15
Время перестает ощущаться, а голова настолько тяжелая, что открывать глаза не хочется.
Моллитием не ощущает разницу между сном и реальностью. Кто-то касается его левой руки и снимает перстень с пальца, но, когда он открывает глаза, перстень на месте, а в комнате нет никого. Он явно слышит шелест бумаги и скрип пера, но как только поворачивается на другой бок, на него смотрит молоденькая служанка, промывающая тряпки в тазу с водой. Его окружает то звенящая тишина, то какие-то голоса.
— Просыпался?
— Нет, ваша светлость.
— Ты посылала за лекарем?
— Вы же не велели...
— А теперь велю. Только скажи, что это для меня. И поторапливайся, скоро весь замок будет на ушах из-за того, что он пропал.
Ему хочется спросить, о ком они говорят и где он находится, но язык пристает к небу, а обзор перед глазами плывет, и он не пытается бороться. Снова погружается в душную и липкую темноту, которая изредка сменяется крупными цветными пятнами.
Конкретные образы не приходят, одно из цветных пятен он принимает за яркое солнце, но солнца так давно не было, что если это и было бы оно, то с чего бы ему светить так ярко?
Его возвращает резкий запах, бьющий прямо в нос. Моллитием пытается отмахнуться, но руки слишком тяжелые, так что он отворачивается, но запах никуда не исчезает. И тогда он открывает глаза.
— Рекс всемогущий! — причитает женский голос, но он не может узнать, чей именно. Какое-то время зрение расходится нечеткими пятнами, а потом все же начинает складываться в четкую картинку.
— И напугали же вы нас, маркиз.
Он поворачивает голову и замечает, что на краю кровати сидит герцогиня Айтернусская.
— Миледи, — его голос почему-то хрипит, он пытается приподняться, но она мягко касается его плеча.
— Лежите-лежите, Моллитием. Лекарь сказал не давать вам подниматься, как только вы придете в себя.
— Приду в себя?..
— Вы совсем ничего не помните? — спрашивает она, пытаясь поймать его несколько невнимательный взгляд.
Герцогиня берет его за руку, но он не сопротивляется. Зачем-то проверяет наличие фамильного перстня с печатью на левой руке, но тот все еще надет на его палец. Должно быть, это все часть затуманенного бредом сознания.
— Мы были... — начинает он и прочищает горло. — Мы были в борделе, и там что-то произошло.
— Правильно, — подбадривает она его, как ребенка, повторяющего сложный урок.
— Какая ссора или драка, — он хмурится, силясь вспомнить все как можно подробнее. — Я пошел посмотреть, что случилось, а потом...
— А потом? — с надеждой спрашивает она.
Моллитием тяжело выдыхает и пытается еще раз приподняться, но герцогиня журит его указательным пальцем, и он почему-то откидывается спиной обратно на подушку, хотя и не ложится так, как прежде.
— Не помню, — наконец признается он.
— Вас ударили ножом, — подсказывает герцогиня и откидывает одеяло в сторону. Он опускает взгляд и видит шов на собственном боку. — Лекарь говорил, что его дурманящие соли хороши, но не предупреждал, что настолько.
Она жеманно смеется и поднимается с постели. Он тянет руку к зашитой ране, но в последний момент решает этого не делать. Герцогиня возвращается с бокалом и протягивает ему. Моллитием осушает тот сразу же, пить хочется так сильно, что пару капель воды, упавших на его сухие губы, он жадно слизывает, чем вызывает у нее смешок.
— Вы потеряли много крови, маркиз. Хорошо еще, что я была рядом. Не могу представить, что с вами было бы, оставь я вас в той инфернальной обители.
Теперь он припоминает.
Он хотел разнять драку, а солдат оказался вооружен ножом — самым простым, возможно даже грязным. Рана и правда не болит, но если дело в солях, то боль скоро напомнит о себе. Герцогиня тем временем протягивает ему еще один бокал воды, который он принимает из ее рук уже спокойнее и пьет медленнее.
— Сколько я был без сознания? — спрашивает он, отняв бокал от губ.
— Три дня, если быть точной.
Моллитием протягивает бокал, и герцогиня берет его с хитрой улыбкой. Он пытается понять, что значит ее выражение лица, но думать все еще получается с трудом.
