37
Моллитием не помнит, чтобы пил много вина, но голова раскалывается так сильно, что невольно в памяти всплывают их обыденные посиделки с герцогами в борделе. Он силится оживить в памяти хоть одну картину, но все смазывается, становясь похожим на туманный сон, растаявший к утру.
Особенно ярко в памяти всплывают моменты, когда он выходил из тронного зала и нюхал дурманящие соли. Все прочее меркнет на фоне этого.
После жирного бульона, за которым он дважды посылает Рамуса на кухню, наконец удается вспомнить, что он накануне о чем-то повздорил с герцогиней, но вот суть спора он так и не припоминает. Перед глазами все периодически плывет, пока он разбирает свежую почту. Среди стопки писем не находится ни одного из Примордиума, и он выругивается:
— Бездна тебя дери.
Шарит по ящикам стола в поиске склянки с солями, но той нигде нет, а состояние, столь сильно напоминающее тяжелое похмелье, все ухудшается. В глаза кто-то насыпал песка, тело ломит, а боль почему-то распространяется на суставы, хотя причин у них болеть никаких. Затягивающаяся на боку рана почти не беспокоит, но он все равно орет на все покои:
— Рамус, ты не видел дурманящие соли?
Тот почему-то тянет с ответом, не появляется сразу же, чем раздражает почти до кровавой пелены перед глазами. Неужели так сложно нести свою службу? Неужели он не способен слушать и слышать всякий раз, как Моллитием зовет его?
Рамус входит спустя вечность, если довериться ощущениям, и маркиз подрывается на ноги, хватает его за грудки и встряхивает:
— Где тебя твари носят? Я спрашиваю: куда подевались мои соли?
— Не знаю, милорд. Может, вы оставили их в одеждах, которые я рано утром отдал прачке.
— Ты отдал их, не посоветовавшись со мной? — разве что не воет, подобно раненому зверю, и отталкивает слугу от себя.
— Но я всегда отдаю ваши одежды прачке, не сказав вам, милорд, — вежливо и осторожно замечает Рамус. Его совершенно не смущает и не пугает поведение господина. Он стоит с идеально прямой спиной и держит руки сложенными перед собой. — Я могу послать в прачечную, и их поищут.
— Неужели ты не понимаешь! Они нужны мне... нужны немедленно!
Маркиз сшибает чернильницу со стола, на пол летят бумаги, письма и пепельница, подаренная кем-то из послов в знак дружбы между странами. Он шарит по поверхности стола, перетряхивает ящики, оставляя их не задвинутыми. Рамус лишь молча наблюдает за происходящим и никоим образом не старается его остановить.
— Мне сейчас же нужны эти ебаные соли! — орет Моллитием, развернувшись лицом к слуге.
У того на лице остается все то же спокойное выражение лица. Он не торопится отвечать, выдерживает паузу и говорит достаточно тихо по сравнению с нервным маркизом:
— Разве ваша рана вас все еще беспокоит?
— Причем здесь моя рана? — вспыхивает Моллитием.
— Вот именно, милорд. Дурманящие соли принимают для того, чтобы облегчить страдания, возникающие из-за ран, бессонниц или душевных недугов.
— Прекрати заговаривать мне зубы, подонок! Лучше скажи, куда ты их дел.
Он швыряет небольшую фарфоровую шкатулку, та бьется на части, но звук совершенно не приносит успокоения. Рамус продолжает смотреть на маркиза без капли страха или сожаления.
Не сразу, но он выдыхает:
— Вы больны, милорд.
— Что? — ломано-издевательским голосом переспрашивает Моллитием, щурясь.
— Вы больны, — повторяет Рамус, проявляя чудеса терпения. — И болезнь ваша совсем не из-за раны в боку, а из-за дурманящих солей, которыми вы злоупотребляете.
— То есть... — удивленно спрашивает Моллитием, медленно крадясь в сторону слуги. — То есть ты вздумал указывать мне, — на этом слове от делает особенный акцент, прижимает ладонь к груди и давит нервный смешок, — как мне подходить к лечению?
— Ваша рана не требует солей, милорд. Я это знаю, вы это знаете.
Маркиз Моллитием давит очередной нервный смешок.
— Лекарь скажет вам ровно то же самое, если вы к нему обратитесь.
Моллитием мгновенно преодолевает оставшееся расстояние между ними и разве что не орет в лицо слуге:
— Да как ты не понимаешь, поганое отродье, что эта сука только того и добивается!
Крик сменяется на громкий шепот, отчасти похожий на одержимый, но Моллитием не замечает перемен в собственных интонациях. Он хватает Рамуса за плечи и сжимает так крепко, что пальцы начинают неметь.
