14
Грисео никогда не считал себя особо религиозным. Конечно, он посещал службы, знал наизусть несколько молитв, но не так чтобы часто приходил в церковь по своему желанию, а не из-за веления долга, приличий или традиций.
Недостроенная церковь с запада от Потенса же стала ему так почти родной за последние четыре месяца службы в личной охране королевы. Вот и теперь он смотрит на выбитое окно, из которого не торчат края витража, и пересчитывает железные горизонтальные прутья, хотя и так прекрасно знает их количество.
Закат на островах начинается раньше, чем на материке. И чем выше остров в Королевском архипелаге, тем раньше там темнеет и ночь накрывает собой землю. Уже начинает смеркаться, он обходит недостроенную церковь в пятый раз, а Блатты все еще нигде невидно. Может, она не придет, а записку передавать было рискованно. Или ее что-то задержало, но она обязательно явится. Его душу терзают сомнения, а мысли о вере появляются сами собой, когда он обращает взор к камню, местами покрывшемуся мхом.
Рексианство — государственная религия Инсуле — всегда было сурово, но справедливо. Особенно, когда речь касается солдат. Некоторые даже изводят себя долгими молитвами в одной позе или отказываются от пищи на долгие дни. Грисео подобного никогда не делал. Церковь говорит, что это помогает впустить Рекса в свою душу и очистить сознание от лишнего. Грисео церкви не верит; разве они знают о Рексе больше, чем любой верующий? А если и так, то почему отказываются делить свое знание с прихожанами?
Из-за таких вопросов назвать себя религиозным и не получается.
Он останавливается у разрушенного входа и касается ладонью недостроенной колонны. При прошлом короле было начато много церквей, но мало какие из них в итоге были достроены. Говорят, король занимался этим не из чувства долга, а лишь бы заставить епископа наконец замолчать. Интересно, что станет делать с этими недостроями королева: оставит заброшенными и никому ненужными или прикажет возобновить работы, чтобы страна могла обратиться к богу и найти утешение в вере?
Его личное утешение торопится быстрым шагом, перепрыгивая через кочки на дороге.
Грисео замечает ее краем глаза и не смеет сдвинуться с места. Он поворачивает голову в ее сторону, но ничем иным не выдает того, что заметил ее.
— Я боялась, что вы уйдете, — тихо произносит Блатта, останавливаясь рядом с ним. Простой плащ скрывает большую часть ее платья, широкий капюшон закрывает нехарактерные для севера темно-рыжие волосы.
— Вы просили встретить вас здесь, разве я мог уйти?
Она коротко, но вполне искренне улыбается, и от этой улыбки у него внутри что-то тает. Ее милое лицо притягивает взгляд так неотвратимо, что ему приходится заставлять себя, чтобы не смотреть на нее слишком долго или пристально.
— И все же спасибо вам, что не ушли. Пройдемся?
Он коротко кивает и указывает ей ладонью на тропинку, пропуская вперед себя. Темнота опускается на город все быстрее, и Грисео вдруг понимает, что сможет сопровождать ее в замок. Это осознание приходит внезапно, но как же хорошо ему становится от одной только мысли, что они проведут рядом еще некоторое время, пускай и не такое продолжительное, но тем не менее важное и значимое для него.
— Я позвала вас сюда по одному очень важному делу, — произносит Блатта, едва они отходят в сторону от недостроенной церкви.
— Я весь во внимании.
— У королевы есть для вас поручение, но, к сожалению, она не может обратиться напрямую, чтобы не вызывать лишних подозрений.
Столько раз он слышал эти слова за последние четыре месяца, что выучил их наизусть.
— Я готов служить ее величеству так, как ей будет угодно, — отвечает Грисео все в той же манере, как и прежде.
— Я знаю, поэтому и посоветовала королеве именно вас на эту роль, — мягко отзывается Блатта и улыбается уголками губ, когда их взгляды пересекаются.
На мгновение он задерживает дыхание, но она продолжает:
— В подземельях замка содержатся государственные преступники — те, кто по какой-либо причине не смогли отбыть в Пенитенциарий. Королева обеспокоена тем, что враги Инсуле могут воспользоваться этим и обернуть ее милосердие против нее.
