17
Магнум не слишком большой, не слишком теплый и не слишком гостеприимный город; и уж тем более мало похожий на столицу. За свою долгую жизнь Круделис повидал много городов, но Магнум, пожалуй, самый молодой и бестолковый из них.
Пришлось сделать петлю, чтобы над Парсом не заметили огромного черного дракона, из-за чего полет до столицы Топа занял больше времени, чем мог бы. И вот он здесь — в новой столице нового государства, появившегося двадцать шесть лет назад. По меркам Круделиса — незначительная песчинка в огромной пустыне его долгой жизни. Для смертных, обитающих на верхних континентах, же этого времени достаточно, чтобы превратить небольшой городишко в нечто грандиозное. Задача, которую Сангиус провалил с треском.
Двухнедельная война, как ее запомнила история, между братьями-близнецами Асинусом и Сангиусом закончилась разделением некогда великого государства, занимавшего весь континент Дефлуксимос, на два — поменьше, послабее и с разными порядками. Память подводит Круделиса, но столица раньше была точно где-то в других землях. По крайней мере, там было хотя бы тепло.
Он ежится от сильного ветра и жалеет о том, что не подумал о подходящей одежде, когда покидал Потенс. Шуба сейчас бы пригодилась; как жаль, что в человеческой форме ему приходится адаптироваться к погоде иначе. Крылья местами покрывались наледью, пока он летел, но холода он не чувствовал. А теперь, медленно прохаживаясь по улицам Магнума, он начинает всерьез задумываться о том, чтобы все же заглянуть в гости к Сангиусу.
Его внимание привлекает небольшая тележка с чем-то горячительным. Круделис останавливается и замечает красные щеки хозяина тележки, ярко выделяющиеся на фоне седых, почти белых усов.
— Самый лучший пунш в Магнуме! — нахваливает свою выпивку тот, и Круделис решает подойти поближе.
Требуется какое-то время, чтобы слух адаптировался к иной речи — местный язык мало похож на инсулийский, а количество наречий так велико, что он и вспомнить не может, на каком именно говорят местные, а на каком сами Шакалы — братья, разделившие страну на две части.
— Лучший, говоришь? — басит Круделис, и подвыпивший дедок довольно кивает.
— Иностранец, да? Накось, согрейся лучше.
Он ловко наливает дымящийся напиток в самую обыкновенную походную кружку, местами затертую, а кое-где даже погнувшуюся.
— Всего пять нуммум!
— Пять нуммум... — задумчиво произносит Круделис и начинает шарить по штанам. За столько лет мог бы обзавестись привычкой брать деньги, особенно, когда отправляется в другую страну, но как он не брал их с собой пять сотен лет назад, так и в этот раз не задумался.
Дедок тем временем понимает, что его возможность подзаработать утекает у него из рук и заметно грустнеет. Вздыхает так тяжело, подобно вернувшемуся из длительного странствия путнику, и сам отхлебывает из чашки.
— Жаль, иностранец, жаль...
— Ты мне лучше скажи, как отсюда пройти к торговке пряностями Оксиуранус.
— Это к какой ж из них? — со смешком уточняет дедок, и пунш в чашке булькает.
— К старшей.
— Эт можно.
Дым от пунша приятно согревает кожу, пока подвыпивший дедок объясняет, где завернуть направо, где срезать и куда лучше не соваться, если не нужны проблемы, и Круделис ловит себя на том, что посматривает на него с долей уважения. Старый пьяница, может, и выглядит жалко со своей тележкой горячительного, но последние мозги все еще не пропил.
По крайней мере, объясняет вполне доступно.
По дороге ему не встречаются снующие то там, то тут дети. В такую промозглую погоду даже самые беспокойные и вечно куда-то стремящиеся смертные предпочитают не высовываться из дома, и он их за это не осуждает. И сам бы с удовольствием сейчас посидел бы у огня, потягивая что-нибудь покрепче, но он обещал Нереис не задерживаться.
И почему он всякий раз обещает ей что-то? Ладно бы, если просто обещал. Но нет, он еще и выполнять это старается.