— Она ведь это все специально подстроила, неужели ты не понимаешь?
— Простите, милорд, но я и правда не понимаю, о ком речь.
— О Деа, будь она проклята! Герцогиня Айтернусская — вот кто все подстроил. Вот из-за кого я был ранен в борделе, вот кто продумал все до мелочей!
— Я прошу вас, — голос Рамуса звучит мягче, он старается поймать бегающий взгляд маркиза, но получается откровенно плохо, — успокойтесь, милорд. Если вы говорите, что все подстроено, то я вам верю. Но зачем, скажите, герцогине вас ранить? Не разумнее было бы убить вас?
На лице Моллитиема появляется улыбка. Сначала медленно, а потом она становится все шире и шире.
— О, ты ее не знаешь, Рамус! Она выглядит как полная идиотка, но она никогда — никогда, слышишь? — такой не являлась. Эта женщина ни перед чем не остановится, я клянусь тебе. Я был в бреду, и мне все чудилось... Понимаешь, мне чудилось, — сбивчиво и торопливо поясняет маркиз, — что кто-то касается моей ладони. Снимает фамильный перстень. И я знаю, о чем ты думаешь! — он сжимает плечи слуги чуть крепче и буквально встряхивает того. — Ты думаешь, что я схожу с ума от солей, но нет, я говорю тебе самую настоящую правду! Эта вертихвостка точно писала кому-то от моего имени. Или еще хуже — от имени моего отца герцога!
Рамус дает ему возможность договорить. Морщится всякий раз, как маркиз сжимает его плечи все крепче, но ничем иным не выдает своего дискомфорта. Затем, словно находясь в бреду, маркиз Моллитием отпускает его и принимается метаться по покоям, то останавливаясь у стола и копаясь в оставшихся на нем бумагах, то расхаживая вперед-назад и что-то тараторя себе под нос.
— Ты должен выяснить, Рамус! Должен узнать! — единственный внятные слова, которые он отчетливо проговаривает несколько раз.
Во рту пересыхает, состояние ужасного похмелья никуда не проходит, и Моллитием шагает в сторону единственного, что может принести хоть какое-то облегчение, помимо солей. Он наливает дрожащими — почему они дрожат? — руками анисовую водку и первые два глотка делает один за другим.
— Принеси мне дурманящие соли, — командует он, морщась.
— Простите мою дерзость, милорд, но нет.
Моллитием замирает и медленно переводит взгляд на Рамуса.
— Повтори, — ошарашено произносит маркиз.
Рамус набирает в грудь побольше воздуха, и голос не подводит его, когда он заявляет:
— Я не стану больше приносить вам дурманящие соли, милорд.
Он выдерживает паузу, с опаской посматривая на маркиза, но Моллитием никак не реагирует. Прошивает того взглядом насквозь, но даже не шевелится.
— Простите меня, но они меняют вас, — решительно замечает Рамус. — Я пообещал вашему отцу, что ваше благополучие будет для меня первостепенной задачей, и я не отказываюсь от обещания.
— Ты не станешь этого делать, — с неверием произносит Моллитием.
— Стану, милорд. Простите, но стану. Если понадобится, я запру вас в этих покоях, но не позволю зависимости унести вашу жизнь.
— Да как ты смеешь! — орёт маркиз и швыряет небольшой стеклянный бокал на пол, тот разбивается, а Рамус разворачивается и направляется к дверям. — Вернись сюда, шакал лживый! Вернись, я тебе сказал!
К тому моменту, как маркиз почти настигает его, Рамус закрывает двери. Моллитиему ничего не остается, как ударить кулаками по дверям в приступе ослепляющего гнева.
— Ты поплатишься за это, хренов выблядок! Клянусь, я заставлю тебя пожалеть! — ревет маркиз, но двери не поддаются. Он дергает несколько раз за ручки, но ничего не происходит.
Херов Рамус и правда запирает его в покоях, и это оказывается неожиданным ударом в спину. Как будто кто-то воткнул тупое и ржавое лезвие, метя прямо в кости.
Моллитием орет от бессилия, рычит, снова бьет руками по дверям — не одними кулаками, но и предплечьями. Локоть на правой руке отдается острой вспышкой боли, когда он прикладывается костью об отполированную поверхность двери. Но никто не приходит.
Рамус не передумывает.
Не открывает двери, не просит его успокоиться.
И не протягивает склянку с солями, о которых он так отчаянно сейчас мечтает. Ему всего-то и нужно, что сделать вдох-другой, и тяжесть во всем теле уйдет. Голова прояснится, мысли станут легкими, а злость исчезнет.
