21
В одном из читальных залов библиотеки собрания совета проводятся вот как пять месяцев. Герцоги собираются за длинным столом, на котором никогда нет книг, обсуждают дела государства, время от времени принимая епископа или главного казначея, но в основном пьют и перемывают кости всем причастным к управлению государством — как своим, так и соседними.
Моллитием не знает, как было при дворе прошлого короля; его отец теперь холоден и весьма враждебен по отношению к нему. И ни один весомый аргумент не способен убедить герцога Примордиумского, что верность новой королеве нужна им как воздух, если они все еще хотят сохранить и титул, и земли, и все свое влияние.
«Я не стану и дня служить этой шлюхе!» — последнее, что сказал ему отец, когда Моллитием садился на коня и отбывал в новую столицу ко двору их новой правительницы. Будь их переписка более личной, а не сухой и деловой, он бы обязательно спросил у отца, как проходили собрания совета при предыдущем короле. Спросить, разумеется, можно и теперь, но что-то подсказывает, что герцог не ответит. Или еще хуже — ответит с колкой иронией, непременно напомнив, что его сын превратился в «лизоблюда шлюшьих туфель», хотя он-де воспитывал его настоящим мужчиной.
Моллитием останавливается у входа в читальный зал, достает хорошо спрятанный во внутреннем кармане пузырек и ловко открывает его, чтобы сделать глубокий вдох. Дурманящие соли бьют в нос, их резкий запах заставляет его вздрогнуть, и он поспешно закупоривает бутылек и возвращает на место.
Рамус достал несколько таких: то ли выкрал у лекаря, то ли раздобыл где-то в городе. Моллитием не спрашивал. Ему достаточно того, что соли глушат боли в боку, которые временами бывают настолько сильными, что он никак не может заснуть, как бы удобно ни устраивался в мягкой постели.
Он проходит мимо стеллажей в сторону длинного стола и вздрагивает, когда замечает герцога Парвусского, листающего какой-то потрепанный томик у противоположного стеллажа.
— Милорд, вы сегодня рано, — сдержанно произносит Моллитием, отодвигая кресло от стола, и усаживается. — Не думал, что застану вас здесь.
— В последнее время я рано встаю, — туманно отвечает герцог и поворачивается к нему, не сразу закрывая книгу. — С возрастом такое приходит ко всем, юноша. Бессонница — болезнь стариков. Признаюсь, мне не хватает качки. Волны за окном каюты усыпили бы меня намного лучше, чем местные перины.
В ответ маркиз вежливо улыбается, но не более. Его тактика в общении с герцогами не меняется все те же пять месяцев, что они здесь встречаются: он ведет себя тихо, неприметно, больше наблюдает, чем участвует в разговорах, и обязательно старается запоминать мельчайшие детали, брошенные вскользь другими.
— Как поживает ваша любовница? — спрашивает герцог Парвусский, опираясь рукой о спинку кресла.
— Спасибо, она здорова, — вежливо произносит Моллитием и решает не развивать тему. — Позвольте поинтересоваться, что вы читаете.
— Ах, это? — удивляет герцог и небрежно кидает книгу на стол. — Бесполезное чтиво, призванное помочь мне скоротать время в ожидании. Вы же, как я слышал, предпочитаете коротать время несколько иначе.
— Я бы не хотел об этом говорить, милорд. При всем уважении к вашему статусу и возрасту.
Герцог Парвусский не меняется в лице. Его хмурый взгляд из-под густых седых бровей направлен на маркиза, он поправляет край густых усов костяшкой указательного пальца и что-то бормочет, но Моллитием сидит почти через весь стол от него, так что никак не может разобрать, что именно тот говорит.
— Знаете, маркиз, я тоже был молод. Разное может случиться, но в ваши годы быть глупцом уже стыдно. Вы всегда казались мне человеком непростым. Замкнутым даже, но вот глупцом, теряющим голову при виде симпатичного личика, я бы точно вас не назвал.
— К чему вы клоните, герцог? — устало спрашивает Моллитием, сцепляет пальцы в замок и кладет руки перед собой на стол. — Прошу, говорите откровенно, здесь нет никого, кроме нас, в чему формальности?
Герцог Парвусский отталкивается от спинки кресла и медленно направляется в его сторону, каблуки его сапог громко цокают по полу, и звук кажется еще более звучным, чем есть на самом деле, когда он замолкает.
— Скажите честно, у вас же нет никакой любовницы в городе, — требует герцог, подходя все ближе. — Ваш слуга несколько раз предельно ясно выразился, когда я спрашивал, где вас найти. Он говорил, что понятия не имеет.