Нет, сейчас не время. Он потом об этом подумает. Или же выскажет Лакерте все, что думает о ее престранных замечаниях и дотошных вопросах. Не было бы этой женщины в его жизни, думать бы получалось реже.
Круделис терпеть не может задумываться о причинах собственных поступков. Лакерта же, напротив, обожает его к этому подталкивать.
Дом торговки пряностями ничего не выделяется из стоящих рядом точно таких же домов. Он находит нужную дверь по небольшой скрипучей вывеске, покачивающейся на ветру. Цепи точно следует смазать, а еще заколотить саму дверь получше, а то снизу она рассыхается. Он не помнит, была ли такая широкая трещина в дереве в прошлый раз, когда он здесь появлялся.
Едва Круделис заносит кулак над дверью, чтобы постучать, как та распахивается перед ним, и на него с пристальным прищуром глядит пышнотелая старушка, завернувшаяся в толстую шерстяную шаль.
— Топаешь так, что все крыльцо мне покосишь! — фыркает она.
— Ну здравствуй, Канни, — с хищной улыбкой произносит он и, не дожидаясь приглашения, делает шаг в дом.
Она обнимает его крепко, ее макушка еле достает ему до груди, но ворчать все равно не перестает:
— Дверь куда оставил! А закрывать кто будет? Снова Канни?
Круделис тихо посмеивается, стоит ей выпустить его из объятий и устремиться куда-то в глубь маленького, но пышущего теплом и уютом дома. Он закрывает дверь и едва не наступает на крупного варана, сидящего прямо у дверного косяка в темноте.
— И тебе привет, Инфанс.
Варан смотрит на него своими глазами-бусинками и выпускает длинный тонкий язык. Круделис оборачивается, чтобы убедиться, что Канни не вернулась, и, дразня его, выпускает свой — такой же, но намного больше в размерах.
— Не трожь ящера! — кричит Канни откуда-то из кухни. — Он только линять начал.
И правда. Приглядевшись, Круделис обращает внимание на то, что часть шкуры у варана лежит белесой пленкой.
— Ну каков красавец, — заключает он, красные глаза вспыхивают, зрачки на мгновение удлиняются и становятся узкими и тонкими, а затем он направляется в сторону кухни, и ничего от дракона больше не проявляется.
На кухне Канни пахнет специями, они бьют в нос сразу же, как только он делает первый шаг. Пряные, тяжелые, горькие ароматы.
— И как ты тут не задыхаешься? — спрашивает Круделис.
— Не внюхиваюсь, — деловито отвечает старушка, похлопывает его по руке и проходит мимо, суетливо ставит котелок с водой на огонь. — Давно ж ты не появлялся. Я уж думала, не сгинул ли со своей новой королевой.
— Как видишь, пока нет, — насмешливо отвечает он.
— Сядь-ка и не мешайся! — командует она, натыкаясь на него. — А то останешься без горячительного!
— Умеешь же ты принимать гостей.
— А то! Этого у меня не отнять.
Ее потускневшие с возрастом рыжие волосы кажутся пламенно-алыми всякий раз, стоит ей наклониться к огню и что-то пошевелить толстой палкой в котле.
— Никак твои сестрицы бросили тебя? — поддевает ее Круделис, усаживаясь на явно маленький для его габаритов табурет у стены. — Больно у вас тут тихо.
— Бросят они меня, как же! Мечтай больше!
Несмотря на недовольное фырканье, Канни улыбается — он замечает эту улыбку случайно, переведя на нее взгляд. Иногда, наблюдая за ней с сестрами, он невольно задается вопросом: а что стало бы, будь у него братья? Будь все так, как и задумывалось изначально?
— Во дворце они, — поясняет Канни, выдергивая его из мыслей, и деловито протягивает ему кружку, крайне похожую на ту, из которой уличный торгаш пунша хлюпал свою выпивку. — Наш император, — это слово она произносит с особенной интонацией, в которой слышны нотки пренебрежения, — никак не успокоится. Гуляет пятый день, и все никак не надоест же ему!
— Что же он такое празднует?
