24
Он ходит по замкнутому кругу.
Виренсу редко снятся сны, но тот, что приснился ему сегодня, повторяется из раза в раз. Он ходит в темноте в поисках выхода, прощупывает стену, окружающую его со всех сторон, но двери нигде нет. Ни двери, ни окна. Глухая каменная стена со всех сторон и полная темнота, из-за которой он не может рассмотреть, где находится, сколько бы ни старался.
Сны ничего не значат.
Они бывают разными — по крайней мере у других, — но их объединяет то, что они бессмысленны. С поправкой на то, что сегодня он провалился куда-то вниз и падал так долго, что проснулся в холодном поту еще до рассвета.
Вчерашняя утка, наверное, была слишком тяжелой. Или так он решает, окончательно проснувшись и смахнув с ресниц остатки странного сна, преследующего его.
После взрыва на корабле, который он помнит обрывочно, у него начались провалы в памяти, за которыми пришли эти сны. Тяжелые, тревожные и вязкие. Виренс плохо помнит, как приходил в себя. Знает только, что Нереис держала его за руку и гладила по лбу всякий раз, как он открывал глаза.
— Мой храбрый юный принц, — с жалостью повторяла она.
Что он делал на том корабле и куда плыл, он до сих пор не может вспомнить. Нет, она, разумеется, рассказала ему, что он плыл к ней, чтобы поддержать ее притязания на престол, чтобы наконец объединиться против никчемного короля-выпивохи и подавить сопротивление армии, если оно будет. Но он все равно не может этого вспомнить.
На рабочем столе в его покоях который месяц лежат письма, которыми они обменивались задолго до взрыва. Иногда он перечитывает их, некоторые знает чуть ли не наизусть, но ни одна строчка не помогает вспомнить. Головная боль становится невыносимой, а лекарь советует не перенапрягаться и не быть столь требовательным к себе.
Вот и сейчас затылок ноет, а голова ощущается тяжелой.
Виренс умывается почти ледяной водой, трет лицо и мочит несколько прядей, прилегающих к лицу. Можно бы лечь обратно спать, но сна у него ни в одном глазу. На рассвете его будет ждать Грисео, но до того, пока небо еще достаточно темное, он намерен нанести визит лекарю. В такое время слуги спят, но он справляется и без их помощи — надевает простую рубаху и заправляет ее в обычные штаны, не заботясь о собственном внешнем виде.
Он не пытается выйти незамеченным, замечает двух гвардейцев, стоящих на посту у его дверей, и скользит по ним небрежным взглядом. Этим олухам хотя бы хватает мозгов не играть в карты и не спать. Впрочем, большего от них и не требуется.
Его шаги раздаются гулким эхом по пустым коридорам и галереям замка. Он не помнит, чтобы часто гулял по ночам в родном поместье, но почему-то теперь он находит это успокаивающим. Подозрительно умиротворяющим и естественным. Виренс мысленно делает себе зарубку чаще выходить в коридоры замка в те ночи, когда ему не спится.
Такие, к сожалению, случаются. И лекарь тоже разводит руками.
В дверь он стучит громко и бесцеремонно. При дворе всего один лекарь, хотя Нереис клянется, что собрала целый консилиум, когда его вытащили из воды. Воспоминаний нет, одни ее слова, но за последние месяцы он привык считать их фактами. Если она говорит, то так оно и было. Почему потом лекари были распущены, он не знает.
Он стучит еще раз, громче и назойливее, раздражаясь от того, что никто не торопится ему открывать.
— Вставай, старый пьяница!
Ничего.
Виренс прислушивается, но тяжелых, шоркающих шагов за дверью не слышит. Он собирается плюнуть и уйти, почти успевает развернуться, как дверь открывается со скрипом.
— Ваше высочество, — девушка приседает в неумелом реверансе и глядит на него большими, но откуда-то знакомыми ему глазами. — Что привело вас в такой поздний час?
— Боли, — врет он. — Ты помощница Клюстерема?
— Я Фаския, ваше высочество. Его дочь, — осторожно поправляет она его.
— Да-да, дочь, точно.
Она отступает, пропуская его в покои.
— Отца нет, но я могу помочь вам. Заходите.
Ее голос звучит подозрительно бодрым, но Виренс не заостряет на этом внимание. Он заходит в комнаты, и слышит, как она закрывает за ним дверь. Помещение кажется ужасно маленьким, особенно если сравнивать с его собственными покоями. Кругом навалены книги и журналы, на полках настоящий хаос из колб и засушенных трав. А еще запах.
