32
Караул в подземельях еще не менялся. С едва заступившим на службу гвардейцем договориться было бы намного проще. Этот здесь стоит довольно давно и вряд ли настроен доброжелательно.
Впрочем, разницы никакой нет. Он пришел сюда не трепаться и не пытаться что-то выведать. У Грисео письмо, в котором королева распоряжается отдать ему пленника, и вряд ли кто-то решит поспорить с королевской волей.
Стоящий на посту гвардеец выглядит утомленным и откровенно скучающим. Где второй — нет труда представить. Пока высокородные веселятся и танцуют, солдаты в казармах играют в карты, пьют дешевое пойло, а кто побогаче — даже зажимает по углам городских девок, размечтавшихся увидеть замок изнутри.
— У меня приказ королевы, — сухо произносит Грисео и протягивает письмо гвардейцу.
Тот зевает, не прикрывая рта, берет письмо и неторопливо принимается читать. Будь на месте Грисео здесь один из герцогов, например, то ему бы точно поверили на слово. А если бы и стали читать, то по диагонали. Но гвардеец читает вдумчиво, глядит сосредоточенно. Как будто он смог бы отличить настоящий почерк королевы от подделки.
— Только одного? — уточняет он, открывая ключом тяжелую дверь.
— Да.
— Выводить будешь сам, некогда мне с ними возиться.
Грисео едва сдерживается, чтобы не фыркнуть. Всем в казармах известно, что в караул в подземельях ставят не самых смышленых и мало чем отличившихся. Но гвардеец пытается звучать важно, строит из себя невесть что, и Грисео решает подыграть ему. Хочет выглядеть важно в чужих глаза — пускай, кто ж ему помешает.
Гвардеец снимает с пояса связку ключей и перед тем, как передать Грисео, важно заявляет:
— Сопрешь хоть один — я узнаю. Усек?
— Ага, — соглашается Грисео, и наконец получает ключи.
По длинной винтовое лестнице он спускается впервые. Задача предельно проста: забрать заключенного, сопроводить в Пенитенциарием, убедившись, что тот не сбежит и не покончит с собой, а потом возвращаться в столицу. Вряд ли могут возникнуть какие-то трудности, но первая проблема встречает его уже у решетки камеры.
Вонь.
Вонь стоит такая, что Грисео задерживает дыхание, хотя за годы службы, казалось бы, ко многому привык. Пахнет не дерьмом и не ссаниной. Пахнет гниющим мясом, гноем и сукровицей. Смесь выходит ядреной и по-настоящему отвратительной.
— Вставай давай, — командует он, стараясь держать лицо.
Заключенный поднимает голову, смотрит на него, но не торопится подниматься с койки.
— Вы ко мне обращаетесь? — удивленно спрашивает он.
— Разве в камере еще кто-то есть?
Заключенный осматривает пространство вокруг себя, будто ироничный вопрос Грисео заставил его сомневаться в том, не один ли он тут заперт. Но никого в сыром помещении больше нет. Заключенный закашливается, с трудом садится, упираясь здоровой рукой о койку, и Грисео щурится, чтобы рассмотреть, что со второй рукой — той, что дальше от него. В камере нет света, а факелы в коридоре не особо помогают разглядеть ничего дальше вытянутой руки.
Заключенный перестает кашлять, Грисео непроизвольно делает вдох, и зловонный запах бьет в нос. Приходится прикрыть лицо ладонью.
— Поднимайся и на выход, — командует он сдавленным голосом.
— Неужели ее величество позволила отвести меня к лекарю?
— Будешь задавать много вопросов — тебе же хуже.
Грисео отпирает камеру ключом, полученным у стражника, и командует:
— На выход.
Мужчина в камере не торопится. Он поднимается на ноги крайне медленно, опираясь на стену. Потом двигается в сторону железной решетки, служащей дверью в камере, и Грисео замечает, что нога буквально волочится за ним по полу.
А еще вонь становится все сильнее, и глаза начинает жечь от нее.
— Вы слышите это?
Грисео прислушивается, но не замечает никаких новых звуков. Где-то вдалеке капает вода, это нормальное дело для подземелий. Через несколько камер ворочается кто-то из заключенных, тяжело пыхтя.
— Впрочем, вряд ли, — несколько обреченно произносит заключенный и продолжает ковылять к выходу.
Остается всего два или три крошечных шага, но он останавливается, надсадно дышит, и почему-то вместо раздражения Грисео ловит себя на странном сочувствии.
— Не могли бы вы помочь мне? — уточняет заключенный, почти выйдя из камеры.
И теперь, когда свет от факелов хоть немного освещает его, Грисео понимает, что мужчина не просто болен из-за сырости в подземельях. Половина его тела будто бы гниет заживо. Хотя почему будто бы? Он заносит ногу вперед, и Грисео отчетливо видит, как из-под грязной одежды торчат язвы. Кое-где плоть на руке покрыта рытвинами, в которых что-то копошится. Может, это танцуют тени от горящих факелов, но что-то подсказывает, что дело не в тенях.
Личинки и черви. Те, кто питаются гнилой плотью, изводя несчастного до исступления.
