38
Впервые за все время в Потенсе Лакерта чувствует себя голой.
— Тебе лучше отправиться с королевой, — так сказал Круделис, оставляя ее в замке. — Меньше внимания, а значит, безопаснее. Встретимся в Парвусе.
Но оставшись надолго без его извечного присутствия где-то рядом, она ловит себя на мысли, что мир, оказывается, ужасно враждебен по отношению к ней.
Может, в их браке и нет любви, но рядом с ним она под защитой. И теперь, когда он отправился куда-то на восток, она разве что по углям не ходит на потеху придворным и слугам. Ей не место ни среди первых, ни среди вторых. Так странно понимать, что многовековое огнедышащее чудовище ей намного ближе, чем окружающие люди.
Периодически она скармливает Виренсу какие-то глупости про Блатту. Не всегда лживые, причем, но не имеющие никакой ценности. Принц задирает нос, злится, но к Лакерте начинает относиться все более и более лояльно.
И все же после той ночи в королевских покоях, после того ритуала, ночные тени ускользают от нее, а богиня глуха к мольбам, насколько бы отчаянно они ни звучали.
Без Круделиса ей впервые за долгое время страшно ложиться одной в постель. Ощущения такие, будто ночь она не переживет. Взывать к богине не помогает, сердце стучит так быстро, что время от времени начинает казаться, что она умирает. Духи требуют крови, но в этот раз чужой им недостаточно. Духи обещают ей смерть, но раньше она даже голосов их не слышала.
Лакерта боится, что сходит с ума.
И разделить свои страхи фатально не с кем.
Да и с кем она может поговорить в этом огромном замке, где каждый знает, кому он поклоняется и с кем состоит в браке? Чувство одиночества топит, и она захлебывается, давится им. К утру все отступает, оставляя гнилой привкус на корне языка.
Достучаться до Круделиса, использую магию, дарованную богиней, Лакерта так и не решается. Она не знает, сколько еще вынесет подобных чудовищных ночей, но взывать к нему, умолять его вернуться за ней — на такое она пока не готова пойти. Приходится напоминать себе, что она выбиралась из разного дерьма. Причем, много раз и всегда крайне успешно. Уличные драки, голод, насилие — все это не сломило ее, неужели она не сможет выдержать какие-то жалкие несколько недель без него?
В языках пламени она не видит тепла, камин не греет, а холодная, временами ледяная постель никак не помогает отвлечься от ползущих в темноте тварей. Она не видит, но чувствует длинные когти, уродливые морды и заточенные клыки.
Они всегда здесь были? Раньше прятались, чувствуя присутствие другого — более опасного и кровожадного создания? Или сознание играет с ней, предлагая несуществующие образы?
Чем бы ни был тот ритуал, Лакерта сама не своя после него. Избегать общества королевы не получается: на следующий день после приема та потребовала ее к себе. Царапины на спине, на руках, даже на ладонях. Лакерта хорохорилась, храбрилась, но чем больше дней проходит, тем сложнее выносить необходимость видеть ее величество.
Перед глазами сразу встает та ящероподобная тварь, которая глядела на нее, заняв место королевы.
К утру очередного дня без Круделиса она чувствует себя разбитой и совершенно не выспавшейся. Еще бы — так вздрагивать от каждого шороха! Кусок в горло не лезет, и Лакерта ограничивается разбавленным кислым вином.
С раннего утра замок погружен в приготовления к отбытию королевы, принца и совета. Слуги суетятся, кто-то спотыкается, кто-то толкается, но подобная суматоха несколько успокаивает и заземляет ее блуждающее сознание. Никто не станет ее искать, если она пропадет на несколько часов. Лакерта пользуется этим и выскальзывает из замка, никуда конкретно не направляясь.