Тяжелый, удушающий запах.
Интересно, когда в последний раз здесь кто-то проветривал. Виренс осматривает переднюю комнату и видит двери, за которыми скрывается Фаския, чтобы принести пару подсвечников и поставить один на стол, другой оставить у себя в руке.
— Что, вы говорите, вас беспокоит? — деловито уточняет она.
Ей на вид лет пятнадцать, точно не больше, но у нее такой серьезный тон, что он решает не язвить о том, как она юна и несведуща в медицине. Вместо этого у Виренса появляется план.
— Желудок, — уверенно произносит он. — Вчерашняя утка оказалась слишком жирной, я и подумать не мог, что у меня настолько слабый желудок.
Он обращается к ней с как можно более очаровывающей улыбкой, и это ее смущает. Фаския поспешно отводит взгляд и принимается искать что-то среди баночек, стоящих на одном из стеллажей.
— Сейчас найду, — обещает она, а Виренс оглядывается, решая, откуда будет лучше начать. Где-то точно должны быть записи, которые старый лекарь сделал о ходе его лечения. Скорее всего среди журналов, но их тут так много, что он не может представить, сколько времени придется искать их.
Еще и темнота комнаты, озаряемая всего двумя подсвечниками, по пять свечей в каждом, никак не помогает.
— Твой отец дает мне какое-то особое лекарство, — врет Виренс и прижимает большой и указательный палец к переносице, якобы силясь вспомнить. — Как же его... Название еще такое сложное...
Фаския оборачивается и, кажется, покупается на его ложь.
— Тогда вам нужно оно, а не любое, — обреченно вздыхает она.
— Может, посмотреть в его записях? — предлагает он. — Уверен, Клюстерем хранит все записи о моих болезнях в одном месте.
— Точно! — радостно вскрикивает Фаския. — Ваше высочество, вы гений!
Она принимается просматривать журналы, ориентируясь в них так ловко, что он понимает: в них есть какая-то система, с которой она хорошо знакома. Потом она берет один из журналов, раскрывает и быстро находит там что-то, листая страницы.
Виренс пристально смотрит за журналом и старается не выпускать его из виду.
— Нашла, ваше высочество! — радостно отзывается она, оборачиваясь.
Виренс дарит ей одну из своих самых сладких улыбок и с особым удовольствием замечает, что это вызывает у нее смущение. Фаския идет к другому стеллажу, достает какую-то небольшую колбу и вытаскивает оттуда что-то, но он следит за журналом.
— Вот, — говорит она, — протягивая ему. Это должно помочь.
— Твоему отцу так повезло, что у него такая умная дочь, — произносит он и для пущей убедительности отправляет похожую то ли на высушенный корень какого-то растения, то ли на кору пластину в рот. — Не могла бы ты принести мне воды?
— Разумеется.
Она убирает склянку на место, поспешно захлопывает журнал и ставит на место — третья полка снизу, Виренс смотрит на журнал как на добычу, — а потом поспешно убегает в соседнюю комнату. Времени у него мало, но он все равно подходит к стеллажу медленно, горечь наполняет рот, Виренс выплевывает содержимое себе в ладонь и забирает нужный журнал.
Шаги Фаскии начинают приближаться, и он прячет журнал под рубаху, а непонятную сушеную пластину предусмотрительно оставляет в руке, не рискуя выбрасывать даже в этом бардаке, царящем в мастерской лекаря.
Фаския возвращается с чашкой, полной воды, спотыкается по дороге, но ничего не расплескивает. Виренс одаривает ее той же улыбкой, что и прежде, благодарно принимая воду из ее рук.
— Старику повезло с такой дочерью, — произносит он снова, глядя прямо на нее.
— Это просто моя работа, ваше высочество, — скромничает она. — Не могла же я оставить вас мучиться от болей.
Он пьет медленно, оставляет часть воды в чашке и возвращает ей.
— Куда, ты говоришь, он делся? — спрашивает Виренс так, словно она уже упоминала это в разговоре.
— Отец часто по ночам уходит в город, — отвечает она, потупив взор. — Я не спрашиваю, куда он ходит, да он и не ответит в любом случае.
Любопытно. Весьма и весьма любопытно, куда Клюстерем уходит, причем еще и так часто. Что-то подсказывает Виренсу, что дело не в тавернах, где тот может проиграть все свое жалование, и не в борделях, где его деньгам тоже найдется неплохое применение.
