25
Платье, оказывающееся на кровати, выглядит шикарнее, чем она когда-либо видела в своей жизни.
Не то чтобы в ее жизни было много платьев, но подобных — никогда. Лакерта тупо моргает раз, затем другой. Поверить в реальность происходящего не удается. Она больно щиплет себя за руку чуть повыше локтя, сжимает пальцами кожу и выкручивает. Платье никуда не исчезает, если это и сон, то она не просыпается.
— Что это? — спрашивает она как можно более равнодушным тоном, хоть внутри все трепещет.
— Платье, — отзывается Круделис, не поворачиваясь в ее сторону даже.
Он проходится острым лезвием по собственной щеке, стараясь как можно осторожнее и более ловко избавиться от волос на лице, появившихся за время его отсутствия в столице. Лакерта подходит к нему, споласкивает руки и говорит:
— Давай-ка лучше я.
Круделис протягивает ей бритву, а сам отступает от зеркала. Она всегда справлялась с этим лучше него, справится и в этот раз. Лакерта вешает себе на плечо полотенце, берет кисть, смоченную в мыльном растворе, и только потом идет к мужу, успевшему расположиться в кресле. Он запрокидывает голову, подставляет ей шею и прикрывает глаза. Полное и безоговорочное доверие ставит ей в тупик, но она почти сразу же мажет ему подбородок и принимается умело орудовать лезвием.
— Где ты его взял?
— Его пошили на заказ специально для тебя, — терпеливо поясняет он. — Не беспокойся, я не украл его. Как моя жена, ты можешь не отказывать себе в красивой одежде.
— Для меня никогда ничего не шили на заказ, — признается она.
— Теперь это изменилось. Если тебе не нравится фасон, то в следующий раз сможешь сама сходить к портному и выбрать любой другой.
— Нет-нет, фасон прекрасный, но... — она замолкает, и лезвие замирает у него под подбородком.
Он лениво открывает один глаз и ждет, что она скажет дальше. Лакерта пожевывает нижнюю губу, не зная, стоит ли рассказывать о том, что случилось недавно в королевских покоях. Раньше она бы не стала скрывать от него нечто подобное. В конце концов, он явно понимает в магии больше, чем королева. Если кто из них двоих и представляет угрозу, то скорее Змей, чем слуга Рдяной богини.
Перед глазами все еще стоит нечеловеческая морда с длинными клыками вместо лица королевы, и Лакерта ежится.
— Я не хотела идти.
Круделис закрывает глаз и перестает за ней следить.
— При дворе неважно, кто и что хочет. Здесь действуют иные правила.
— У меня нет титула, — напоминает она. — У тебя, кстати, тоже. Вся твоя власть проистекает из того, что ты ближайший союзник Нереис. Все эти высокородные титулованные особы не станут даже есть с нами за одним столом. Да и вряд ли захотят со мной говорить.
Как будто она сама хочет с ними говорить.
Какое-то время он молчит, она продолжает его брить и решает, что он, должно быть, заснул и не слышал ее слов, но потом Круделис подает голос.
— Не я принял решение, что ты должна там быть. Не мне и позволять тебе не приходить. Если тебя так заботит отсутствие титула, то...
— Не говори, что ты можешь устроить и это, — язвительно парирует она. — Мне нужна сносная жизнь, а не роскошная. Меня вполне устраивает место служанки, чуть более свободной, чем на кухне.
— Тебе стоит просто намекнуть, Лакерта.
И самое ужасное, что он не шутит. Он действительно предлагает ей получить титул, обзавестись тем, о чем она и не смела мечтать, дожевывая черствый подгоревший хлеб под хлипким навесом в Умирающим квартале, а ей ничего этого не нужно.
— Что такого важного должно произойти на вечернем приеме, что там нужна даже такая незначительная сошка, как я? — спрашивает она, вытирая его лицо полотенцем. — Готово.
Круделис опускает голову, не ощупывает щеки и подбородок, принимая ее слова на веру, и это снова несколько обескураживает ее. Он верит ей. Действительно верит, каким бы странным это ни казалось. Пускай в мелочах, но она замечает их и старается запомнить.
— Наше присутствие там — чистая формальность. Но формальности сейчас как никогда важны. Королева со двором скоро отбывает в один из грандиозных замков — вот и все новости. Кто-то захочет остаться здесь и ждать ее возвращения, которое случится через двенадцать месяцев, кто-то отправится вместе с ней.
