39
Он спит слишком долго, а в отведенной на двоих-троих комнате так мало вещей, что не укажи на дверь сир Рубрум, Блатта бы и не обратила внимание на сжавшуюся на боку фигуру. Точно не признала бы в этом жалком, съежившемся и измотанном человеке Грисео.
Все здесь настолько по-солдатски чинно-пустое, что ей кажется, будто они оба здесь лишние. К нему не пустили лекаря, и ей пришлось отдать одно из своих колец, чтобы Фаския, дочь лекаря, дала ей питье и, воровато оборачиваясь, вкратце рассказала, как долго приходят в себя после рексоугодных пыток.
— Отец лишит меня языка, если узнает, миледи.
— Не узнает. Продай это кольцо в городе и никому не говори, что я была здесь. Это будет наша тайна, — пообещала ей Блатта, сжимая трясущиеся руки девушки.
Королеве только все равно донесут, что она искала его. Искала и нашла. Впрочем, королевский гнев ее сейчас не страшит.
Грисео спит на боку, поджав под себя ноги. И пускай его переодели в свежую холщовую рубаху, то ли коричневатую, то ли сероватую, на спине проступают впитывающиеся и засыхающие пятна от крови и сукровицы. Все же на его руки смотреть больнее — пальцы изуродованы, и все молитвы застывают у нее на губах, так и не срываясь с них.
Их бог жесток и требует крови. Особенно в обмен на правду.
Тогда почему все внутри так дико сжимается и ей хочется кричать, когда она видит последствия этой жестокости?
Блатта теряет счет времени. Разводит питье ему в железной кружке и пишет короткую записку на случай, если за ней прибежит одна из служанок со словами, что королева ее разыскивает. Оставлять Грисео одного в таком состоянии не хочется: все ее нутро противится и разве что не выкручивает, но Блатта знает, что другого варианта у нее нет.
Она не жена ему.
Не сестра и даже не дальняя тетка.
Она — чужая, и не имеет права сидеть у постели гвардейца королевы, стойко перенесшего встречу с виконтом Форфексом. Один лишь Рекс знает, как она ненавидит этого херового Форфекса! Да попадет он в Бездну, да станет вечной игрушкой в руках Рекса и ближайших его соратников!
Грисео утробно стонет, и Блатта подрывается с места, чтобы ринуться ему на помощь. Он просыпается не сразу, изувеченной ладонью сжимает край кровати и едва узнает баронессу, не знающую, куда деть руки, чтобы не сделать больнее своей помощью.
— Это ты, — сипит он, позабыв обо всех приличиях и этикетах.
— Я-я, конечно, я, — поспешно отзывается Блатта и помогает ему сесть на кровати. Подкладывает подушку ему под спину, и он снова стонет, когда приваливается к изголовью кровати.
— Сколько я проспал?
— Не могу знать, я пришла, как только смогла.
Один глаз у него заплывший, на лице щетина и ссадины, но она все равно выдавливает из себя приветливую улыбку и, спохватившись, протягивает ему железную кружку.
— Вот, выпей. Дочь лекаря дала мне это, сказала, что станет легче после...
Она замолкает, тупит взгляд в пол, но он понимает без слов.
— Рекс жесток, но справедлив, — зачем-то произносит Грисео как по отцовской выучке. Но все же берет из ее рук питье и принимается вливать в себя мелкими-мелкими глотками, игнорируя жжение на языке.
Если кто-то узнает, они оба пропали.
Церковь не то, что осудит, но выставит их на всеобщее обозрение — вот они, нерадивые и неблагодарные дети Рекса, смеющие осуждать его блага. Вот они — презренные инакомыслящие.
И снова все молитвы застревают у нее в горле; остается верить, что привязанность Грисео к ней намного глубже и сильнее его богобоязненности и религиозности.
Только ему совершенно не до этого; Блатта замечает, как он тяжело дышит и протягивает ей пустую кружку. Ей некуда деть руки, некуда деть себя, и она вдруг кажется себе лишней и неуместной в этой пустой и такой необжитой комнате, что ставит кружку на табуретку рядом с постелью и осторожно забирает небольшую записку.
