35
Каленое железо пахнет по-особому.
Каленое железо, касающееся человеческой плоти, пахнет еще более отвратительно.
Но виконт Форфекс не станет жечь ему кожу. Не станет хлестать плетьми или пускать кровь и смотреть, как долго Грисео сможет оставаться в сознании. Методы начальника пыточной Потенса намного более изощрены.
Он разворачивает на столе инструменты и разглядывает их так любовно, что можно подумать, что перед ним лежит голая девица, привезенная в подарок от императора Сангиуса. Виконт никуда не торопится. Он касается каждого из своих инструментов, рассматривает и тянет время. Время — вот что служит самым жестоким наказанием. Самой злосчастной пыткой. Нет ничего более жестокого, чем время.
Особенно время ожидания.
— Вы знаете о своем преступлении, верно, сэр Грисео?
Голос у виконта елейный, а еще ужасно тонкий. С таким голосом он мог бы стать певцом или актером, но почему-то предпочел роль палача. А еще роль городского судьи, но это было до того, как на трон взошла королева Нереис.
Впрочем, ему позволили сохранить предыдущий пост в суде. К лучшему или худшему — понять трудно. Человека с такой неприкрытой тягой к пыткам лучше бы держать подальше от правосудия, но влияние виконта Форфекса настолько велико, что заставить его отказаться от поста судьи сможет, пожалуй, одна лишь смерть.
Грисео переводит взгляд с пыточных инструментов на стену. Ожидание страшнее самих пыток. Лучше внушить себе, что все произойдет внезапно. С виконтом такое, конечно, почти невозможно, но он может хотя бы попытаться.
— Что ж, молчать — это ваше право, сэр Грисео. Но не думайте, что я стану к вам более снисходителен из-за этого.
Кожа все еще помнит склизкое тело старика. Ему пришлось тащить труп на себе, и времени на брезгливость особо не было. Покрытое язвами и рытвинами тело местами было разбухшим, а при надавливании из-под того, что когда-то было кожей, вытекал гной, сукровица и какая-то зловонная жидкость. Если болезнь старика заразна, то Грисео ждет та же незавидная судьба. Впрочем, не то чтобы перспектива такой страшной и неизвестной заразы его волнует.
А начальник пыточной тем временем совершенно не торопится. Он продолжает изучать инструменты, стоя спиной к дыбе, на которой подвешен гвардеец.
— Знаете ли вы историю пыток в рексианстве?
Грисео молчит.
Он не станет вступать в игру и помогать виконту Форфексу. Не будет поддерживать с ним будничную беседу, столь похожую на светскую, но не являющуюся таковой на самом деле.
— Не знаете? Я с удовольствием вам ее поведаю. Времени у нас с вами много, сэр Грисео.
Виконт Форфекс тихо усмехается, металл бьется о металл, раздается тонкий звон. Грисео прикрывает глаза и старается сосредоточиться на дыхании. Расслабиться все равно не получится, он ведь висит на дыбе. Но внимательно вдыхать, а затем плавно выдыхать — это в его власти.
Он висит и ждет, когда изощренный ум виконта Форфекса определится, с чего лучше начать сегодня. С какой части тела и с какого инструмента.
— Великий Рекс подвергался множеству пыток за свою полную страданий жизнь. Всякий раз они были жестокими, несправедливыми и кровавыми, но именно они сделали его величайшим из богов. Именно они помогли ему понять истинную суть своего предназначения. Они привели его к истине, и они же приведут к истине всех нас.
Слова настолько хорошо знакомы, что звучат эхом в голове.
Грисео невольно вспоминает об отце, который ударился в религию и постоянно повторял одно и то же. Твердил о пытках, которым подвергался Рекс, с фанатичным блеском во взгляде:
— Они есть великое благо для любого человека. Для мужчины — особенно. Ведь только так он сможет стать воином. Превозмогая боль и лишения, он обретет смысл жизни, как великий Рекс обрел его!
Но голос виконта Форфекса звучит иначе. Не столь одержимо-фанатично.
Он произносит каждую фразу нарочито медленно и задумчиво. Так, будто никуда не торопится и может позволить себе провести в компании Грисео несколько часов, а то и дней.
Рано или поздно он уйдет, мысленно напоминает себе Грисео. Главный городской судья не может не явиться в суд; и уж точно он не останется ночевать в замке, чтобы не позволить слухам распространяться еще быстрее.
— Вы слушаете меня, сэр Грисео? — требовательно уточняет Форфекс.
— Слушаю, виконт.
— Это хорошо... Так вот, я говорил о непростой судьбе нашего величайшего Рекса. И, разумеется, о великом терпении, которое позже он обратил в гнев против самодовольной шлюхи, решившей, что может повелевать им.
Против своей матери, богини Дану.
Это Грисео помнит еще с детства. Как и то, что по имени ее лучше не называть. Мама всегда прикладывала палец к губам, читая им с братьями о противостоянии Рекса и той, что церковь зовет великой шлюхой.
Женщина, которая была до Рекса.
Женщина, которая ожесточила его, и которой он потом всячески мстил.