— У нас выбора нет, как я понимаю.
Он сухо кивает.
Ладони у него теплые, она замечает это мимоходом, когда он забирает из ее рук бритву и кисть, потом еще и полотенце прихватывает, чтобы положить на место. Лакерта щелкает суставами пальцев и пытается уложить все это в голове. Взгляд непроизвольно опять падает на платье, и она не может не признать, что испытывает какое-то детское ликование, некий трепет всякий раз, как смотрит на символ новой жизни, который так любезно приобрел для нее супруг.
— Гентаф, почему ты все еще служишь ей?
Он поворачивается к ней, и впервые за долгое время в его взгляде она видит ни пустоту, ни дремлющего хищника, а многовековое одиночество.
— Кто назвал тебе это имя? — спрашивает он уставшим и меланхоличным тоном.
— Моя богиня, — произносит Лакерта совершенно искренне.
Она могла бы соврать, могла бы юлить и увиливать, но она решает сказать ему правду. Доверие за доверие.
Лакерта подходит к Круделису, касается ладонью его щеки, он прикрывает глаза и льнет к ее руке.
— Не используй его больше, — просит он полушепотом. — Твоя богиня права, но я больше не откликаюсь на это имя.
Он приоткрывает ей что-то личное. Не обещает разделаться с ней и сбросить в холодные морские воды, а всего лишь просит не лезть туда больше. Лакерта глядит на его умиротворенное выражение лица и ловит себя на странной, но внезапно такой теплой и обнадеживающей мысли: в другой жизни она могла бы его полюбить.
В той, где не любила бы выживать больше всего на свете.
В той, где у них был бы шанс, а она не смотрела на него, как на очередной способ для выживания в жестоком и абсолютно не расположенном к ней мире.
— Ты не ответил на вопрос, — напоминает она. — Почему ты продолжаешь служить королеве?
Он открывает глаза, в них блестят красно-рыжие угли, а зрачки вытягиваются, становясь змеиными. Круделис убирает ее ладонь от своего лица, и прикосновение его руки жжет ей кожу, но Лакерта не отдергивает ладонь.
— У меня есть на то причины, — уклончиво отвечает он. — Как и у тебя есть причины, чтобы поклоняться своей богине. И заметь, я не лезу в твою голову и не пытаюсь тебя переубедить.
— Я не пытаюсь тебя переубедить, — резко отвечает она. — Я просто пытаюсь понять.
— Что ж, тогда перестань. Потому что я не стану тебе рассказывать, а сама ты никогда не догадаешься.
— Ты считаешь меня глупой?
— Я считаю тебя человеческой женщиной, — снисходительно отвечает он и сам убирает руку от ее ладони до того, как на коже появятся ожоги. — Вот и будь человеческой женщиной: надень красивое платье, вкусно поешь и делай то, что велит тебе твоя королева.
— Но тебе-то она не королева, — продолжает настаивать Лакерта. — Ты не можешь подчиняться смертной, я в такую чушь никогда не поверю.
— Ты вольна верить во все, во что пожелаешь, милая, — его тон не меняется, но черты лица будто становятся острее. — Не лезь в мои дела, и я достану тебе все, что захочешь.
— А если мне нужны ответы на вопросы?
— Тогда... — он делает паузу и разводит руки в стороны, — ты обратилась не по адресу.
Ей вдруг хочется его ударить.
Влепить самую обычную звонкую пощечину, чтобы не смел разговаривать с ней свысока. То, что она смертная, не делает ее хуже. То, что она не владеет теми же силами, что и он, не делает ее жалкой или неугодной. И что-то появляется в ее взгляде или чертах лица, потому что Круделис скалится и предупредительно замечает:
— Я бы подумал дважды и не стал этого делать.
Лакерте остается только фыркнуть и напомнить себе, что он способен убить ее в любой момент. Обратить в горстку пепла, которая станет следующей частью кровавого ритуала королевы. Не такую смерть она бы хотела для себя.
Она бы вообще не хотела для себя смерти; но та придет за ней рано или поздно.
— Я приду, — чеканит она и хитро улыбается. — Надену платье и буду вести себя так, как должна приличная жена первого королевского советника. Но не думай, что я ни на что не гожусь.
— Если бы я считал, что ты ни на что не годишься, скажи, стал бы я вытаскивать тебя из той ямы, где ты жила?