Руки быстро мерзнут, и ночные холода не отступают даже после рассвета. Парвус хоть и находится на континенте, но тоже стоит на берегу моря, а значит, там вряд ли будет теплее. Она ежится, накидывает капюшон на голову и направляется прямиком в город. Отвлечься, подумать, забыть о странных чувствах, охватывающих ее после того ритуала — вот что ей нужно.
Улицы города кажутся ей непривычно пустынными. Ни играющий детей, ни открывающихся лавок. Даже бордели и трактиры закрыли двери и выглядят пугающе пустыми. Неприятное чувство растет где-то в груди, но Лакерта продолжает идти по улицам, будто что-то ищет и никак не может найти.
Темные всохшие в замерзшую глину ручейки она замечает на одной из самых оживленных улочек, ведущей к площади. Обычно оживленных, но не сегодня. Кровь, думает Лакерта, не останавливаясь и не опускаясь на корточки, чтобы прикоснуться к пятнам и неровным следам. Это может быть кровь забитого животного, но неприятное чувство опускается из груди в живот, а в горле встает ком.
Она знает, что это не кровь животного.
И она слышит смрад мочи и дерьма задолго до того, как замечает сорванные латы, брошенную кольчугу или валяющиеся части тел.
Сапогов нет. Одежды нет. Все то, что могло бы пригодиться горожанам, давно растащено по домам. За это их винить нельзя, она помнит: когда кто-нибудь подыхал в Умирающем квартале, так его тут же раздевали, а из карманов вытаскивали все вплоть до безделушек. Голодающие и мерзнущие люди превращаются в дикарей пострашнее ночных тварей.
Отрубленная мужская рука — четко по локоть — не вызывает приступа тошноты или омерзения. Чуть дальше валяются ошметки тел. Вырванные куски мяса, которые то ли поели собаки, то ли умудрились за ночь расклевать птицы. По крайней мере, Лакерте хочется надеяться, что без зверей здесь не обошлось, потому что представить, что такое сотворили люди, — последнее, что ей хочется.
Чем ближе она подходит к площади, тем сильнее становится запах. Оторванные конечности, куски мяса и торчащие из них кости валяются на дороге. Такое чувство, что кто-то специально убрал их подальше от домов и лавок. Ей бы развернуться и пойти в замок. Ей бы сбежать и не смотреть, но неприятное ощущение скручивается узлом в животе, и Лакерта не может отвести взгляд.
Здесь была бойня.
И голоса, которые она слышала, принадлежали не монстрам из потустороннего мира, а умирающим здесь людям.
Она оборачивается на возвышающийся вдалеке замок, тот выглядит огромной черной скалой среди густого тумана и мрачного неба, давно не знавшего ярких солнечных лучей. Разразись сейчас гром и ударь молния где-то рядом с замком, она бы не удивилась.
Но грома нет. Нет и молнии.
Есть только убийственная тишина, скрипящие дверцы и сидящие по домам люди, устроившие все то, последствия чего она наблюдает.
Губы невольно начинают шевелиться, Лакерта не замечает, как шепотом обращается к своей богине, просит указать верный путь. Где же была городская стража? Почему устроившие это не схвачены, и никто не явился просить у королевы право на немедленное предание их мечу?
А потом ей попадаются разорванные в клочья тряпки, и осознание накрывает медленной паникой. Груды теп принадлежат им — тем самым, кто должен был остановить бойню. Городская стража пала жертвой гнева разъяренной толпы.
По спине пробегает холодок. Не от страха, совсем нет. Скорее от восхищения и почти что раболепия перед смелостью жителей новой столицы. В ее родном городе никто бы не осмелился противостоять страже, а сотворить такое...
Груда сваленных расчлененных тел валяется в центре площади, напоминая то ли грязные мешки с какими-то травами, то ли корм для свиней. Мухи облепили оставшуюся плоть, которую не погрызли собаки. Что-то подсказывает, что особо крупные и жирные куски те утащили в сторону леса, чтобы насладиться ими в безопасности.