— То ли звездочет предсказал ему великую победу, то ли гадалка нагадала десяток сыновей — кто ж его разберет! У нас во дворце полный двор этих шарлатанов. И главное он брата легковерным дураком называет, а сам чуть что, так сразу пьянку устраивает, как услышит, что по душе себе.
Круделис хмыкает и вскидывает брови.
— Как же ты все еще держишься при дворе, когда так нелестно отзываешься о своем императоре?
— С трудом, мой хороший, с трудом.
Она уверенно забирает чашку из его рук, помешивает в котелке что-то палкой, а потом зачерпывает прямо этой же чашкой.
— Не обожгись, только с огня.
Для себя Канни зачерпывает где-то половину чашки, а потом снимает котел с огня, но не торопится тушить пламя. От чашек вверх поднимается густой пар, намного гуще, чем у торговца пуншем на улице. Круделис раздувает ноздри, пытаясь втянуть запах выпивки, но к нему опять примешивается тяжелый и малоприятный запах различных специй, и Круделис непроизвольно чихает.
— Совсем стал редко захаживать, вот и отвык, — журит его старушка и наконец усаживается на соседний табурет.
Уже не в первый раз Круделис замечает, что на ее руках не остается и следа от непременно горячего чугуна. Это вызывает непроизвольную почти незаметную улыбку.
— Дела государства, — престранно отвечает он, и она всплескивает руками.
— Какой деловитый! Я вот возьму и не буду тебе помогать в твоих делах государства, — произнося последние слова, она делает кавычки в воздухе, и он непроизвольно смеется. — Посмотрим, как тогда ты запоешь.
— Ладно-ладно, виноват. Буду навещать тебя не только по делам, — обещает он, накрывая ее морщинистую ладонь своей.
Она щурится, глядит на него с подозрением, но все же смягчается и похлопывает его по руке.
— Знаю же, что явился не за нежностями и даже не ради моего отменного пунша!
— Пунш у тебя и правда отменный, — соглашается он и делает крупный глоток из жестяной чашки.
Ром согревает горло, опускается ниже и, если верить ощущениям, приятно греет грудь. Это почти как выдыхать пламя, но несколько обратный процесс. Круделис делает еще глоток, какое-то время держит выпивку во рту, стараясь распробовать, а потом глотает.
— Как всегда, весьма и весьма хорош, — наконец заключает он.
Канни отмахивается и недовольно фыркает:
— Льстец ты, еще какой льстец!
Они пьют пунш за незначительными разговорами о жизни: она жалуется на младшую сестру, чересчур увлекшуюся придворной жизнью, от которой никогда добра не жди, ворчит на среднюю и ничего не спрашивает про него. Не из себялюбия или пренебрежения; Канни знает, захоти Круделис рассказать что-то, он непременно поделится, а если он не делает этого, то должны быть весомые причины.
Она разогревает еще по чашке пунша, себе опять наливает вполовину от того, что протягивает ему. Обоняние Круделиса не привыкает к пряным и тяжелым запахам, но хотя бы у него кое-как получается их игнорировать. Их никто не беспокоит и не торопит; за окном начинает темнеть, и перелеты в темноте никогда не являлись для него особой проблемой, но приближение ночи напоминает о причине визита, и он поворачивает разговор в иное русло.
— К слову о нашем дорогом императоре, — произносит Круделис, ставя опустевшую жестяную чашку на стол. — Как у него с военными планами? Никуда не собирается в этом году?
— Он все по пьяни хвалится, что однажды пойдет войной на брата и объединит две страны под своим правлением. Но что-то мне подсказывает, что если бы он и вправду собирался это сделать, то давно бы уже сделал.
В ответ на это Круделис многозначительно вскидывает брови.
— А вот если ты спросишь про соседей, то нет, — продолжает Канни, болтая на дне чашки остатки остывающего пунша. — Как-то он подуспокоился и поутих.
— Неужели напился крови?
— Маловероятно. Но пока кто-нибудь из его шарлатанов не нагадал ему западную корону, он в сторону Инсуле не сунется. Тебя же это волнует?
