29
Платье кажется слишком неуместным. Окружающих ведь не обмануть; они знают, кто она такая. Еретичка, жена Змея. Предательница, делящая постель с иноземцем. С нечеловеческой тварью, если быть точнее.
Лакерта иррационально пытается двигаться вдоль стены, наблюдать за придворными, но не быть частью их жизни. Все, как и всегда. Круделис может дать ей самое дорогое платье, но даже оно не сделает ее другой. Не изменит то, что ей здесь не рады, как и во всех иных местах, где она когда-либо оказывалась.
И все же она пришла.
Не спряталась в многочисленных коридорах замка, не сбежала в город, а явилась на празднование без повода. Пускай роскошная жизнь при дворе никогда ее не манила, сейчас Лакерта ловит себя на мысли, что быть женой первого советника короны — весьма выгодное положение.
Ее внимание привлекает рыженькая баронесса — так она зовет про себя Блатту, вечно крутящуюся где-то рядом с королевой. Но этим вечером все иначе: королева еще не явилась, принц только-только вошел, а баронесса успела пообщаться с двумя или тремя дамами.
Ничего не бывает просто так, думает Лакерта.
Особенно, когда дело касается этой пронырливой бастардки.
Она уже собирается продвинуться в ее сторону, чтобы иметь возможность послушать, о чем та беседует с другими, как воздух начинает становиться теплее, и невольная улыбка появляется на ее лице.
— Не думала, что ты станешь со мной разговаривать. И уж тем более — что захочешь появиться при дворе в моей компании, — произносит она, переводя взгляд в темноватый угол зала.
Сначала в темноте загораются красные глаза с продолговатым зрачком, затем показывается могучая фигура ее мужа, облачившегося в пошитый из той же ткани, что и ее платье, камзол и темно-коричневые бриджи.
— Двор, моя дорогая, делает выводы быстро, — задумчиво отзывается Круделис. — Не будем давать им лишний повод сплетничать о характере наших отношений.
Он подставляет руку, приглашая ее опереться, но Лакерта замирает в нерешительности. Вряд ли он поведет ее пройтись по залу, а танцевать... Она никогда не знала дворцовых правил, пока не попала в услужение к новой королеве. И уж точно она не та, кто знает, какие при дворе есть танцы, как их исполняют и когда.
— Я буду выглядеть нелепо. Не хочу тебя позорить, муж мой.
Вместо ответа он удивленно выгибает бровь, но больше не ждет, что она примет его руку.
— И чем же ты собираешься заниматься всю ночь, если не желаешь танцевать?
— Я найду себе какое-нибудь развлечение.
— Правда? Какое же?
Круделис усмехается, и есть что-то задорное в его взгляде. Какой-то огонек, почти незаметный, но ощутимый. От это становится почти проще. От этого она вспоминает, почему в самую первую встречу не смогла оставить его на улице и пройти мимо.
— У советника королевы, должно быть, очень много важных дел, чтобы тратить время на пустую болтовню с женщиной, — подначивает она его. Круделис улыбается лишь шире, и Лакерте стоит больших усилий не сделать шаг к нему и не испытать судьбу в очередной раз.
— Ты женщина, это так, — соглашается он. — Но любая болтовня в этом зале пустая.
Она фыркает, но мысленно соглашается с ним. Все эти напыщенные вельможи, вырядившиеся в свои лучшие наряды, только и занимаются тем, что тратят напрасно время. За стенами дворца — вот где проходит настоящая жизнь.
Перед глазами возникает напуганный ребенок, лишившийся ноги из-за обычного куска хлеба, и ее невольно передергивает. Дело не в воспоминании, убеждает она себя, а в холоде. В тронном зале всегда прохладно, но скоро станет теплее.
Скоро станет даже душно, если все как следует напьются и начнут танцевать, громко и неприлично смеясь.
— Ты не расскажешь, зачем мне было нужно прийти сюда?
Круделис медленно качает головой. Ну конечно, было глупо надеяться на иной исход событий.
Никто не пытается вмешаться в их разговор. Никто не подходит и не заговаривает с ним, и это понятно и предсказуемо, но Лакерта не знает, как бы так удалиться, чтобы не вызвать подозрений у Круделиса. Его взгляд пристально следит за чем-то, находящимся за ее спиной, и она отходит чуть в сторону, встает по правую руку от него и пытается понять, что именно он рассматривает.
Он не одергивает ее, не говорит ни слова.