— Вы же не думаете, милорд, что я бы стал отчитываться перед слугой?
Ход действительно хороший, но на герцога почему-то не действует. Он останавливается рядом с соседним креслом и опирается на него, чуть склонив голову набок.
— Не в том человеке вы подозреваете врага, милейший.
— Я бы никогда не оскорбил вас подобными подозрениями, — поспешно отвечает Моллитием и начинает замечать, как голова становится все легче и легче, а реагировать на происходящее вокруг получается с трудом. Сколько раз за утро он вдыхал пары солей?
— Мне бы очень хотелось поверить в вашу маленькую ложь, — уверяет его герцог. — Но вы пропали сразу после потасовки в борделе, никто не видел вас несколько дней и, простите мою дерзость, но выглядите вы прескверно.
— Кто выглядит прескверно? — раздается задорный голос за спиной маркиза, и они оба поворачиваются к источнику звука.
К столу приближается герцог Ветусский, явно в приподнятом расположении духа, и деловито подмигивает герцогу Парвусскому, проходя мимо него.
— Неужели вы, мой друг, наконец поняли, что эти длинные седые волосы вам не идут? Могу одолжить вам отменного цирюльника. Он и усами вашими может заняться.
— Спасибо, но я воздержусь, — достаточно резко отзывается герцог Парвусский, и Моллитием замечает, как тот горделиво выпрямляется.
— Я помешал вашей тайной беседе? — подначивает герцог Ветусский, удобно устраивается в кресле и хихикает. — В таком случае прошу меня простить.
— Что вы, — безразлично произносит герцог Парвусский и направляется в сторону своего любимого кресла — во главе стола, — мы обсуждали погоду.
— Погоду? — герцог Ветусский переводит хитрый взгляд на маркиза, и тот кивает. — Какая скучная тема для обсуждения. Уверен, герцогиня принесет нам свежие сплетни и хоть как-то разнообразит серость ваших унылых лиц.
— Или опять притащит с собой ребенка. Эта женщина что, не знает о существовании нянь и служанок?
— Почему же, — вдруг раздается мелодичный голос герцогини, и она появляется из-за стеллажа, держа на руках сына, — эта женщина, как вы, милорд, выразились, вполне осведомлена об их существовании.
— Так оставьте ребенка в покое, ему не место на совете! — не выдерживает герцог Парвусский, взмахнув рукой в ее сторону.
Герцогиня недовольно фыркает, но больше ничем не выражает своего несогласия. Она занимает свое привычное место — как раз напротив маркиза — и сажает сына на соседнее кресло. Моллитием изо всех сил старается сосредоточиться на сути разговора, происходящего прямо у него на глазах, но никак не может понять, в какой момент герцог Парвусский вдруг так разозлился на совершенно обычное поведение герцогини.
— Всякому ребенку нужна мать. Особенно тому, кто будет управлять целым герцогством, когда подрастет, — заботливо заявляет она и треплет малыша за щеку. — Вы, герцог, наверное, и не помните свою покойную матушку. Как часто она проводила время с вами?
— Что вы, дорогая, — смеется герцог Ветусский, — наш друг родился сразу за штурвалом корабля и никогда не нуждался в женской ласке.
— Что за вздор вы несете!
Герцоги снова начинают препираться, герцогиня Айтернусская встречается взглядом с Моллитиемом, и он чуть приподнимает уголки губ в знак приветствия. Очень быстро ссора превращается в непонятный и раздражающий шум, но не успевает он хоть как-то призвать герцогов к порядку, как они почему-то успокаиваются и перестают перекидываться колкостями.
— Стоило взять вино, — доносится до него голос герцогини откуда-то издалека. Но вот же она — сидит напротив, почему он так плохо ее слышит? — Господа, ни у кого нет с собой бутылки? Пожалуй, стоит послать служанку.
— Давайте сначала обсудим насущные вопросы, а потом как следует выпьем, — решительно отзывается герцог Парвусский.
— Ну не знаю, не знаю, друг мой. Пара бокалов сделали бы тебя сговорчивее, — подначивает его герцог Ветусский, переглядываясь с герцогиней.
Она смеется и поправляет воротник сына, норовящего слезть с неудобного и абсолютно не подходящего для ребенка кресла.
Моллитием ощущает себя так, словно в нем уже есть несколько бокалов вина. Приходится приложить усилия, чтобы сосредоточиться на разговорах. Обнадеживает лишь то, что бок не беспокоит, и маркизу не приходится терпеть боль, устроившись в кресле, во время собрания совета.