Круделис загадочно улыбается, от чего она закатывает глаза.
— Всем бы твою таинственность! — журит Канни, но в ее словах нет злобы.
— У каждого свои таланты. У меня таинственность, у тебя — пунш.
Услышанная фраза вызывает у нее смех — живой и крайне звонкий для старушки ее возраста. Круделис пытается вспомнить, в каком году она родилась — то ли в семьсот сорок пятом, то ли в семьсот пятьдесят четвертом, — но быстро отказывается от этой затеи.
Все равно ее жизнь клонится к закату, и еще неизвестно, сколько у них осталось подобных встреч. Не то чтобы он когда-то отличался сентиментальностью, но этой старушки ему явно будет не хватать.
— Сангиус — непостоянный человек, — замечает он, возвращаясь к основной теме их разговора. — Сегодня ему нужно одно, завтра другое.
— Если я что-то и понимаю в нашем императоре, то в ближайшее время ему точно не интересна война с соседями. Или ты не доверяешь мне?
— Как я могу?
Уголок его губ ползет чуть наверх, он улыбается криво, но ее взгляд теплеет.
— Как бы ты без меня справился, уж не знаю, — беззлобно подначивает его Канни и отставляет в сторону чашку, так и не допив остатки пунша. — Поди, выгнала бы тебя твоя королева.
— Как знать, как знать, — туманно отвечает Круделис. — В одном я уверен точно: шпионки лучше я бы не нашел.
— Ой, не подлизывайся. Знаю я тебя, как же.
В уголках ее глаз собираются морщины, она щурится всякий раз, как улыбается, и на мгновение ему хочется остаться в этом теплом, пропахшем специями доме. Поговорить о ее сестрах, о линьке Инфанса, послушать треск деревянных дров в печи. Он мог бы почувствовать себя здесь как дома; Канни даже была бы не против, она и так часто жалуется, что его визиты крайне коротки и формальны. Но день промедления может обойтись слишком дорого — или он убеждает себя в этом, чтобы не задерживаться и не привязываться.
Круделис мысленно дает себе обещание вернуться сюда в течение месяца; дурное предчувствие никуда не исчезает, хотя совесть должна бы успокоиться и заснуть, чем обычно занимается без каких-либо проблем.
На улице давно темно, а воздух стал намного холоднее по сравнению с тем, что было днем, когда они выходят на крыльцо.
— Можешь не провожать меня, — говорит он, но Канни все равно упрямо следует за ним почти что шаг в шаг.
— Да тебе бы только от меня избавиться!
— Заметь, это ты сказала. Я о таком даже не думал!
— Инфанс, а ну иди к печи, — командует она, наклоняясь, и подталкивает варана, решившего высунуть голову из дома. — Не хватало еще отогревать тебя, дурак ты эдакий.
Он наблюдает за тем, как она ворчит и ругается на своего любимца. Зачем-то старается запомнить тон ее голоса, своеобразную манеру, с которой она кутается в шерстяную шаль, и стоит в дверях, провожая его.
— Ты б ему помогла лучше облезть, — советует он напоследок, спускаясь с крыльца.
— Много чести! Сам облезет. Мне и так его кожу убирать.
— А разве он ее не съедает?
— Раньше, может, и съедал, а сейчас уже старым стал. Совсем как я, — она усмехается своей же шутке, и Круделис невольно улыбается.
— Хорошая ты, Канни. Не теряй этого.
— Да лучше бы потеряла, — ворчит она, придерживая дверь, и скашивает взгляд внутрь дома. — Хорошей нынче быть крайне утомительно. Все так и норовят воспользоваться.
— А ты будь в меру хорошей.
Круделис подмигивает ей и не обещает заглянуть в ближайшее время. К чему давать обещания, которые он далеко не факт, что сможет сдержать. Главное, что он решил это для себя.
Они не прощаются, и так он чувствует себя несколько проще. Когда доходит до конца улицы, Круделис оборачивается и не видит фигуры, стоящей на пороге дома. В Магнуме темно, холодно.
И его здесь ничего не держит.