Желудок не скручивает лишь потому, что ему доводилось видеть многое.
Он помогает заключенному выйти из камеры. Тот опирается на него здоровой рукой, но все равно пытается ковылять самостоятельно. Его больная нога издает хлюпающий звук всякий раз, как он подтягивает ее к себе. Перекинуть его через седло лошади — не вариант, думает Грисео. Еще и вонь эта. Лучше бы, конечно, достать закрытую повозку, но на это уже нет времени. Кто бы мог подумать, что старик — а при свете факелов в коридоре он понимает, что это и правда старик, — доставит столько мороки.
Больная рука похожа на безвольно свисающий кусок тухлого мяса. Должно быть, там тоже и личинки опарышей завелись, если не сами черви.
— И давно это так? — спрашивает Грисео, стараясь звучать как можно более равнодушно, пока ведет заключенного вперед по коридору.
— Вы про это? — старик кивает на неработающую руку. — Да вот приболел. Правда, от заразы этой нет спасения, как мне кажется. Позволила бы королева увидеть лекаря — может, тот бы и придумал что.
Он снова закашливается, и приходится остановиться, потому что кашель становится все сильнее и сильнее. Грисео замечает, что большая часть камер пусты. Слышит, как старик что-то сглатывает — мокроту, наверное, — но больше решает ничего не спрашивать.
Ему приказали доставить заключенного в Пенитенциарий, и он это сделает. Как бы сильно ни мешала вонь, болезнь старика и банальное любопытство, подстегивающее спросить что-то еще. Грисео напоминает себе, что является солдатом: его дело исполнять приказы, а не заботиться об их причинах и последствиях.
Они продолжают идти, когда старик откашливается. Продвигаются до самой лестницы, и Грисео переводит взгляд со ступеней на опирающегося на стену старика.
— Нам нужно подняться, — говорит он, будто это не очевидно.
— Скажите, ее величество отправляет меня на казнь? — уточняет запыхавшийся старик.
В его взгляде столько надежды, что Грисео медлит с ответом. Должно быть, гниющее тело вызывает у него невыносимые боли, вот он и мечтает избавиться от них любым способом. Будь то лекарь, или палач — неважно, кто освободит его от страданий.
Но Грисео говорит:
— Тебя не казнят.
Грисео делает короткий вдох, снова задерживает дыхание и говорит:
— Ее величество отправляет тебя в ссылку.
— Не может этого быть... — удивленно произносит старик, прикрывая рот здоровой рукой.
— Все так, — продолжает Грисео. — Наша великодушная королева посчитала, что жизнь вдали от двора будет достаточным наказанием за твои преступления.
О которых он сам не имеет не малейшего понятия, но не в его праве задаваться подобными вопросами. Впрочем, ему и не особо интересно, за что именно старик оказался заперт в подземельях замка, а не сослан в тюрьму немедленно.
У королевы были свои причины, думает Грисео.
У нее всегда и на все есть причины. И их, ее преданных слуг, они не касаются.
Старика захлестывают эмоции, на глаза накатывают слезы, и от переизбытка чувств он закашливается, да так сильно, что в какой-то момент создается впечатление, будто он выплюнет собственные легкие в очередном приступе.
— Этого не может быть... — все повторяет старик, откашлявшись. Откуда-то в нем появляются силы, и он принимается подниматься по лестнице, волоча за собой больную ногу без помощи Грисео. — Этого не может быть...
У него будет еще время понять, что его обманули.
И если мнимая надежда помогает ему шагать увереннее, то пускай надеется.
Грисео опережает его уже на самой вершине лестницы. Толкает дверь и тут же впихивает зевающему от скуки гвардейцу связку ключей.
— Чем так несет? — резко спрашивает тот, а потом переводит взгляд на старика и округляет глаза.
— Простите, мой юный друг, — искренне извиняется заключенный. — Боюсь, это от меня.
— Забирай эту падаль и уебывай давай, — рявкает гвардеец, резко проснувшись.
— Мне крайне неловко, что вам приходится все это вдыхать...
— Пойдем-пойдем, дед, — Грисео цепляет его под здоровую руку и буквально тащит за собой. Салютует гвардейцу, удаляясь: — Всего хорошего!
— И ты давай там не сдохни, друг! — отзывается гвардеец, и до Грисео доносится его кашель, а потом и скрип тяжелой двери.
— Право, так неловко, — продолжает бубнить старик. — Такой конфуз получился.
И впервые за все то время, что тот говорит, Грисео обращает внимание на то, как он говорит. Горожане так не разговаривают. И солдатская речь точно не пестрит такими словечками.
За ними остается какой-то странный след на полу. Грисео замечает это случайно, когда оборачивается, чтобы удостовериться, что они идут в правильном направлении и не пропустили поворот.
Что-то похожее на слизь и гной, но что именно — он не знает, потому что рассматривать и задаваться вопросами некогда.
— Передайте своему сослуживцу мои нижайшие извинения, — настаивает старик. — Надеюсь, больше мы не встретимся, и моя болезнь не потревожит его.