— И что же требуется от меня?
— Узнайте, кто и как часто спускается в подземелья. Под подозрением все — от священников до лекарей. Если вам удастся вычислить изменников, то королева вас щедро вознаградит.
— Мне не нужна награда.
Наградой будет возможность снова ее увидеть, но это он вслух не произносит. Взгляд Блатты теплеет от его слов.
— Вы так самоотверженны и преданы короне.
— Это мой долг, миледи, — отзывается Грисео. — Я присягал на верность стране и королеве и готов отдать свою жизнь, как только она потребуется.
— Ваша жизнь нам не нужна, только верная служба.
Он кланяется, а Блатта закутывается поплотнее в плащ. Имей Грисео чуть больше самоуверенности или наглости, он бы предложил бы ей опереться на свою руку, но всякий раз, стоит ей оказаться поблизости, с ним что-то происходит и он тут же теряется.
— Вечереет, — произносит он, прочищает горло и продолжает: — Вы простудитесь, думаю, нам стоит возвращаться в замок.
— Да-да, конечно. Но сперва еще кое-что, о чем вы должны знать, — поспешно добавляет Блатта.
— Тогда я слушаю.
Она оглядывается, чтобы проверить, что их никто не подслушивает, но если на другой стороне улицы и есть горожане, то они все слишком заняты собственными делами, чтобы обратить внимание на их. Придворные в город выходят редко, да и то с определенной целью — бордели, таверны или церковь. Поэтому всякий раз они встречаются именно здесь, а не в замке или дворцовом саду.
— Из-за засухи и перемен в погоде в стране зреют недовольства, — тихо произносит Блатта. — Вы человек неглупый и понимаете, что просто так ничего не бывает. Ее величество была вынуждена казнить многих, но крупицы предательства порой бывают так малы, а прорастают столь хорошо, что их можно не сразу разглядеть.
— Двор достаточно многолюден... — начинает Грисео, но она тут же его перебивает.
— Двором займусь я, вас же я прошу заняться гвардией. Солдаты — вот настоящая сила государства. Силен тот, кто управляет армией, а если в гвардии затесались предатели, то скажите мне, как скоро мы не сможем отличить друга от врага?
В ее словах он слышит не долю здравого смысла, а замечает вполне понятное беспокойство.
— Ее величество не станет отправлять всех без разбора в Пенитенциарий, — уверенно продолжает Блатта. — В прошлый раз она с тяжелым сердцем высылала туда осужденных. Представьте, каково будет ей снова выносить эти нелегкие решения.
Расположенный на самом северном острове, Пенитенциарий несколько столетий служит единственной, но оттого самой жестокой тюрьмой не только на островах, но и на всей территории Инсуле. Сам Грисео там никогда не бывал, но оно и понятно — дорога эта в один конец, а служить туда отправляются исключительно те, кому не мила жизнь и не страшна смерть.
Многие заключенные с радостью отправятся на смертную казнь, чем отправятся в долгое путешествие до Пенитенциария.
Изначально это место задумывалось, как пристанище для тех, кого еще можно исправить. Епископы веками убеждали народ и корону, что истинная вера и суровые условия Пенитенциария способны заставить даже самого отъявленного негодяя пожалеть о всех своих преступлениях. Рекс жесток, но справедлив — так убеждали они.
А осужденные почему-то все равно продолжали кончать с собой по дороге до Пенитенциария. Прыгали в воду с кораблей по ночам, разбивали голову о мачту или забивали друг друга камнями на смерть, не дойдя какие-то сотни метров до высокой каменной крепости, что должна была стать им новым убежищем и спасением.
Королева Нереис пускай и сильная женщина, но Грисео не может назвать ее жестокой. Так что оно и понятно, что ее величество захочет всеми возможными способами избежать того, чтобы отправить туда бунтовщиков и изменников.
— Но если заговорщики намерены действовать, то я боюсь, что у ее величества не останется иного выхода, — произносит Грисео.
Блатта поджимает губы и выдерживает небольшую паузу.
— Скажите, сэр Грисео, я могу полагаться на вас? — спрашивает она, и от этого вопроса у него пересыхает во рту. — Вы станете моими глазами и ушами в гвардии?