— Что там?
Он все же замечает ее движение, скашивает взгляд, и она как-то неловко улыбается, поджав губы, и протягивает ему пергамент.
— Написала на случай, если меня позовут и придется идти...
На секунду ей кажется, что он хочет прочитать содержание записки, но Грисео лишь касается ее тонких и аристократичных пальцев своими — грубыми, покалеченными и с чернеющими следами от воткнутых игл.
— Я не знаю, как выразить свою признательность, миледи, — его вымученный голос ломается, звучит шепотом, и она мотает головой, мол, не нужно, не стоит.
И целует его руку поспешно: быстрее, чем он успевает понять, быстрее, чем успевает ее остановить.
— Мне нужно идти, сэр, — она тут же выворачивает ладонь из его пальцев, улыбается так ласково-надрывно и зачем-то добавляет: — Я приду позже, отдыхайте пока.
Он открывает рот, он точно хочет ей что-то сказать, но Блатта выскакивает из его комнаты так поспешно, что чувствует, как запыхалась, пробежав почти целый коридор. Лишь потом переводит взгляд на собственную ладонь, в которой так и осталась зажата записка.
Сердце колотится так сильно, что она трогает себя по щекам, боясь, как бы не проступил румянец, выдавая ее с головой. Ей нельзя сейчас к королеве: Нереис внимательна и обязательно заметит любую перемену на ее лице. Она сразу поймет, что ее ближайшая фрейлина и соратница была у того самого гвардейца, что не справился с ее приказом. Блатта не может так глупо выдать себя. Не может навлечь на голову Грисео еще больше королевского гнева.
Записку она прячет в корсаж платья и мысленно обещает себе сжечь сразу же, как представится возможность. Рано или поздно, конечно, королева Нереис узнает, что она ходила к постели Грисео, но пускай это произойдет как можно позже.
Да и если он пережил встречу с виконтом, если находится в своей постели, то никакого обвинения ему не предъявили.
Значит, есть еще шанс, что королева даст ему еще одну возможность выслужиться. Быть может, последний, фатальный и крайне жестокий, но это все еще лучше, чем заточение в камере на месте убитого пленника.
По ощущениям лицо все еще горит, когда она вдруг натыкается на Лакерту, почти что налетев на нее, внезапно появившуюся из-за угла.
— И куда это ты так торопишься?
Блатта останавливается и не пытается прошмыгнуть мимо, хотя и знает, что отвечать не обязана.
— Шпионишь для принца? — спрашивает она вместо ответа. Лакерта щурится, и Блатта продолжает: — Можешь передать его высочеству, что у меня нет никаких тайн. Можете зря не стараться, все равно ничего не узнаете.
— В этом замке у всех есть тайны. Даже у таких безобидных и трепетных созданий, как ты.
Но вместо того, чтобы слушать, Блатта смотрит: замечает плащ, пыль на нем и на платье. Замечает грязные ботинки — так в замке не испачкаться. Даже если выходить в сады и шагать прямо по умирающей почве, которая становится с каждым месяцем все бесплоднее.
Лакерта, кажется, замечает это, потому что поправляет плащ, прикрывая им платье, и разве что в плечо ее не толкает, проходя мимо.
— Пропусти, — раздраженно буркает почти что себе под нос.
Блатте хочется сказать, что она и не собиралась ее задерживать, а потом она вдруг замечает незначительные следы-отпечатки, остающиеся на полу за Лакертой. Нет, быть не может. Должно быть, ей просто показалось.
Глина и влажная земля, но не настолько, чтобы оставлять за собой лужи. Но что-то не то в цвете. Блатта оглядывается, будто боится, что ее кто-то поймает за руку, но Лакерта уже ушла. Свернула за угол и продолжила свой путь, не заботясь о попавшейся ей на пути девушке. Поэтому Блатта присаживается на корточки и присматривается к небольшому пятну.
Руками лучше ничего не трогать, но она все равно берет самую малость грязи и растирает между большим и указательным пальцами. Кровь, сомнений быть не может. Вот только чья?