— Мне не нравится ваша улыбка, Деа, — наконец произносит он. — Говорите же.
— Скажем так, — начинает она издалека и отходит обратно к столику, на котором стоит графин с водой и несколько флакончиков, как он понимает, с солями от лекаря, — герцог Парвусский очень обеспокоен вашим отсутствием. Представляете, он даже спрашивал, не завели ли вы себе любовницу в городе!
Над последними словами она принимается искренне хохотать, а Моллитием пытается осознать услышанное.
— Любовница, какой абсурд, — меланхолично замечает он.
— Вот-вот, но не могла же я сказать и ему, и герцогу Ветусскому, что вы у меня, правильно?
Она что-то отправляет в рот, и он не сразу замечает, что она ест виноград, да еще и с таким видом, будто он не пролежал у нее несколько суток раненный и в бреду, а просто-напросто проснулся в ее постели после бурной ночи с морем выпитого вина.
— Вы находите всю эту ситуацию забавной?
— А вы нет?
— Нет, не нахожу, Деа.
Он снова пытается встать, но на этот раз она не пытается его остановить. Лишь смотрит пристально, стараясь рассмотреть как можно лучше обнаженную грудь и живот.
— Если у вас разойдутся швы, то будете сами себя зашивать, Моллитием.
Маркиз скашивает на нее суровый взгляд, но герцогиня абсолютно серьезна. На ее лице нет и намека на шутку.
— Где моя рубаха?
Она указывает на кресло, стоящее справа от него, и продолжает жевать виноград, пожирая его глазами.
— Вы ведете себя...
— Неуместно? — подсказывает герцогиня. — И это говорит мне полуголый мужчина в моей спальне.
В рубахе оказывается приличная дыра, но зато пятен крови нет. Должно быть, служанки герцогини умеют не только менять повязки и держать рот на замке, но еще и отстирывать кровь. Рубашка в целом выглядит не так плохо, так что он решает, что вполне сможет добраться до собственных комнат в ней. Моллитием надевает ее как есть, боль начинает постепенно отдаваться в боку, но он все равно сохраняет лицо и подходит к герцогине.
— Примите мою благодарность, — говорит он, беря ее ладонь в свою, и целует ей руку.
— Так бы сразу, — отзывается она несколько обиженно.
Несколько мгновений они так и стоят друг напротив друг, а потом она протягивает ему ягоду:
— Хотите?
— Вы издеваетесь надо мной?
— Что вы, я обожаю принимать в своих покоях умирающих мужчин.
Она выдерживает паузу, а потом начинает смеяться, явно получая удовольствие от его замешательства. Моллитием разворачивается и направляется в сторону дверей, непроизвольно прижимая локоть к раненному боку.
— На вашем месте я бы воспользовалась ей.
— Кем? — переспрашивает он, останавливаясь у дверей, и поворачивает голову в ее сторону.
— Историей о любовнице в городе.
— С чего бы мне врать о том, что случилось? — маркиз тут же поясняет. — Конечно, я не стану говорить, что провел эти дни в вашей постели, чтобы сохранить вашу репутацию.
— Как великодушно, — герцогиня прижимает ладонь к груди и театрально вздыхает.
— Но я вполне могу сказать, что был ранен, в этом нет ничего такого. Драки часто случаются в борделях и тавернах.
— Драки — да, — соглашается она, с деланым увлечением разглядывая грозди разного винограда. — А вот покушения — это вряд ли.
— С чего вы думаете, что кто-то покушался на мою жизнь?
Боль становится все более ощутимой. Моллитием цепляется за ручку двери и старается не подавать виду, но дурманящие соли хороши лишь на определенный промежуток времени.
— Всего лишь предположение, — она кокетливо улыбается и отправляет в рот очередную ягоду. — Можете не принимать его всерьез, а можете прислушаться к той, что спасла вам жизнь. Выбор за вами, маркиз.
И если бы не тон, с которым она это произносит, слова герцогини насторожили бы его. Но она что-то мурлычет себе под нос и направляется к другой двери — той, что ведет в соседнюю комнату. Детскую или гостиную — он точно не уверен, что сопряжено со спальней.