У Лакерты слезятся глаза от запаха, она прикрывает нос и рот краем капюшона, но ткань не настолько плотная, чтобы избавить ее от необходимости вдыхать весь тот смрад, что царит на площади.
На что способны голодные и загнанные в тупик горожане, если даже мечи и ножи не стали им помехой?
Иррационально ей хочется коснуться одной из оторванных голов, лежащей на вершине груды из кусков человеческих тел. Просунуть пальцы в пробоину в голове. Лакерта отдергивает руку в последний момент, замечает не сразу, что в глазницах не хватает глаз. Вороны постарались, в этом нет сомнений. Вороны и иные птицы, что обитают в этих краях и не брезгают человечиной.
В горле встает ком, который она никак не может проглотить.
А потом она натыкается взглядом на прячущуюся между домами девочку-калеку. Кажется, ту самую, которая лишилась большей части ноги из-за куска хлеба. Та глядит на нее белыми-белыми глазами с темной радужкой, и их белизна выделяется на фоне грязной кожи.
Какое-то время они смотрят друг на друга, а потом Лакерта делает шаг в ее сторону, и девочка поспешно скрывается в тени между домами.
— Эй!
Приходится перейти на бег.
— Эй, подожди! — кричит Лакерта как можно громче. Она пересекает площадь, устремляется к просвету между домами, но, когда оказывается на том же месте, где еще совсем недавно была девочка-калека, не находит там никого.
Лишь тупик, которым кончается небольшое пространство.
Лакерта моргает раз, другой — не могло же ей показаться? Впрочем, после того ритуала она стала сама не своя. Может, и не было никакой девочки. В самом деле — та могла скончаться спустя час или два. От такой-то потери крови, да и боль, должно быть, невыносимая. От мыслей о том, чтобы лишиться конечности, ее передергивает.
С глаз продолжают катиться слезы, но их причина не жалость и не страх. Их причина — все тот же смрадный запах, висящий в воздухе плотной пеленой. Плотнее, чем туман, собирающийся у замка. Она не убегает с площади, а идет достаточно спокойно, пускай и торопливо. Горожане так и не показываются; как будто она может привести с собой солдат.
Как будто она не была одной из тех, кто потерял всякую надежду на корону, армию и законы.
Нет, не она принесет эту весть королеве. Та все равно тут же вспыхнет, как стог сена, и ничем хорошим для Лакерты это не закончится. Никто не станет жалеть гонца с плохой вестью. Никто — и особенно такая холодная и безразличная по всему, кроме власти, женщина. Вот был бы в замке Круделис...
И снова мысли о муже жгут сознание каленым железом. Она испытывает разве что не физические мучения из-за того, что так отчаянно и глупо нуждается в нем. Ему бы она могла рассказать о резне в городе. Ему бы доверилась и могла быть уверена, что никто не высечет ее и не убьет в приступе гнева.
Местная церковь всегда говорит: боль — это благо. Боль дает понять, что ты еще жив.
Рдяной богине не нужна боль; ей достаточно крови, да и то чужая вполне подойдет. Хоть человека, хоть животного, хоть любой иной твари. И сцеживать кровь у младенцев для церемоний она не требует.
Лакета смахивает слезы тыльной стороной ладони и практически налетает на старуху, буквально выросшую перед ней из неоткуда.
— А-а, проклятая, — тянет старуха и хватает ее костлявыми узловатыми пальцами за руки.
Она не касается голой кожи, не трогает за ладони, но тело начинает ломить так, словно кто-то опустил руки в раскаленный металл. Боль вспыхивает резко, ослепляя.
— Пусти! Пусти, карга обоссанная! — рычит Лакерта, отталкивает изо всех сил.