Стук каблуков, доносящийся в дальнем конце коридора, заставляет ее подняться и поправить платье чистой ладонью, растереть остатки грязи по пальцам другой. В тот момент, когда мимо проходит одна из придворных дам в годах, Блатта лишь дружелюбно улыбается, приветствуя, и не останавливается для светской беседы.
У нее и так слишком много дел, чтобы развлекать скучающих без дела особ.
Мысли о каплях крови с обуви Лакерты только никуда не исчезают, а растертая грязь разве что не жжет руку, напоминая о странной находке.
Скорее всего, она просто молилась, успокаивает себя Блатта. Кровь часто используют в различных ритуалах, и... И Лакерта не разделяет одну с ними веру. Еретичка не имеет никакого отношения к Рексу, к ритуальным церемониям, так что кровь эта точно не из-за утренней службы.
Ей должно быть все равно. Подобные мелочи не должны ее волновать. Кто знает, может, Лакерта заходила на кухню или еще где могла вляпаться в баранью кровь — у нее ведь нет уверенности, что те несколько капель, смешанных с грязью, принадлежат человеку. Она могла и ногу поранить где-то в городе, но почему-то Блатта делает себе мысленную зарубку и решает, что стоит об этом рассказать королеве.
Все, что выбивается из нормы, стоит рассказывать королеве. Лучше пусть это окажется ничего не значащей мелочью, чем признаком назревающего за спиной Нереис заговора.
В заброшенные оранжереи она не опаздывает. Приходит даже несколько раньше назначенного срока и убеждается, что за ней никто не следит. В эту — дальнюю — часть садов мало кто заглядывает, но осторожность все равно не помешает. Она сворачивает от некогда зеленого лабиринта из живой изгороди, который теперь пожух и кажется почти полностью желтым, и проходит мимо вишневых деревьев, которые точно не принесут ягод в этом году.
Высокие стеклянные стены и потолки покрыты разводами, и от этого появляется невольное ощущение, что оранжереями и при прошлом короле никто не пользовался. В любом случае, Блатты тогда здесь не было, а как-то особенной любви к растениям и кустам она никогда не питала.
Третья оранжерея слева ничем не отличается от других — одиноких, брошенных, но с неизменно открытыми дверьми. По ночам дикие животные забегают внутрь и ищут чем бы поживиться, но в земле нет ни сколько-нибудь сытных кореньев, ни редких цветов. Здесь время словно замерло.
И все же открытая дверь не спасает от духоты, которая бьет в лицо удушающим облаком, стоит только Блатте ступить за порог. Липкий и тяжелый воздух, не движимый ветром, ощущается как нечто неприятное. Запаха сырости или гнили нет, но пахнет все равно чем-то кисловатым, и она старается не делать глубоких вдохов.
У стола, на котором когда-то разбирали рассаду и орудовали помощники садовника, стоит фигура в сером плаще, и Блатта ускоряет шаг, желая побыстрее расправиться с назначенной встречей и точно так же побыстрее удалиться из этого мало привлекательного места.
Услышав ее приближающиеся шаги, фигура в плаще поворачивается и снимает капюшон. Мужчина, ждущий ее раньше назначенного времени, оказывается немолод: седина закралась в его небольшую бородку на подбородке, обошла усы и сосредоточилась у висков. Выступающее пузо от хорошей жизни подпоясано чем-то давно потрепанным от плохой. И все же именно он кланяется ей, когда Блатта подходит к столу и произносит:
— Добрый день.
— Мое почтение, баронесса, — почти с подобострастием здоровается он, снимая дорожный берет, и не торопится возвращать его на свою лысеющую голову. — Я позволил себе наглость явиться раньше. Надеюсь, вы простите меня.
Уголки губ Блатты дергаются в нервной улыбке.
Все, что идет не так, как запланировано, должна знать королева. И это уже вторая странность за сегодняшний день, которая заставляет ее напрячься и стать осторожнее обычного.