Он представляет момент заветного вдоха так явно, что в ноздрях аж покалывает от предвкушения. Почти зудит — все сильнее, и сильнее, и невыносимо.
Моллитием бьет по дверям кулаками еще раз, уже не так сильно и больше не пытается. Не орет, не собирается выламывать дверь. Вместо этого он принимается тщательно обыскивать отведенные ему комнаты на наличие хотя бы одного маленького бутылечка, в котором осталось бы хоть немного солей.
Так проходит день, другой, третий. Анисовая водка заканчивается, потому что одна она способна притупить безудержную тягу и болезненную ломку по всему телу. Он просит Рамуса принести вина, но тот ограничивается бутылкой в день, так что оно все равно особо не считается. От бутылки вина не получится напиться, как бы он ни старался. Впрочем, в один из дней он решает отказаться от еды и ограничиться одним вином.
Желание сделать пару вдохов дурманящих солей все равно почти не притупляется.
Он старается отвлекаться на философские труды, которые как раз давно лежат без дела. Читает «Жизнеописание Рекса», но запоминает оттуда меньше трети. Впрочем, это все равно больше, чем знает большая часть придворных. В первые дни зудящее чувство настолько сильно, что его раздражает абсолютно все.
К концу недели становится проще. К концу недели он хотя бы перестает злиться на Рамуса и считать его долбанным предателем.
То ли сознание начинает проясняться без солей, то ли тело постепенно начинает лучше справляться с зависимостью.
— К вам пришел герцог Парвусский, — говорит как-то Рамус, когда приносит обед и ставит поднос с двумя большими блюдами на стол.
— И что же хочет герцог? — устало спрашивает Моллитием, потирая уставшие от долгого напряженного чтения глаза. Он откладывает маленькие очки для чтения в сторону и нехотя отрывается от книги.
— Говорит, дело серьезное и касается государства.
— Что ж, если дело и правда серьезное... Пригласи его присоединиться к обеду.
— Сию минуту, милорд.
Тяжелый старый переплет он оставляет покоиться на коленях, ладонями или кончиками пальцев периодически водит по страницам и не торопится вставать из глубокого кресла, чтобы поприветствовать герцога Парвусского, которого Рамус приглашает пройти и составить маркизу компанию.
— Вы похудели, юноша, — первое, что говорит герцог.
— И я вам рад, милорд. Прошу, садитесь.
Моллитием указывает раскрытой ладонью на соседнее кресло и наблюдает за тем, как сначала герцог мнется, но затем все же занимает предложенное место.
— Ваш слуга утверждает, что вы больны. Что же за болезнь вдруг свалилась на ваши плечи?
— Уверяю вас, герцог, беспокоиться не о чем. К тому же, заботами Рамуса мне уже лучше. Так что сопровождать ее величество в Парвус я все еще планирую.
— Приятно это слышать.
Рамус возвращается с бутылкой вина, разливает ее по бокалам и ставит их на небольшой столик, установленный как раз между кресел. Маркиз не замечает, как у него подрагивают пальцы, когда он тянется к бокалу, но вот герцог глядит столь внимательно, что не упускает эту, казалось бы, незначительную деталь из виду.
— Мне сказали, что у вас ко мне какое-то неотложное дело.
Герцог Парвусский провожает взглядом удаляющегося из покоев Рамуса и лишь потом отвечает:
— Дело действительно важное. Я бы не стал вас тревожить по пустякам, особенно учитывая ваше недомогание.
— Бросьте, герцог. Вы говорите так, словно я при смерти.
— И все же вам бы не помешал свежий воздух, юноша, — наставляет герцог, откинувшись на спинку кресла и взяв бокал в руку. — Будем надеяться, что смена климата благоприятно на вас скажется. Вы ведь никогда не жили подолгу в островной части Инсуле?
— Как-то не доводилось, — уклончиво отвечает маркиз, делая крупный глоток вина. — Давайте перейдем к вашему неотложному делу, милорд.
Герцог Парвусский отставляет бокал обратно на столик, так и не попробовав. Хмурится и сцепляет пальцы в замок.
— Я недавно получил письмо от сына. Он добрался до замка без происшествий, уже занялся подготовкой флота к намечающейся войне, но дело в том, что из Примордиума не приходило никаких новостей.
— К чему вы клоните? — как-то нервно спрашивает Моллитием, кидая беглый взгляд в сторону герцога. Болтает вино в бокале и делает очередной крупный глоток.