Интересно, кем раньше был этот измотанный болезнями и заключением старик? Впрочем, это никак не относится к тому, что на него возложено.
Грисео ведет его через коридоры замка, делая ставку на то, что они никого не встретят по пути, ведь все сейчас заняты приемом в тронном зале, но просчитывается. Хорошо знакомый голос принца доносится до него буквально за мгновение, как им предстоит повернуть. Тот с кем-то разговаривает, и Грисео резко останавливается, почти дергая старика на себя.
— В чем дело? — ошарашено спрашивает тот, а потом впереди мелькает фигура принца, и старик охает: — Король...
Он начинает вырываться, завязывается потасовка, Грисео пытается удержать его, но старик все рвется вперед.
— Король! — повторяет он громче, его голос звучит совершенно иначе — не таким забитым и престранным, как прежде. — Король!
Грисео понимает, что он несет какой-то вздор, но удаляющиеся от них шаги вдруг начинают звучать все громче и громче. Ему нужно заткнуть старика, просто заткнуть. Но тот извивается в его руках, что-то неприятно-склизкое шмякается Грисео на ладонь, а потом здоровая рука старика оказывается на рукояти кинжала.
Все происходит за секунду.
Вот они дерутся — а вот старик наконец замирает, а лезвие кинжала погружается ему в живот.
— Что здесь происходит? — раздается требовательный голос принца.
Грисео переводит взгляд на принца, замечает стоящего за его спиной Змея и старается вывернуть руку так, чтобы предплечье прикрывало рукоять клинка. Хорошо, что им разделяет почти половина коридора, да и остается надеяться на то, что приближенные королевы успели выпить и не станут тратить время и внимание на банальную потасовку.
— Ничего из того, что требует вашего внимания, ваше высочество, — произносит он. Во рту пересыхает, старик стонет, что-то беззвучно пытается произнести, но силы медленно покидают его. С его покрытой язвами и опарышами руки что-то сначала падает, а потом стекает на каменный пол, но Грисео городит первое, что придет в голову, не обращая на подобные мелочи внимание: — Пытаюсь вывести пьяного слугу из замка, чтобы он не попался на глаза ее величеству.
— А чем здесь так воняет?
— Так обоссался, ваше высочество, — усмехается Грисео.
Виренс презрительно морщится и отворачивается, но почему-то не торопится уходить. Давай же, вспомни, куда шел, мысленно умоляет его Грисео. Просто сдвинься с места.
Встретившись взглядом со Змеем, он понимает, что тот ему не верит. Иноземный советник королевы вряд ли так доверчив и брезглив, как молодой и высокомерный принц. На лице Змея появляется ухмылка, а потом он говорит:
— Вас ждут, ваше высочество.
Мысленно Грисео умоляет принца, всегда так сильно сосредоточенного на себе и своей персоне, не подходить ближе. Не спрашивать, что случилось и откуда в замке вообще такие немытые и дурно пахнущие слуги. Пусть бы он выпил достаточно вина! Пусть бы его и правда ждали строчные дела!
И то ли удача сегодня на его стороне, то ли принц окидывает его и старика беглым взглядом, но ближе они со Змеем не подходят. Между ними шагов десять, коридор освещен факелами, конечно, намного лучше, чем тот, что в подземелье, но с такого расстояния не разглядеть ни кинжала, ни выходящих от боли из орбит глаз старика.
Виренс переводит взгляд с Грисео куда-то в сторону, но мимо Змея, кивает и говорит:
— Ну так пойдем, зачем заставлять их ждать еще больше?
Старик кряхтит, стонет, но принц вместе со Змеем уже удаляются, и Грисео переводит взгляд на бледнеющее лицо старика.
— Это был король, да? — тихо, еле различимо бормочет он.
— Не дергайся, дед. Может, еще получится тебя спасти, — серьезно произносит Грисео, убирая руку в сторону, но не торопясь вынимать клинок из чужой плоти. Грязное тряпье, служащее одеждой, конечно, уже успело окраситься кровью, но если им удастся добраться до лекаря, то все еще может обойтись.
— Король... — продолжает повторять старик, цепляясь пальцами здоровой руки за одежды Грисео. — Скажи королю...
Какой король? Что он вообще несет?
— Лучше побереги силы, дед, — советует Грисео, отвлекшись на поиски клочка одежды, которым можно зажать рану. Оторвать рукав со стороны испещренной язвами и гниением руки кажется неплохой идеей.
Он помогает старику привалиться спиной к стене и принимается рвать рукав. Вонь становится почти невыносимой, к ней примешивается запах свежей крови. Он чуть наклоняется, и что-то липкое падает ему прямо на лицо, пока он рвет ветхую ткань, почти рассыпающуюся в труху от любого движения. Весь этот дивный коктейль раздражает глаза, но Грисео старается сосредоточиться на ране, даже не смахивая что-то склизкое, прилипшее к щеке.
— Король... — еще тише повторят старик.
Грисео уже собирается рявкнуть на него, что нет в замке никакого короля, что его повредившийся разум себе это придумал, но замечает остекленевший взгляд и чувствует, как пальцы старика разжимаются, и тот выпускает его из крепкой хватки.