— Впредь постарайтесь не нарушать оговоренное, — произносит она приветливо, но твердо. — Мы на пороге войны, не стоит забывать об этом.
— Конечно-конечно, виноват.
Он возвращает берет на голову и достает из-под плаща пухлый темно-коричневатый конверт, помятый по краям.
— Вот то, о чем вы просили, — произносит и протягивает ей, но Блатта не торопится взять конверт из чужих рук. — Что-то не так?
— Положите бумаги на стол, господин Лугенс.
Она не приказывает, совсем нет. Даже просит — с улыбкой, с проницательным взглядом. И все же почему-то он колеблется. В прошлую встречу он вел себя увереннее, думает она. Неужели денег оказалось недостаточно?
Лугенс кладет конверт на давно никем не начищенный стол, пододвигает в сторону Блатты и кидает на нее встревоженный взгляд.
— Вас что-то беспокоит? — спрашивает она, стараясь звучать как можно более буднично.
— Признаться, баронесса, мне бы не хотелось, чтобы мое имя упоминали, если вдруг вскроется...
— Не вскроется, можете быть уверены.
Он вздрагивает от того, как резко она перебивает его, но Блатта одаряет его очередной улыбкой — уж ими рассыпаться она научилась еще в родительском доме. Плохо, хорошо, грустно, весело или больно — улыбка не бывает лишней никогда. Кто бы мог подумать, что старая привычка придется как нельзя кстати при дворе.
— Однако же я опасаюсь... — осторожно продолжает он, подбирая слова. — Поймите, если кто-то узнает, что мною были сделаны некоторые махинации, подделаны кое-какие имена и...
Блатта кладет ладонь на конверт и придвигает к себе. Переводит взгляд с собеседника на испачкавшуюся из-за грязи на столе упаковку и решительно вскрывает. Не рвет, а именно поддевает краями коротких ногтей и вскрывает почти по идеально ровной линии.
Документы оказываются те самые. И оттого такое нервное поведение Лугенса кажется ей еще более странным.
— Вторую часть суммы вам принесут вечером в трактир, где вы остановились, — обещает она, быстро пробегаясь взглядом по бумагам. Старается не запачкать их большим пальцем и лишь затем смотрит на Лугенса. — Вы, кажется, не совсем поняли, что оказали мне добрую услугу. Поверьте, я не оставлю вас в нужде, когда придет время.
— Не о деньгах я беспокоюсь.
— А о чем же тогда? У вас есть влиятельные враги?
— Враги есть у всех, моя дорогая баронесса.
— И что же эти ваши враги, — в шутку уточняет Блатта, — они более влиятельны при дворе, чем я?
Он улыбается, морщины у рта становятся от этого еще более глубокими, и ей невольно вспоминается лицо герцога Парвусского, испещренное еще большим количеством морщин. Не самая приятная ассоциации, и Блатта старается гнать ее от себя как можно дальше.
— Мне бы не хотелось быть вмешанным в политику, если вы понимаете, о чем я, — как можно более деликатно произносит он. — К тому же, на материке ходят разные слухи.
— Я давно не была на материке. С радостью послушаю, у меня как раз есть немного времени.
То ли он что-то жует, то ли у него так странно двигается нижняя челюсть. Но он явно тушуется и не решается говорить прямо. Еще и этот бегающий взгляд. Жаль, что она не смогла пойти сюда вместе с сэром Грисео. Даже оставив его стоять у поворота в сторону оранжерей, Блатта чувствовала бы себя намного более защищенной и уверенной, чем один на один с мелким анналистом в отдаленной части дворцовых садов.
— Не сочтите меня бестактным, — подчеркивает он, чуть склоняя голову, — но один из самых популярных слухов на материке в том, что юный король жив.
Свое удивление она подавляет достаточно быстро. Хорошо еще, что Лугенс не следит за выражением ее лица, потому что кто-то более внимательный мог бы уличить ее.
— Позвольте, кого же они называют юным королем?
— Некоронованного сына погибшего короля Вермиса. Других претендентов на престол, кроме нашей великой королевы, и не было.