Одна из дверей, рядом с которыми он стоит, открывается, и служанка разве что не влетает в него.
— Простите, ваша светлость.
Он не поправляет ее, вместо этого спрашивает:
— В той стороне комната слуг?
— Да, ваша светлость.
— Выведи меня через нее, — спокойно командует он и оборачивается, чтобы бросить взгляд на герцогиню, но она давно скрылась в соседнем помещении.
— Следуйте за мной, — произносит служанка, и Моллитием подчиняется.
Почему-то слова взбалмошной и ветреной женщины, которая и правда спасла ему жизнь, крепко заседают в его мыслях. Дурманящие соли перестают действовать почти полностью к тому моменту, как он добирается до отведенных ему комнат. Тупая боль в боку начинает преследовать его при каждом движении, и маркиз отмахивает от пытающегося что-то сказать ему слуги.
— Позже, Рамус, мне не до того, — хмуро произносит Моллитием, проходя мимо.
— Но ваше сиятельство...
— Я же сказал: позже.
— Как будет угодно, — покорно соглашается тот. Раскланивается и выходит, оставив маркиза в полном одиночестве.
Первым делом он устремляется к столику подле камина с тяжелым графином, украшенным драгоценными камнями, — подарок для отца, который так и остался в столице, не попав в руки к адресату.
В графине, наполовину опустевшем, все же оказывается достаточно анисовой водки, и он льет ее в бокал почти до самых краев. Сказываться больным ему некогда, а вот пьяным — что ж, ее величество привыкла, что члены ее совета постоянно где-то напиваются. Это, по крайней мере, вызовет намного меньше вопросов, чем неслучайное ранение.
И все же с чего он вдруг решил поверить герцогине и ее странным умозаключениям?
Водка освежает, но он все равно занюхивает край рукава. Интересно, как быстро он почувствует себя пьяным. Три дня без еды, потерял много крови, а теперь вот не придумал ничего лучше, как заглушить боль выпивкой.
Ему нужно написать отцу.
Моллитием вспоминает это внезапно, наливает в бокал еще водки и отправляется с ним за письменный стол. О чем он собирался писать? Ах да, люди. Он обещал герцогу Парвусскому людей и как можно скорее.
Горло жжет от очередного опрокинутого бокала водки — в столице такое не пьют, да и он почти отвык от нее. Моллитием вытаскивает пару листов бумаги, чувствуя приятное тепло, разливающееся по телу, и пытается собраться с мыслями, чтобы сформулировать письмо.
— Рамус! — громко зовет он.
Двери распахиваются, и на пороге появляется слуга.
— Слушаю, ваше сиятельство.
— Закрой двери и иди сюда, — командует Моллитием, макая перо в чернила и поспешно принимается выводить письмо.
Рамус делает ровно так, как ему сказано. Останавливается рядом со столом маркиза и ждет дальнейших указаний. Моллитием скашивает на него взгляд, не отрываясь от письма.
— Свеча, Рамус.
— Сейчас сделаю, ваше сиятельство.
К тому моменту, как слуга возвращается с зажженной свечой, Моллитием уже заканчивает первое письмо. Сургуч над языком пламени нагревается быстро, он капает несколько крупных капель на бумагу и прижимает перстень с печатью, плотно вжимая в бумагу.
— Это для моего отца, — произносит он, протягивая первое письмо, скрученное в трубочку. — Проследи за тем, чтобы никто не знал о его содержании и оно непременно оказалось в Примордиуме.
— Разумеется, ваше сиятельство, — произносит Рамус и тянется за письмом, но Моллитием отдергивает руку в сторону, серьезно глядя в глаза слуге.
— Это дело государственной важности. Я лично спущу с тебя шкуру, если мой отец его не получит.
— Положитесь на меня, милорд. Я не подведу.
Моллитием возвращается к второму листу бумаги, мысли начинают разбегаться, а голова плывет от выпитой водки.
— Иди, — командует он. — И принеси мне что-нибудь поесть.
— Но на кухне еще никого нет...
— Как это никого? — перебивает Моллитием.