— Поймите меня правильно, я не хочу вас ни в чем обвинять, но... — герцог не договаривает. Пытается подобрать подходящие слова, наклоняет голову чуть набок. Все в его позе демонстрирует, что он надеется на понимание маркиза. Рассчитывает, что тот поймет без слов.
Но Моллитием изредка косится в его сторону и продолжает молчать, так и не понимая, о чем идет речь.
— Говорите же! — наконец требует он, потеряв терпение.
— Создается впечатление, — осторожно начинает герцог, пристально следя за реакцией на лице маркиза, — что никакие войска будто бы и не направляются в сторону Парвуса.
Маркиз Моллитием резко поворачивает голову в сторону герцога Парвусского и на пару мгновений перестает дышать.
— Что вы сказали? — тихо уточняет.
— Я не обвиняю вас, дорогой друг. Однако время идет, а вестей о солдатах вашего отца, приближающихся к городу или хотя бы вышедших в сторону Парвуса, так и нет.
Он правда старается. Подбирает слова, смягчает тон. Но Моллитием не замечает всех стараний герцога.
— Вы полагаете, что мой отец стал бы водить вас за нос? — оскорбленно уточняет он. — Считаете, что он бы намеренно стал обещать одно, а действовать по-другому?
— Заметьте, я подобного не говорил.
И Моллитием знает, что он правда. Понимает, сам же слышал обращенные к нему слова, но раздражение появляется так внезапно, что противостоять ему он совсем не успевает.
— Мой отец получил герцогство за заслуги, которые, может, превосходят ваши в несколько раз, — высокомерно произносит маркиз. — Называя его обманщиком, вы наносите оскорбление одной из богатейших провинций Инсуле. Вы уверены, что вам нужен такой враг?
Герцог Парвусский щурится, вглядывается в лицо маркиза и с пренебрежение замечает:
— Вы правы, маркиз. Вы недостаточно здоровы, чтобы вести подобные разговоры, — он поднимается на ноги, смотрит сверху вниз и добавляет: — Мы вернемся к разговору, когда вам станет лучше.
— Если к тому моменту я захочу с вами разговаривать, — огрызается Моллитием.
Резкий тон, внезапный приступ раздражения — все это удивляет герцога. Его лицо удлиняется от неверия, но больше он ничего не произносит.
— Рамус проводит вас, герцог.
Стук каблуков высоких сапог гулко разносится по покоям. Маркиз Моллитием прикрывает глаза и зачем-то считает шаги герцога, размеренным шагом удаляющегося от него. До слуха доносятся голоса: герцог и Рамус о чем-то переговариваются, но о чем — разобрать никак не получается.
Когда он открывает глаза, герцога Парвусского в покоях уже нет. Моллитием осушает свой бокал, а потом и другой — тот, что был предназначен герцогу. Голова приятно плывет от выпитого вина, но этого слишком мало, чтобы окончательно заглушить невыносимое желание вдохнуть солей.
Желание обедать исчезает куда-то само-собой.
Он прочитывает еще страниц десять, вряд ли больше. Глаза устают быстро: мелкий шрифт, затертые старые страницы, кое-где буквы приходится угадывать. Да и текст не самый интересный, стоит признаться.
За окнами начинает темнеть, слуги приходят затопить камин, Рамус командует ими почти без слов. И все это время у Моллитиема из головы не идут слова герцога Парвусского о том, что Примордиум так и не отправил обещанные войска.
Какую игру затеял отец и почему не поставил его в известность?
Или же... Нет, не может быть. Но с другой стороны... Отец мог и не получить его письма. Тогда это многое объясняет.
— Рамус, — зовет маркиз, и тот поворачивается в его сторону, переставая давать указания по поводу камина. — Подойди ко мне.
Дворцовым слугам он никогда не доверял, поэтому не просто подзывает Рамуса к себе, но и отводит в сторону. Оглянувшись и не заметив ничего необычного, Моллитием на всякий случай еще и переходит на южное наречие.
— Ты ничего не слышал про гонца, которого посылал в Примордиум?
— Он еще не возвращался, милорд, — тихо отвечает Рамус. — Как только вернется, мне сразу сообщат.
— Что-то его слишком долго нет. Ты уверен, что он не вернулся несколько дней назад, пока ты тут возился с моим... недомоганием.
Называть это болезнью нет никакого желания. Признаваться самому себе, что это зависимость, Моллитием тем более не готов.
— Я сегодня же схожу в трактир, в котором мы условились встретиться, и обо все распрошу, милорд. Но перед этим... — Рамус делает паузу, и молчит не так долго, но успевает начать действовать Моллитиему этим на нервы.
— Да говори ты быстрее, чего тянешь!