Последние слова сказаны намеренно, она замечает это, но сдержанно улыбается, будто так и нужно.
— Разве он не пропал без вести? — хмурится Блатта. — Кажется, поговаривали, будто он даже сбежал под защиту к одному из Дробителей, не желая взваливать на себя тяжкое бремя правления.
— Чего не знаю, того не знаю, баронесса, — уклончиво отвечает Лугенс.
— Так как же ваши опасения связаны с этими глупыми сплетнями?
Он тяжело выдыхает, обходит стол, и между ними все еще остается достаточно пространства, но Блатта почему-то внутренне вся напрягается. Превращается в струну. Бегает она быстро, но длинная юбка может стать проблемой, если потребует бежать. Даже не юбка, а подъюбник. Но к выходу из теплиц она все равно ближе, а там, может, удастся закричать как можно громче и...
— Боюсь лишиться головы за подобное, — он указывает на конверт в ее руках. — Вернись юный король на престол, он обязательно накажет всех причастных.
От этих слов не должно дышаться легче, но почему-то она выдыхает с облегчением.
— Не стоит тревожиться попусту, господин Лугенс, — мягко заверяет его Блатта. — Спасибо за вашу службу, я пришлю к вам слугу вечером.
— Баронесса, — он снова снимает берет, но на этот раз кланяется значительно ниже.
Блатта заставляет себя уходить медленно и не оборачиваться. Сжимает в руках испачканный конверт, хранящий в себе нужные документы, и скашивает взгляд себе за плечо лишь раз — у самой двери. За ней никто не идет. Более того — фигура в сером плаще медленно прогуливается вдоль стола, а значит, их договоренности все еще в силе.
И все же у самого замка она начинает дышать с трудом, взбегает по лестницам и определенно точно торопится, направляясь по коридорам. На этот раз, правда, забывает о любой вежливости и даже взглядом не останавливается на придворных, встречающихся ей на пути. Все они могут подождать, все они не имеют никакого значения.
Оказавшись в собственных скромных покоях, Блатта понимает, что ей совершенно нечем дышать, а корсаж платья буквально душит ее, не позволяя сделать вдох поглубже. Хорошо, что единственной служанки в покоях не оказывается, потому что ту точно бы пришлось успокаивать и убеждать, что ничего страшного не произошло.
Ей бы стоит отдышаться, но Блатта ищет взглядом хотя бы одну горящую свечу и не находит. Камин в такое время давно потух, огня взять неоткуда. Она доходит до небольшого письменного стола, вытаскивает бумаги из помятого и испачканного конверта и сминает его в плотный комок пергамента. Руки ополаскивает над небольшим блюдцем, на которым умывается по утрам, и пытается хоть немного ослабить корсаж, чтобы было легче дышать.
Все дело в том, как она без разрешения королевы сначала навестила Грисео, а потом натолкнулась на Лакерту — вот и разнервничалась. По крайней мере, именно так она старается себя успокоить. Встречи с Лакертой никогда не несут ничего приятного, вот и в этот раз Блатта напряглась, словно боялась быть пойманной за руку на свежем проступке.
Впрочем, нервной она стала не сегодня.
С тех пор, как ее величество недвусмысленно дала понять, что за герцогом Парвусским нужно приглядывать и делать это особенно близко, Блатта периодически ловит себя на том, что начинает задыхаться на ровном месте.
К тому моменту, как ей становится легче дышать, ладони уже высыхают, и можно взять в руки полученные документы с родословной королевы. Блатта на всякий случай пробегается по ним еще раз, чтобы удостовериться, что нет никакой ошибки, и оборачивается, когда слышит звук открывающейся двери.
— Миледи, — служанка тут же присаживается в реверансе и замирает в дверях. — Вам что-нибудь нужно?
— Ослабь мне шнуровку, пожалуйста, — полузадушено просит Блатта.
И она знает, что должна приказывать, а не просить. Только почему-то продолжает общаться не как баронесса, а как бастардка, которой ее за спиной и называют. Служанка лопочет:
— Конечно-конечно!