— Половина пятого утра, милорд. Раньше пяти даже самая старая кухарка не встает, — извиняющимся тоном сообщает Рамус, откланивается и покидает комнаты.
Половина пятого...
Выходит, герцогиня еще не ложилась. Потому что он точно помнит, что она была при полном параде и совершенно не выглядела сонной, когда он покидал ее комнаты. И чем только она занималась?
Моллитием переводит взгляд на горящую свечу, и его поражает внезапная мысль — а что, если сама герцогиня все и подстроила?
Что если теперь он останется в долгу перед нет?
Герцоги считают ее дурой. Взбалмошной и никчемной кокеткой, но он провел в компании Деи достаточно времени, чтобы сказать, что она выбрала для себя роль. Дура не проникла бы в совет. Дура бы не смогла убедить такую беспощадную и хладнокровную правительницу, как королеву Нереис, в том, что ей место среди мужчин, управляющих страной и решающих проблемы первой важности.
И если он молча наблюдает, то Деа болтает без умолку. Раздражает, кокетничает, играет — делает все, чтобы ее списывали со счетов.
Мысли начинают путаться, он не сразу замечает, что Рамус вернулся, а свеча догорела.
— Это похлебка для слуг, ваше сиятельство, — произносит тот, ставя на стол тарелку. — Зато она горячая и свежая.
— Плевать, — заплетающимся языком отзывается Моллитием и откладывает перо. На листе бумаги так и не появилось ни слова. Он берет ложку и зачерпывает похлебку. — Раздобудь мне дурманящие соли и вели подать свежую рубашку и темно-синий камзол. Я должен предстать перед ее величеством во время утренней присяги принца.
Кому он собирался писать?
Мысли никак не хотят выстроиться в ряд, он плутает в них и не может разобраться. Желудок скручивает, и непроизвольно начинает тошнить, но Моллитием заставляет себя съесть полную тарелку похлебки. Вкус у нее отвратительный, но он решает не перебивать его освежающим послевкусием водки. Ему еще нужно держаться на ногах, если он планирует предстать перед королевой.
Рамус возвращается с одеждой и не задает никаких вопросов, когда помогает маркизу переодеться. Он точно замечает свежие швы на ране на правом боку, но не подает виду. Именно благодаря его способностям и шустрым действиям Моллитием и взял его к себе в услужение. Может, еще и потому, что он родом из мест чуть южнее Примордиума.
— Соли будут у вас еще до завтрака, — обещает слуга, поправляя на нем камзол. — Я принесу их сразу же, как они будут у меня, но придется подождать, ваше сиятельство, если вы хотите сохранить в тайне, что я беру их для вас.
Моллитием кивает и морщится от боли, которая пронзает его, стоит сделать шаг в сторону.
— Ты отправил письмо моему отцу? — уточняет он, прикрывая глаза, чтобы справиться с болью. Ладонью непроизвольно закрывает место ранения.
— Разумеется.
— Хорошо... — слуга уже собирается выйти, когда маркиз окликает его: — Рамус, что такого важного ты должен был мне сказать?
Тот останавливается у дверей.
— Герцог Парвусский спрашивал о вас, причем несколько раз. Я убедил его, что нет повода для беспокойства, но он, кажется, не поверил мне.
— Скажи ему... — Моллитием задерживает дыхание, прижимая руку к боку сильнее, и открывает глаза. — Скажи ему, если встретишь, что я был бы ему признателен, если бы он не поднимал на уши весь замок из-за моей небольшой любовной интрижки.
— Будет сделано, милорд.
— И сделай все, чтобы он решил, будто я очень и очень стыжусь ее, — добавляет Моллитием, переводя на него взгляд. — Понял меня, Рамус?
Слуга улыбается уголками губ и кланяется.
— Молодец, — тихо произносит маркиз и опирается на спинку кресла.
Оставшись один в покоях, он переводит взгляд на окно и вспоминает слова герцогини. Всего одна глупая фраза, а как много сомнений и подозрений она в нем порождает.
Теперь главное выяснить, не заходил ли кто в ее покои, пока он лежал там в бреду. И не отправил ли кто письмо с его печатью, потому что Моллитием готов поклясться, что перстень с его пальца снимали и надевали обратно.
Очень все это дурно пахнет.