То ли его все полностью устраивает, то ли ее любопытство не играет большой роли — Лакерте все равно, какой из этих вариантов ближе к истине.
Наконец она замечает принца, горделиво задирающего нос в компании маркиз и баронесс, и решает остановить внимание именно на нем. Черные одежды, расшитые металлическими синими нитями, делают его и без того бледную кожу какой-то синевато-серой. Он похож на призрак, думает она.
На призрак богатого и влиятельного юноши, почти ставшего мужчиной.
Ему минут двадцать один год, но безбородое лицо с гладкой, почти фарфоровой кожей, делает его моложе. Встреть она его где-то в кабаке, то решила бы, что кто-то прислал вчерашнего подростка забрать пьяного отца.
Солдаты в его возрасте выглядят иначе. Солдаты — даже моложе него — не производят впечатление заносчивых и капризных юнцов.
Наверное, она слишком долго пялится, потому что Виренс вдруг поворачивает голову в ее сторону и сталкивается с ним взглядом. Лакерта учтиво улыбается и чуть приседает в знак почтения. Он отворачивается, и она уже знает, что соврет ему при случае.
Скажет, что рыжая хорошенькая баронесса таскает своей госпоже какие-то записочки, любовного содержания. Пусть этот самодовольный юнец побегает, пусть побесится, ревнуя к несуществующим поклонникам, которых она выдумает забавы ради.
— Ты не думала стать его любовницей?
От внезапного вопроса Круделиса она вздрагивает.
— Что?.. Не неси ерунды.
— Почему же сразу ерунды? Он молод, подвержен всевозможным порывам, — рассуждает он вслух, — а ты пронырлива и точно не упустишь возможность сделать свою жизнь чуточку лучше.
— Ложиться под принца — это же как низко надо пасть.
— Но он вполне недурен собой, как думаешь?
Лакерта переводит взгляд на мужа, пытается найти на его лице хоть какие-то признаки насмешки или издевки, но встречает лишь спокойствие и прямоту:
— Возможно, я ошибся. Тогда прости мне это. Но если я все же прав, то я бы не советовал тебе делить постель с этим человеком. Даже не потому, что он неприятен лично мне, и не потому, что скажут о тебе при дворе. Есть другая, более веская причина, о которой я не могу тебе рассказать.
— Что, королева разозлится? — усмехается Лакерта. — Я познакомилась с ее гневом, больше не горю желанием. Если это она подослала тебя...
— Меня никто не подсылал, Лакерта. Мне казалось, мы доверяем друг другу.
Может быть.
А может быть она все это время притворялась, что доверяет ему, чтобы усыпить его бдительность.
Но Круделис продолжает, не обратив никакого внимание на ее молчание:
— Он — ее любовник, это правда. Но Нереис не позволит забрать у нее то, что обеспечивает ей права на престол.
— Потому что он единственный дальний родственник погибшего короля? Или потому, что однажды она воспользуется браком с принцем, как предлогом, чтобы удержать корону на голове?
— Не гадай. Ты все равно не сможешь постичь ее планы.
— Куда уж мне до твоей великой и прекрасной Нереис.
Он раздраженно фыркает, и она понимает, что задела его за живое.
Признаться, ревность никогда не была ей свойственна. Заключая брак с Круделисом, Лакерта не ждала истории любви или глупой супружеской верности. Она понимала, что это сделка. Сделка, которая нужна ей намного больше, чем ему, но на которую он почему-то согласился.
И все же, хоть их сделке не угрожают, она не может ничего с собой поделать, когда речь заходит о королеве. Лакерта видит, как он говорит о Нереис. Видит, как на нее смотрит. От всего этого становится так некомфортно, будто на нее надели не красивое платье, пошитой на заказ, а вшивый мешок с клещами, которые пляшут по всему телу и кусают, и прихватывают в разных местах.
— Я бы посоветовал тебе совсем не иметь с ним никаких дел.
Она открывает рот и собирается ответить, но Круделис уходит, не прощаясь, и Лакерта разочарованно смыкает губы.
Они могли бы танцевать сейчас, вдруг понимает она. Он мог бы научить ее, и ей бы даже могло понравиться. Пускай не с первого раза, но с третьего или даже шестого. И эта мысль отдает такой детской наивностью, что Лакерта старается задушить ее в зародыше и не позволять пускать корни в сознании.
Они бы не могли, нет.
Она бы не могла.