— Пообещайте не пользоваться моим отсутствием.
Моллитием удивленно вскидывает брови, а затем фыркает.
— За кого ты меня вообще принимаешь? Стану я еще тебе обещать что-то или оправдываться. Кто ты такой, чтобы брать с меня обещания?
— Милорд, я не забочусь ни о чем, кроме вашего блага. Вы же сами видите, что вам становится лучше.
И как бы не хотелось это признавать, но он ведь прав. Моллитиему действительно становится лучше: голова не так раскалывается, тело не ломит. Нет, пожалуй, все еще ломит, но совершенно иначе — слабее, не постоянно.
Но стоит ему вспомнить о дурманящих солях, и каждый нерв в теле откликается, почувствовав призрачную возможность насытиться успокаивающим и приятным послевкусием.
— Будь благоразумны, — просит его Рамус, и во взгляде слуги стоит настоящая мольба.
Он не помнит, как давно они встретились впервые. Но если бы не разница в положениях, то при других условиях они могли бы стать друзьями. Преданность Рамуса никогда не проистекала из положения или достатка герцога Примордиумского. Временами Моллитиему казалось, что он бы и за миску супа продолжал дальше верно служить и ему, и отцу. И вот теперь он видит ту же преданность.
Заботу, но не о господине, а о человеке.
О добром друге, которого он знает столько лет, и который не может не вызывать беспокойства.
Моллитием ничего не обещает. Лишь смотрит долгим взглядом и наконец кивает. На лице Рамуса появляется благодарная улыбка. Так, наверное, и проявляется доверие. Впрочем, маркиз вспоминает о герцогине, о снятом с его руки перстне, и неприятные сомнения начинают грызть его с новой силой.
— Займись этим делом немедленно, — настойчиво добавляет он перед тем, как отпустить слугу. — Мы не можем откладывать.
Ему бы заботиться о сборах и скором отъезде, но мысли настолько заняты солями, герцогиней и странным поведением отца, что он и думать забывает про сборы. Как один из членов совета он просто не может не сопровождать королеву в ее путешествии.
Таковы традиции: совет сопровождает правящего монарха, пока тот объезжает свои владения и воочию наблюдает за жизнью подданных. Когда-то отец сопровождал короля Вермиса, теперь его очередь сопровождать королеву Нереис.
Он отказывается от ужина, ходит туда-сюда по покоям, нервно ожидая, когда Рамус наконец отправится в трактир, как и обещал. И в мыслях не возникает идеи о попытке побега или какого-либо обмана, благодаря которому он сможет обзавестись маленькой склянкой со столь ценными солями.
До ночи еще остается время, когда двери открываются, и Рамус сообщает, что к нему опять пришли.
— Посетитель? — удивленно спрашивает маркиз, отходя от окна. — Неужели герцог Парвусский вернулся и желает продолжить наш разговор?
Не успевает Рамус ответить, как Моллитием замечает копну кудрявых темно-каштановых волос и тяжелую книгу в темно-серой потертой обложке.
— Маркиза хотела справиться о вашем здоровье, — произносит Рамус, но Моллитием его не слушает.
Старшая дочь герцога Ветусского смотрит на него большими глазами, хлопает длинными ресницами, и один взгляд на нее вызывает в нем раздражение и ярость. Он видит ее из-за спины Рамуса, сомнений нет — она точно так же видит его, но Моллитием выплевывает:
— Я не здоров и не принимаю гостей. Можешь так и передать маркизе.
Его жестокие слова действуют на нее все равно что пощечина или громкий хлопок двери. Она вздрагивает, но он не чувствует стыда или банального порыва извиниться за собственную грубость.
— К сожалению, миледи, маркиз не здоров, — вежливо повторяет Рамус, прикрывая за собой дверь.
Тонкая полоска света просачивается в коридор. Маркиз закрывает ладонями лицо, а потом зачесывает пальцами спутавшиеся волосы на затылок.
— Очень жаль, — щебечет юная маркиза. — В таком случае... Может, вы сможете передать ему книгу? Отец упоминал, что маркиз любит проводить вечера за чтением.
Уйди, думает он.
Уйди, убегай, скройся.
Исчезни и не приходи сюда больше.
Ведь это настолько очевидно, что его почти физически тошнит — герцог пытается подсунуть ему свою дочь, используя любые поводы и предлоги.
— Разумеется, я передам, миледи, — вежливо отзывается Рамус.
— Спокойной ночи, — тихо проговаривает Эрука.
— И вам спокойной ночи, миледи.
Хотел бы еще и он надеяться на спокойную ночь.