Но Грисео мстить не за что. Он не должен был убивать пленника. Его задача состояла в том, чтобы переправить старика в Пенитенциарием, как распорядилась королева. И будь тот хоть трижды преступником, это не давало Грисео никакого права отнимать его жизнь, ведь жизнь каждого в Инсуле принадлежит короне.
— С чего бы нам начать? — задумчиво бубнит себе под нос виконт Форфекс.
Начинайте с чего угодно, думает Грисео. Только начинайте, хватит медлить и ждать.
Он не питает иллюзий, что сейчас двери в подземелья скрипнут, кто-то спустится и принесет помилование. Он знает, что заслужил и затекшие от дыбы мышцы, и любую из пыток, которые виконт Форфекс для него приготовил.
Потому что солдаты нужны для того, чтобы подчиняться приказам. Любой, кто осмелится ослушаться приказа, должен быть наказан. Необязательно быть истовым верующим, чтобы понимать это. Достаточно по совести служить и нести свой долг перед страной и короной.
— Вы когда-нибудь служили в армии?
Виконт поворачивается на каблуках и изумленно вскидывает брови.
— Простите?
— Я спросил, — повторяет Грисео громче, — вы когда-нибудь служили в армии?
Вопрос вызывает у виконта Форфекса смешок. На его лице появляется кривая улыбка, но он почему-то с легкостью соглашается отвечать на вопросы Грисео, хотя тот на его вопросы не очень-то рвался давать хотя бы односложные ответы.
— Не довелось, знаете ли. К чему вы об этом спросили?
— Стоило догадаться, что ваш ответ будет таким, — произносит Грисео, пытаясь размять затекшие плечи. — Армия мало чем отличается от церкви, виконт. Если вы думаете, что разговорами о Рексе заставите меня излить вам душу или признаться в том, чем я не совершал, то вы ошибаетесь.
— Осторожнее, сэр Грисео, — притворно вздыхает виконт. — За богохульство вас ожидает Бездна.
— Не думаю, что она намного хуже ваших подземелий.
— В этом наши мнения, пожалуй, сходятся. Приступим?
Ответ, впрочем, излишен. Виконт вытягивает несколько длинных толстых игл, похожих на спицы, которые обычно используют для вязания или иного рукоделия, подходит к висящему на дыбе гвардейцу и принимается пояснять, берясь за первую иглу.
— В теле человека очень много интересных точек, — произносит он, выбирая место на груди. — Представляете, можно проткнуть вас насквозь десятками игл, а вы все еще будете живы. Занятно, правда?
Он втыкает первую спицу, и Грисео стискивает зубы, не отрывая взгляда от виконта Форфекса. Тот вталкивает металлический стержень все дальше ему в грудь, пока кончик наконец не выходит из спины.
— Это весьма кропотливая работа, знаете ли, — продолжает виконт, беря в руки вторую иглу и выбирая место на грудной клетке левее. — Важно не задеть ни одного важного органа. Мы же не хотим, чтобы все веселье закончилось раньше времени, правда?
Вторую иглу он пропихивает значительно медленнее, чем первую. И как бы сильно Грисео ни старался терпеть, стон боли вырывается из груди еще до того, как конец иглы прорывает плоть на спине.
— Как думаете, сколько я смогу вонзить до того, как вы потеряете сознание?
На лице виконта Форфекса появляется самодовольная улыбка. Его тощее лицо с несколькими пока еще неглубокими морщинами вытягивается, а в глазах появляется азартный блеск. Он вгоняет в тело Грисео очередную иглу, но все, о чем тот может думать, — это не боль, совсем нет.
Грисео держится за мысль, что не позволит этому психованному ублюдку наслаждаться видом его тела без сознания.
Эта мысль пульсирует все ярче и ярче, пока его тело рвут толстые иглы, а боль становится все невыносимее. Собственные стоны он почти не слышит, кровь в ушах стучит все громче, но мысль — мысль сильнее и ощутимее всего.
У виконта заканчиваются иглы в руках, он возвращается к столу, чтобы вытащить новую порцию. Грисео не считает, сколько металлических штырей уже находится в его груди животе, руках. Дальше будут бедра — виконт Форфекс не сказал об этом, но догадаться нетрудно. Потом, наверное, голени. Раньше Грисео никогда не приходило в голову, что его можно так нашпиговать металлом, что он перестанет чувствовать запах крови и грязной то ли ржавчины, то ли стали.
Нет ничего, кроме боли. Терпеть становится все сложнее, особенно потому, что виконт будто бы входит во вкус: начинает погружать иглы в плоть все медленнее, выбирает места все более тщательно и всячески тянет время.
Грисео старается помнить. Держаться за то, что он невиновен, а его палач — садистская сволочь, которая только и ждет возможности насладиться чужими страданиями.
И когда виконт Форфекс принимается поворачивает иглы одну за другой, а стоны превращаются в отчаянные вопли, в сознании не остается ничего, кроме боли.
Боли и желания выстоять исключительно ради того, что блядский выродок не чувствовал себя победителем.