— Ее величество устраивает прием для всех придворных, на котором собирается огласить о скором отъезде в Парвус, — продолжает герцог Парвусский, ловко игнорируя едкие комментарии со стороны. — Часть двора, конечно, останется в Потенсе, но замок останется без жесткой руки.
— Неужели вы не хотите поехать с нами, милорд? — ласково уточняет герцогиня Айтернусская, и ее сладкая улыбка вызывает у Моллитиема непроизвольные воспоминания о некоем сладковатом лекарстве. — Уж лучше бы здесь остался, скажем, Круделис. Нет, а что? Королева ему доверяет, управиться с замком у него получится, да и, давайте согласимся, что мы все с радостью бы не видели его все двенадцать месяцев.
Моллитием коротко усмехается, герцог Ветусский широко улыбается, оценив шутку, и согласно кивает. Неприступным остается один лишь герцог Парвусский.
— К вашему сведению, милая, я не собираюсь брать на себя подобную ответственность. К тому же, грядет война, и нет человека более опытного, чем я, когда речь заходит о командовании флотом.
— Это верно, — поддакивает Моллитием.
— К тому же, доверять иностранцу стратегически важную крепость...
Герцог Парвусский многозначительно замолкает, давая понять, что считает идею абсурдной.
— Давайте все же пошлем за вином, — предлагает герцогиня.
— И уберите уже этого ребенка, — раздраженно произносит герцог Парвусский, когда она поднимается из-за стола. — Нечего ему тут находиться.
— Я бы и сама предпочла находиться в другом месте, — тяжело вздыхает она и тянет маленького герцога на руки. — Но увы, я обречена коротать время в вашем обществе.
— Мам, я не хочу, — начинает хныкать крошка-герцог, даже упрямится, отказываясь покорно сидеть на руках, но она никоим образом не реагирует на подобное проявление характера. Он хватает мать за ворот платья, и на мгновение маркизу кажется, что оно будет безвозвратно испорчено, но ткань оказывается крепче, чем он думал.
Герцог Парвусский недовольно морщится, когда ребенок вскрикивает. Его нелюбовь к детям широко известна, но этот ребенок, слишком часто оказывающийся в его присутствии, раздражает герцога особенно сильно. Моллитием ловит взгляд маленького герцога и дружелюбно улыбается ему, пока герцогиня обходит стол и скрывается за стеллажами.
Ее служанки, должно быть, никуда и не уходили, думает маркиз. Так и стояли у входа в зал, ожидая, когда благородной даме наскучит играть в заботливую мать. Впрочем, возвращается она достаточно быстро и выглядит так свежо и бодро, что со стороны и не скажешь, что ее сын чуть не закатил истерику несколько минут назад.
— Вино скоро принесут, — сообщает она и усаживается на свое обычное место. — Вы же не скучали без меня, правда?
Ее кокетливый тон вызывает очередную волну недовольства герцога Парвусского: он возводит глаза к потолку и что-то бормочет себе под нос. До них доносятся детские рыдания и тихий женский голос, видимо, пытающийся утихомирить раскапризничавшегося малыша.
— Дети бывают так эмоциональны, — замечает герцог Ветусский и хитро косится на своего заклятого друга, сидящего по левую руку от него. — Но растут так быстро, что не успеваешь насладиться их непродолжительным детством.
— В этом вы точно разбираетесь лучше нашего, милорд, — смеется герцогиня Айтернусская. — Кстати, я надеюсь, ваша супруга встретит нас в Парвусе? Очень рассчитываю познакомиться с ней и вашей четвертой прелестницей-дочкой.
— С сыном, миледи, — елейно поправляет он ее, улыбаясь так приторно, что Моллитием невольно вспоминает уличный театр в Примордиуме. Там было много подобных ненастоящих эмоций; герцогу бы точно нашлось место среди актеров. — Я и сам надеюсь, что герцогиня оправится после родов и предстанет перед ее величеством.
— Как же это печально, что супругам приходится разлучаться, — вздыхает герцогиня и косится на герцога Парвусского, но тот ничем не выдает удивления или неприязни.
— Поэтому вы решили не выходить замуж после смерти эрла? — подначивает ее герцог Ветусский.
Она по-кошачьи щерится, и Моллитием впервые замечает, как сильно она похожа на кошку: самоуверенную, наглую, но бесконечно обворожительную. И как только он раньше не замечал?
— Порой одиночество — не потеря, а обретение. Спросите у маркиза, — советует она. — Я хотя бы вдова, а он как был холост, так и остается холостым по сей день.