Она не просит ни о чем серьезном, ни о чем из того, что он не делал бы ранее. Быть может, в этот раз поставленная перед ним задача несколько более опасна и значима, чем до этого, но у него определенно точно нет причин для подобной реакции.
И все же Грисео соглашается с замиранием сердца, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более привычно:
— Я в вашем распоряжении, миледи.
Блатта останавливается и обращает к нему взгляд. На ее губах появляется улыбка, и какое-то время они так и стоят: он — не в силах что-либо произнести, и она — глядящая на него с такой уверенностью и надеждой, что он готов войти в горящее здание или прыгнуть в ледяную соленую воду, окружающую остров, лишь бы не подвести ее.
— Холодает, — наконец говорит Блатта. — Могу ли я рассчитывать, что вы сопроводите меня в замок?
— Почту за честь.
Грисео и теперь не решается предложить ей свою руку. Он отстает от нее на один шаг, чтобы позволить Блатте чувствовать себя свободнее, но одно то, что она спросила, дает ему глупую, но такую необходимую надежду. Она переводит взгляд на недостроенную церковь и вдруг спрашивает:
— Как думаете, она была бы высокой?
Он не сразу понимает, о чем идет речь, но потом спохватывается и несколько неловко улыбается.
— Учитывая то, что Потенс был всего лишь провинциальной островной резиденцией, — задумчиво произносит Грисео и делает паузу. — Нет, не думаю. Другое дело церкви в Парвусе.
— Вы бывали там? — спрашивает Блатта, поворачивая голову в его сторону, и они продолжают удаляться от места встречи.
— В Парвусе? Однажды, но, честно говоря, не очень хорошо его помню. Я был мальчишкой, когда приносил присягу покойному королю, но служил всегда на островах.
— Интересно, какой он.
— Король?
— Нет, замок, — она смеется, и он замечает, что смех у нее тихий, а еще очень искренний. — Потенс — мой второй грандиозный замок. До него я бывала несколько раз в Ветусе, но отец всегда предпочитал довольно затворнический образ жизни придворному. Мы редко покидали родные земли и Осколки.
— Так вы с Осколков? — возможность говорить с ней о чем-то кроме дел короны кажется настоящим подарком, и Грисео цепляется за этот подарок.
— Хоть и не с Королевского архипелага, но тоже с островов, — мягко соглашается Блатта.
С тех островов, что находятся западнее материка. Тогда совсем неудивительно, что ее волосы такого непривычного цвета; мысль проскальзывает сама собой, и ему становится стыдно, что он допускает нечто подобное в отношении благородной инсулийки с родословной — ее волосы еще ничего не говорят о связи с другим континентом. Может, на Осколках у всех волосы темно-рыжие или красноватые.
— И где ваш отец сейчас?
— Как и всегда, дома, — отвечает она, не чувствуя перемены в его тоне (или искусно делает вид, что не чувствует). — В следующем году мой брат должен приносить присягу, так что отец очень внимательно относится к его образованию. Будущий барон должен еще многому научиться.
Грисео замечает, как ее черты смягчаются, когда она говорит о семье, с особенной лаской отзываясь о брате. Это невольно заставляет его вспомнить о своей многочисленной семье, которую он так давно не видел по долгу службы.
— Вы скучаете по ним?
— Каждый день.
Она признается в этом так просто, что это застает его врасплох. Не говорит о том, что быть фрейлиной королевы — величайшая милость или что она не имеет права жаловаться, занимая такую почетную должность при дворе.
На мгновение ему кажется, что Блатта приоткрывает ему какую-то сокровенную часть своей жизни, но потом впереди показываются крепостные стены замка, и это чувство распадается слишком быстро.
— Я пойду вперед, — тут же торопливо заявляет она. — Не стоит лишний раз кому-то видеть нас вместе.
Грисео хочет ей что-то ответить, но пока подбирает слова, она уже упархивает, и ему остается смотреть на ее удаляющуюся фигуру — и понимать, что что бы там он ни почувствовал, все это было плодом его фантазии.
Напиться бы крепким элем, да такой роскоши он позволить себе не может.