Тут же оказывается подле нее и ловкими движениями пальцев расшнуровывает тугой корсет, с которым Блатта бы никогда не справилась в одиночку. Воздуха становится больше. Не намного, но и этого достаточно.
— Вам нехорошо? Я могу перешнуровать совсем слабо.
— Будь так добра. Не хотелось бы сказаться больной, когда я нужна ее величеству во время подготовки к отбытию на материк.
Повезло еще, что ее служанка не из любопытных. Совсем еще девочка: недавно прошли ее тринадцатые именины, и она так удивилась, когда Блатта вдруг преподнесла ей подарок. Наверное, наслушалась ужасов от других слуг на кухне или на нижних этажах, где те периодически собираются и обмениваются историями о своих лордах и их странностях.
— Я могу сходить к лекарю и взять что-нибудь, что поможет вам, — произносит она, покончив с шнуровкой корсажа.
— Нет-нет, не стоит. Но спасибо за твое беспокойство.
Блатта на мгновение сжимает ее ладонь своей и тепло улыбается. Не из-за придворного этикета, а потому что действительно благодарна ей. Должно быть, наслушалась же она среди слуг историй о происхождении своей рыжеволосой леди. Но почему-то глядит все с тем же почтением, что и в первый день службы.
— Ах, вот еще что, — вспоминает Блатта и указывает на скомканный пергамент на столе. — Избавься от этого, ладно? Я хотела сжечь, но не смогла найти огня.
— Сейчас же избавлюсь, миледи.
Легкая улыбка не сходит с лица Блатты, пока девочка берет комок пергамента и, даже не скосив взгляд на документы в ее руках, поспешно ретируется из покоев через темную дверь. Блатта невольно узнает в ней себя и тут же качает головой, чтобы отогнать непрошенные мысли.
Время близится к обеду, поэтому она вместе с документами направляется в малую столовую, в которой королева обычно обедает, если не решает совместить прием пищи с делами. Дышать и правда становится значительно легче, и Блатта надеется, что на ее лице не появилась бледность, способная выдать ее с потрохами.
У входа в малую столовую она замирает, потому что из-за дверей доносится голос принца, и она скашивает взгляд на гвардейцев, стоящих в карауле.
— Ее величество просила ее не беспокоить?
— Такого приказа не было, — бубнит один из них. Блатта не помнит, чтобы видела его раньше, но видимо кто-то прислал замену на время, пока сэр Грисео не будет готов вернуться к своим прямым обязанностям.
Она мнется у дверей, но потом кивает, и гвардейцы открывают двери, пропуская ее в небольшую, но аккуратно обставленную столовую.
— Мы обсуждали это, — холодно отрезает королева, откладывая салфетку в сторону. — Ты будешь сопровождать меня, а не пустишься вперед всех, как какой-то посыльный.
Принц раздраженно фыркает и вальяжно откидывается на высокую спинку стула.
— А разобраться с горожанами мне нельзя, потому что это тоже мне не по статусу?
Нереис пересекается взглядом с Блаттой и та приподнимает документы, показывая, что явилась не просто так. Королева делает жест рукой и отвечает разве что не с безразличием:
— Дело уже взял в свои руки герцог Парвусский. Поверь, у него больше опыта в подобных делах, чем у тебя.
И снова он.
Нужно держать себя в руках.
Блатта обходит стол и останавливается подле королевы, протягивая ей бумаги прямо в руки. Искоса замечает, каким неприятным взглядом ее одаривает принц, но решает не баловать его лишним вниманием.
— Здесь все, что вы просили, ваше величество. Я проверила дважды.
— Что там? — с деланым безразличием спрашивает Виренс, крутя ножку бокала в пальцах.
— Дела государственного значения, — с тяжелым вздохом отвечает Нереис и перелистывает углы документов, а потом переводит взгляд на Блатту: — Надеюсь, никаких проблем не возникло?
Они смотрят друг другу в глаза, и Блатта бросает короткий взгляд в сторону принца.
— Я думаю, ваше высочество уже закончили с обедом, не так ли? — произносит королева, и он разве что не вспыхивает.