— И правда, маркиз, — герцог Ветусский вдруг поворачивается к нему, и Моллитием заторможено встречается с ним взглядом. — Отчего же вы не женитесь? Надо же продолжать такой знатный и благородный род.
— Пока не представилось подходящего случая, — скромно отвечает Моллитием.
Они пересекаются взглядами с герцогом Парвусским, и отчего-то маркиз чувствует себя неуютно. Между ними висит ложь о любовнице из города, между ними висит какая-то страшная тайна и огромное недоверие. Впрочем, доверять хоть кому-то из здесь присутствующих не стоит. Королева далеко не глупа и назначила каждого из них на такие высокие должности, подарив земли и замки, не за приятную внешность или учтивые повадки. Каждый из них представляет ценность для короны — и об этом лучше не забывать.
— А вот это вы зря, конечно, — подмечает герцог Ветусский. — Жена сразу придаст вам статуса, а там и детишки пойдут, и как-то жизнь веселее станет. Напомните мне познакомить вас с моей старшей дочерью. Она отлично воспитана, прекрасно держится в седле, а как поет!
— Милорд, перестаньте торговать бедной девочкой, как коровой на рынке, — обрывает его вдохновленную речь герцог Парвусский. — То вы привязались к моему сыну, теперь лезете к маркизу. Уверен, будь герцог Айтернусский чуть постарше, вы бы и за него сосватали свою несчастную дочь.
Герцогиня едва сдерживает смех, но на дне ее глаз пляшут озорные искорки. Моллитием чуть приподнимает уголки губ и говорит:
— Почту за честь познакомиться с вашей дочерью.
— Вот видите! — герцог Ветусский разве что не подпрыгивает на месте.
— Вижу-вижу, только уймитесь, — устало соглашается герцог Парвусский.
Моллитием замечает, что мир вокруг перестает замедляться, а чужие голоса снова звучат не откуда-то издали, а вполне привычно и естественно. Голова не ощущается легкой и странной; побочный эффект от дурманящих солей постепенно начинает сходить на нет, а это означает одно — скоро он вновь почувствует боль в боку, если не сделать новый вдох целебных паров.
Доставать пузырек при совете он не решается, это определенно вызовет вопросы. Их уединение прерывают слуги герцогини, вернувшиеся с вином и бокалами, и он, наблюдая за тем, как девушки расставляют бокалы и наполняют их вином, решает, что лучше всего потерпеть. В конце концов, ему не придется терпеть на совсем уж трезвую голову.
Вино в отличие от анисовой водки не позволит почти полностью избавиться от болей, но сможет слегка их притупить, а это уже что-то.
— Оставьте нас, — герцогиня отдает приказ, слегка взмахнув рукой, и делает глоток из своего бокала. — Нужно было сразу распорядиться, чтобы нам принесли вина. Так любая встреча проходит в несколько раз проще.
— Уж не пристрастились ли вы к выпивке, моя дорогая? — подкалывает ее герцог Ветусский, растягивая губы в улыбке.
— Почему бы и не пристраститься к хорошему, — неопределенно отвечает она.
— Я надеюсь, что все отправили гонцов в замки? — деловито уточняет герцог Парвусский, наблюдая за тем, как все, включая маркиза, пригубливают вино. — Войска и продовольствия должны быть собраны незамедлительно. Государство как никогда нуждается в военной победе.
— Иногда вы говорите с нами, как с малыми детьми, — дует губы герцогиня. — Или вы сомневаетесь, что мы справимся в срок?
— Если бы я сомневался, герцогиня, то говорил бы с ее величеством, — он резко осаживает ее. — На кону стоит слишком много, чтобы мы относились к грядущей войне, как к детской забаве.
Моллитием делает несколько глотков вина, и рана на боку начинает неприятно ныть. Сначала слегка, потом все сильнее и сильнее. Он пьет вино, как воду. Изредка что-то отвечает, когда к нему обращаются напрямую, но больше слушает и старается запоминать. В какой-то момент ткань рубахи под камзолом начинает неприятно приставать к телу, и он пытается убедить себя, что в читальном зале стало душно из-за количество выпитого и живой дискуссии. Должно быть, он просто вспотел или ему подали неудобную рубаху утром, когда он собирался.
Пару раз его взгляд падает на собственный бок, после чего он воровато оглядывает остальных членов совета, боясь, что они заметят его странное поведение, но ничего подобного не происходит. Он выпивает еще бокал, а за ним еще один.
И искренне надеется, что все это выдумки пьянеющего сознания, а не разошедшийся шов на боку, из-за которого кровь начинает пропитывать его одежду.