткое письмо, в котором сообщает о том, что подготовка к приезду двора идет полным ходом, а старый шкаф он перенес из рабочего кабинета.

Перо застывает на пергаменте, от формулировки становится тошно, и он почти решает выкинуть неудавшееся письмо, но напоминает себе о том, что любая почта с легкостью может попасть в чужие руки.

Он не боится отцовского гнева. Не боится скандала и выволочки, которую тот непременно устроит, если состояние здоровья его супруги всплывет на поверхность. Но уважение к отцу, вбитое в голову с самых юных лет, настолько крепко сидит внутри, что он запечатывает письмо сургучной печатью и отдает одному из доверенных слуг.

— Отправь это в столицу и как можно быстрее. По моим подсчетам они еще не должны были сесть на корабль до Парвуса.

— Сделаю, милорд.

В домашнем вине нет привкуса солнца, как это было раньше. В огромном замке, доставшемся отцу вместе с титулом при новой королеве, нет ощущения дома, спокойствия и уюта.

Раньше ему не хотелось выходить в море дольше, чем на пару месяцев, даже с дипломатическими визитами или торговыми судами. Теперь же он ловит себя на мысли, что с радостью отправится на Парс.

С огромным чувством облегчения и чувством выполняемого долга будет делать то, чем и должен заниматься капитан любого военного судна.

Захватывать, пускать кровь и убивать.

Потому что ничто не сравнится с ощущением, когда сталь разрезает чужое тело, погружается в него по самую рукоятку и отнимает чью-то жизнь, еще мгновение назад имевшую смысл, а теперь гаснущую в чужих глазах.