— Тогда не буду мешать тебе отдыхать, — вежливо произносит он.
— Что вы, ваше высочество, вы совсем не помешали мне.
Он готов поспорить, что она краснеет, хотя разглядеть такие мелочи в потемках, едва освещаемых несколькими свечами, и не получится. Он красив, в этом нет сомнений; да будь он даже самым уродливым человеком во всем государстве, он все еще принц. Любая будет польщена, получив хоть каплю его внимания.
Нужно быть идиотом, чтобы не воспользоваться таким преимуществом.
— Надеюсь, ты никому не скажешь, что я был здесь ночью, — уточняет Виренс в дверях. — Не хочу, чтобы при дворе поползли слухи.
— Как я смею, ваше высочество.
Он довольно улыбается, небрежно мажет большим пальцем по ее щеке, окончательно смутив юную дочурку лекаря, и скрывается за дверью, не дав ей времени осознать произошедшее.
Журнал старика Клюстерема, спрятанный под рубахой, он вытаскивает, оказавшись в собственных покоях, и принимается поспешно зажигать свечи. До рассвета остается не так много времени, небо становится светлее, но Виренс не может сдержать собственное любопытство. Ему нужно убедиться, что именно в этом журнале хранятся нужные записи о том взрыве на корабле, о последствиях и ходе лечения.
Глаза начинают болеть от того, как упрямо он пытается разобрать написанные каракули. Почерк лекаря нельзя назвать легко читаемым и приятным, кое-где на страницах темнеют пятна, и Виренсу не хочется думать, что именно оставило подобные следы на записях.
Четвертый месяц восемьсот одиннадцатого года. Вот оно.
Шаги со стороны комнаты для слуг резко привлекают его внимание, и Виренс захлопывает журнал, поворачивая голову на звук.
— Ваше высочество, вы не спите? — удивленно спрашивает оруженосец, держа в руке подсвечник, крайне похожий на те, что Фаския расставляла по рабочему столу лекаря.
— Как видишь, Армис, — фыркает Виренс и прищуривается, чтобы как следует разглядеть его. — Неужели ты явился, чтобы вернуться к своим прямым обязанностям? Что, и ребра больше не болят?
Он откровенно издевается, но парнишка не тушуется. Стоит почти прямо, видно, что терпит, что боль никуда не делась, но упрямство оказывается в разы сильнее боли.
— Долг настоящего оруженосца, — говорит он дрожащим голосом, — служить своему господину.
Виренс оставляет журнал на столе, поднимается с кресла и направляется в его сторону.
— Это правда, — произносит он, останавливаясь напротив оруженосца. — Но если ты посмеешь еще раз задержать меня или как-то иначе опозорить перед ее величеством, то будь уверен, я сломаю тебе не только несколько ребер.
Армис нервно сглатывает, и страх, читающийся на его лице, несколько веселит Виренса.
— Твое стремление к службе похвально. Не разочаруй меня. А теперь принеси мой меч и теплую стегу. Нас с тобой кое-где ждут.
— Будет сделано, ваше высочество! — поспешно отзывается Армис.
Отец, должно быть, преподал ему более жестокий урок, чем принц. Назвал позором дома и как следует отчитал. По крайней мере, это кажется Виренсу вполне логичным оправданием такого скорого рвения к службе после полученных травм.
— И еще, Армис, — окликает он парня, почти скрывшегося в дверях.
— Слушаю, ваше высочество.
— Раздобудь себе дурманящих солей. Лекарю скажешь, что это мой приказ.
Удивление сменяется благодарностью буквально на глазах.
— Спасибо, мой принц, — с жаром благодарит Армис, довольно низко кланяясь. — Я не забуду вашей доброты.
— Вот и отлично. Но помни, что она может легко смениться на гнев, если ты оплошаешь. А теперь ступай.
Оруженосец уходит, а вместе с ним и часть свечного света. Виренс возвращается к столу и решает, что оставлять журнал на видном месте — одна из самых дурацких идей. Никто не станет рыться в его вещах, конечно, но служанки не обделены любопытством, попади они в Бездну. Ему нужно спрятать журнал, а потом, после тренировки с Грисео, после присяги и завтрака он вернется в свои покои, распорядится никого не впускать и как следует займется изучением всех записей, посвященных его лечению.
Головная боль почему-то становится все сильнее, но он прячет журнал среди многочисленных книг и старается упрямо игнорировать все болевые ощущения.
Он вспомнит, что произошло в том взрыве. Даже если у него лопнет от этого голова, он вспомнит.