В отличие от нее он не угрожает и не язвит. Огонь в его глазах гаснет, а тон опять становится уставшим и назидательным. Она терпеть не может, когда он так с ней разговаривает.
— Если бы не эта яма, ты бы сгнил, — парирует Лакерта. — Заодно бы и проверил, смертен ты сам или нет.
Она протискивается мимо него к выходу, и к ее большому удивлению он не пытается ничего ответить или как-то иначе задержать ее. Мысль о том, что она могла бы его полюбить, сейчас кажется абсурдной и смешной.
Как она могла о подобном подумать?
Ей вдруг становится стыдно за мысль, о существовании которой не знает никто, кроме нее самой. И этот стыд так силен, что хочется куда-то сбежать, чтобы не испытывать его. Куда угодно, но она решает идти вперед.
Вперед и без какого-либо определенного направления, чтобы избавиться от стыда и раздражения, причиной которым стал ее многовековой муж.
А потом она замечает Блатту, подозрительно оглядывающуюся по сторонам, и ныряет в арку в стене. Никто не оборачивается воровато, когда не замышляет ничего особенного. А рыженькая баронесса всегда оказывается вовлеченной во что-то интересное, но при этом всегда выходит сухой из воды.
Внимание Лакерты моментально переключается на Блатту, и она не замечает, как мысли о Круделисе отступают на второй план. Лакерта следует за ней как тень — с разницей лишь в том, что тень всегда находится намного ближе к своей хозяйке и не производит никаких звуков. Но и это можно поправить.
В очередной арке Лакерта поспешно нашептывает заклинание и щелкает пальцами. Обычное рассеивание внимание, она даже не становится невидимкой в глазах окружающих. Ей всего-то нужно, чтобы баронесса не придавала никакого внимания тому, что в пяти-семи шагах от нее есть следующая за ней Лакерта.
Блатта идет к лестнице и спускается вниз. Этажом ниже как раз находится галерея, ведущая в сторону казарм, и Лакерта хмурится, понимая, что они направляются как раз в ту сторону. Неужели баронесса обзавелась любовником? Нутро подсказывает, что дело не в обычной любовной интрижке, а в чем-то большем.
Именно из-за собственных предчувствий Лакерта и продолжает следовать за ней, а не оставляет всю эту идею, отмахнувшись.
Они спускаются в сторону общих спален, предназначенных для королевской гвардии, и ситуация становится все интереснее и интереснее. Блатта продолжает оглядываться у каждого поворота, но ее взгляд всякий раз небрежно мажет по Лакерте, и последняя остается незамеченной. Не будь она так истощена после ночного ритуала королевы, то наложила бы чуть более сложное заклинание.
Потому что дорогу ей преграждает один из солдат, почти хватает ее под руку, но ей удается вывернуть руку в последний момент.
— А ты что здесь делаешь? Служанки к нам нечасто захаживают, — со смешком произносит он.
— Гуляю, — почти рявкает Лакерта и пытается из-за его плеча рассмотреть, куда направляется Лакерта.
— Ну так давай вместе прогуляемся, — нагловато предлагает солдат, и она замечает неприятную родинку, больше похожую на бородавку, на его подбородке. Выглядит по меньшей мере блевотно. Он делает очередную попытку поймать ее за руку, но Блатта ловко уходит в сторону.
— Обязательно, — отвечает она. — Выполню задание своей хозяйки и сразу же найду тебя, идет?
Такого ответа он точно не ожидает. Даже как-то подбоченивается, взгляд становится самодовольным.
— Ну ты это... — произносит он. — Не опаздывай. Я тебя буду ждать у дверей внизу.
— Как я могу опоздать, — притворно вздыхает Лакерта и даже подмигивает ему для пущей убедительности.
И этого простого маневра хватает, чтобы он окончательно повелся. Она проскакивает мимо и пытается догнать Блатту, но когда добегает до дверей в общие спальни, то нигде нет и следа хорошенькой рыжей баронессы.
— Твою мать, — выругивается она себе под нос. — Пропади в Бездну эти похотливые мерзавцы.
Ей почти удалось проследить за Блаттой. Она почти узнала, что та замышляет, но мужлан, решивший, будто она заявилась в казармы в поисках какого-нибудь развлечения, все испортил.
Зря потратила и без того немногие силы на заклинание. Лакерта еще несколько раз выругивается себе под нос, убеждается, что солдат с мерзкой родинкой ушел, и потом все же возвращается обратно.
Ни к какому выходу она, разумеется, не приходит.