Старуха отступает, но так легко, будто и не почувствовала сильного удара. Боль начинает медленно затихать, но Лакерта не обманывается. Делает несколько осторожных шагов назад и оглядывает завернутую в старые темно-серые тряпки, служащие старухе одеждой. Ее лицо почти полностью оказывается завернуто в те же тряпки, и дурные предчувствия разве что не вопят о необходимости бежать.
— Тебя все видят, — скрипит старческий голос, сменяющийся сухим кашлем. — Все видят!
Лакерта сплевывает ей под ноги, натягивает на лицо самоуверенное выражение и гонит от себя иррациональный страх повернуться к незнакомке спиной.
— Предавшая один раз предаст снова.
Единственный глаз, виднеющийся из-под тряпок, сверкает, и Лакерта непроизвольно ежится.
— Вали домой, карга, — высокомерно советует она. — Не зря город боится королевского гнева, тебе тоже стоит его бояться.
— Не королевы тебе бояться нужно, совсем нет, — продолжает старуха, совершенно ее не слушая. — Не сыщешь милость короля, так быть тебе на пике.
— Нет давно никакого короля, — почти выплевывает Лакерта и вопреки собственным опасениям поворачивается к карге спиной, чудом не переходя на бег.
В ушах стучит кровь, по спине прокатывается несколько капель пота, но она заставляет себя не оборачиваться. Херова карга! Все дело в кусках человеческого мяса, разбросанных по площади. Все дело в них, убеждает себя Лакерта, но слова старухи заседают в голове плотно. Крутятся там, повторяются и наводят жути.
— Нет никакого короля, — бубнит она себе под нос и оборачивается в самом конце улицы.
Никакой старухи нигде нет. Лишь только ветер гуляет по безжизненным улочкам между наглухо закрытыми домами.
Сгинула.
Точно сгинула — или никогда и не существовала. Лакерта давно не сомневалась уже в том, что видит и слышит. С тех пор, как перестала голодать. От голода часто начинает казаться всякое; но нутро чувствует, что встреча со старухой не была порождением взволновавшегося воображения. Встреча с пугающей каргой была реальной.
И от этого она почему-то шагает еще быстрее, стараясь убраться подальше и от площади, и от старухи, притаившейся где-то между домов.
Подходя ближе к замку, Лакерта ловит себя на том, что все это не может быть реальностью. Должно быть, она все же заснула под утро и ей снится отвратительный кошмар. Так почему же она не просыпается? Почему кошмар затягивается и плавно перетекает в новый день?
За воротами жизнь кипит: дворовые мальчишки носятся туда-сюда по поручениям господ, один из них чуть не сбивает ее, но в последний момент уворачивается.
— Простите, миледи! — кричит и продолжает бежать дальше. С нее слетает капюшон накидки, но несостоявшаяся близость с человеческим телом занимает ее внимание больше, чем нерасторопность чьего-то слуги.
Перед глазами снова встают куски тел солдат, и Лакерта едва доходит до мощных каменных стен, чтобы опереться и согнуться пополам от резкого приступа рвоты. Глаза слезятся от спазмов, мимо снующие слуги не обращают на нее никакого внимания.
Жена Змея отмечена слишком темной для островитян кожей и висящим в воздухе клеймом Еретички.
Будь на ее месте любая другая, ей бы помогли. Послали бы за лекарем или хотя бы за его дочерью. Но эти рексобоязненные идиоты сторонятся ее больше, чем блевотины, которую она исторгает из себя.
Лакерта утирает рот самым краем рукава, переводит дух и выпрямляется. Переступает через смешавшуюся с разбавленным вином желчь и направляется к одному из караульных. Замирает на несколько мгновений, поравнявшись с ним и коротко сообщает:
— Горожане изрубили городскую стражу. Сообщите командиру о случившемся.
Тот округляет глаза, поворачивает голову в ее сторону и уже собирается что-то сказать, но Лакерта направляется ко входу в замок, чувствуя, как голову начинает вести, а желание спрятаться за первозданным обликом мужа непреодолимо одолевает.