— Ты не можешь гнать меня, подобно слуге!
Королева не отвечает. Молчит и будто бы дает ему время одуматься. Блатта наблюдает за ним из-под опущенных ресниц. Замечает, как он выпускает ножку бокала, раздраженно поднимается из-за стола и откланивается слишком низко, чем положено при его положении при дворе.
— Не буду мешать, ваше величество.
Когда двери за ним закрываются и в столовой остается одна королева и ее приближенная фрейлина, Нереис нервно сглатывает и шумно выдыхает.
— Видишь, с какими детскими капризами мне приходится иметь дело?
Она тянется к кубку, и Блатта тут же подхватывает стоящий рядом на столе кувшин, чтобы налить королеве вина. Та делает несколько крупных глотков и устало прикрывает глаза.
— Еще и взбесившиеся горожане... Он только все усугубит, если влезет, — королева зачем-то проговаривает все это вслух, хотя Блатта не до конца понимает, причем здесь горожане и что они сделали не так. Но потом Нереис вдруг вспоминает, о чем они так и не закончили говорить, и переводит взгляд обратно на баронессу: — Так что с этим анналистом?
— Верит в слухи про выжившего короля.
Мышцы на лице королевы будто деревенеют.
— А подробнее?
— Говорит, что на материке многие люди верят, будто юный король, сына короля Вермиса, бежал под защиту к одному из Дробителей и рано или поздно вернется, заявив свои права на престол Инсуле. Боится казни.
Нереис медленно моргает, а потом на ее лице появляется улыбка. С губ слетает смешок, сменяющийся полноценным смехом. Она отставляет бокал в сторону и откровенно хохочет, качая головой.
— Ну надо же! — восклицает она. — Спрятался за одним из этих поганых псов!
Она продолжает смеяться, и это должно бы служить хорошим знаком, но Блатте отчего-то не становится легче.
— Это полная чушь, — наконец произносит королева и кивает в сторону соседнего стула. — Присядь, ты, наверное, еще ничего и не ела с утра.
— Он может стать для вас опасным, — продолжает Блатта, но все же опускается на соседний стул.
— Мальчишка? — иронично уточняет Нереис, все так же широко улыбаюсь.
— Нет, господин Лугенс, — и поясняет: — Анналист. Если он сомневается в абсолютности вашей власти, то кто может гарантировать, что он не предаст нас?
Королева, отрезающая кусок мяса, вдруг останавливается. Переводит нож на Блатту, и лишь теперь та замечает, что внезапное хорошее настроение вызвано не столько услышанными сплетнями, сколько количеством выпитого вина.
— И что же ты предлагаешь? — спрашивает королева, продолжая указывать на нее ножом. — Моя маленькая Блатта хочет убивать?
От этих слов по спине начинают бежать мурашки еще сильнее, чем от мыслей, на какие изощрения придется пойти, чтобы проследить за старым герцогом. Улыбка на лице королевы становится лишь шире, а затем она отворачивается, отправляет кусок мяса в рот и принимается тщательно пережевывать.
— Я беспокоюсь о вас, ваше величество.
— Как трогательно, — фыркает королева и делает глоток вина. Откладывает приборы и промокает рот салфеткой прежде, чем повернуться к Блатте. — Только не делай этого сама, ладно? У тебя слишком нежные руки для подобной грязной работы. Найми кого-нибудь более умелого.
После мурашек наступает холодный пот.
— Но я... Даже не знаю, где искать...
— Рекс, даруй мне сил, — вздыхает Нереис, возводя взгляд к потолку. — Найди любого эрла в казармах, скажи, что дело деликатное и особо срочное. Там тебе и подскажут пару-тройку надежных людей. В самом деле, Блатта, милая, всем когда-то приходится впервые заказывать чужую жизнь.
Королева чокается своим бокалом со стоящим рядом с Блаттой пустым бокалом, и этот звон остается у последней в голове, пока Нереис подзывает слуг из дальней части столовой и приказывает накрыть обед еще и на баронессу.
— И принесите ей вино. Больно она бледная.