Попросту не стала.
Пока она отвлекается на Круделиса, уйти успевает не только он. Принц тоже куда-то пропадает из поля ее зрения, и Лакерта тихо ругается себе под нос, стараясь рассмотреть его из-за голов придворных.
Точное число обитателей замка она не знает; слуг и стражу никто обычно не считает, да и большей части их здесь нет, но ощущение такое, что тронный зал съежился от холода и стал совсем небольшим. Теперь уже не получается стоять у стены и рассматривать собравшихся. Приходится маневрировать среди гостей вечера. Себя гостей Лакерта не чувствует; избавиться от платья хочется ужасно, пускай он и очень красивое.
Она скользит среди маркизов и эрлов, среди баронесс и виконтов, проходит мимо стражников, и никто не заговаривает с ней.
Может, Змей и притащил жену в замок, но это отнюдь не значит, что все забыли о ее добровольном отречении от истинной веры. На мгновение она представляет их удивленные лица, окажись она в одном из рексианских храмов, и эта картинка получается настолько живой, что Лакерта хихикает себе под нос, даже не прикрывая рот ладонью.
— Возмутительно! — доносится до нее голос престарелой маркизы, и Лакерта смотрит четко на нее, чем вызывает еще больше негодования на испещренным морщинами лице. Та раскрывает веер и обращается к виконтессе средних лет, не очень старательно прикрывая веером лицо: — Только посмотрите, куда мы катимся, душенька. Видел бы это епископ! Наши души после такого никакими пытками не искупят своей вины перед Рексом.
Лакерта облизывает пересохшие губы, переводит взгляд на смущенную виконтессу, не знающую себя деть, и произносит как можно более доброжелательным и мягким тоном:
— Прошу, не сдерживайте себя. Поделитесь с маркизой своими мыслями. Вам ведь мерзко находиться с кем-то вроде меня в одном замке.
Престарелая маркиза издает странный сипящий звук. Наверное, пытается таким образом выказать возмущение и удивление разом. Взгляд виконтессы бегает, она старается не смотреть на Лакерту, но ту это лишь веселит.
— Простите, мадам, если мы вас как-то оскорбили, — выдавливает из себя виконтесса, и эта фраза вызывает у Лакерты приступ смеха.
Она смеется все громче, оглядывается и замечает, что на бедную виконтессу пялится все больше и больше людей.
— Вы извиняетесь? В самом деле?
Круделиса нигде нет. Будь он рядом, он бы не позволил ей подобное шоу.
Круделиса нет, оно и к лучшему.
— Не говорите с ней, душенька, — встревает престарелая маркиза. — Лучше выпьем-ка с вами вина и сходим завра к епископу на службу. Глядишь, он укажет нам верный путь, как очиститься от грязи.
— Так вот что вы хотите! — восклицает Лакерта и привлекает к себе все больше внимания. — Вы хотите очиститься от грязи! А знаете ли вы, сколько подобной грязи находится среди вас? Да-да, я ко всем обращаюсь.
Она широко раскидывает руки и оборачивается, как бы демонстрируя собравшихся вокруг зевак.
— Будь я проклята, если в этом зале не найдется хотя бы десятка людей, интересовавшихся другими богами. В ваших старинных библиотеках, которыми вы так гордитесь и хвалитесь, полно книг, за которые ваш дорогой епископ тут же сошлет вас в Умирающий квартал, но вы продолжаете делать вид, что вы истово верующие!
Кто-то перешептывается, кто-то обсуждает ее в голос. И только престарелая маркиза смотрит прямо перед собой, обмахивается веером и продолжает делать вид, что ее не существует. Лакерта делает шаг к ней, потом еще один. Наконец останавливается почти вплотную.
— Вся суть в том, что вы богаты и можете откупиться, а другие нет. Или могли, но не успели. Признайтесь же, что у вас духу не хватит отправить родного ребенка в Умирающий квартал и чхать вы хотели на свою веру.
Последние слова она произносит так тихо, что разобрать может одна лишь маркиза. И по тому, как глаза той округляются, Лакерта понимает, что попала точно в цель. Она выпрямляется, довольная улыбка играет на ее лице.
Виконтесса разве что не трясется, когда Лакерта окидывает ее презрительным взглядом с ног до головы.
— Посмотрим же, как скоро вы поймете истинную суть веры, — бросает напоследок и проходит мимо расступающихся в сторону любопытных придворных.