11
Пустая корзина, прикрытая много раз стиранной тряпкой, не оттягивает рук, хотя со стороны Лакерта все равно выглядит так, будто еле несет ее. Поэтому солдаты пропускают ее, когда она проходит мимо тренировочной площадки, расположенной прямо перед одним из выходов из замка. Возможно, расступаются они еще и потому, что среди прислуги прошел слушок: королева приблизила к себе жену Змея, ту самую, которую он нашел в Умирающем квартале, где лишь фанатики влачат свое жалкое существование.
Фанатики и приверженцы лживых богов.
Но даже если причина в этом, а не в огромной корзине, то это не имеет никакого значения. Лакерта знала, какая жизнь будет ее ждать, если отвернется от Рекса. Знала, что ни один, даже самый последний нищий или смертельно больной не протянет ей руку помощи. Никто не станет знаться с Еретичкой.
Поэтому она несколько удивленно хлопает глазами и замирает, когда слышит окрик принца.
— Лакерта, а ну подойди сюда! — громогласно повторяет он, и она напоминает себе отмереть и направиться в его сторону.
Не подавая виду, будто удивлена, Лакерта вежливо улыбается и приседает в неумелом поклоне.
— Доброе утро, ваше высочество. Решили поупражняться с луком?
Виренс скашивает на нее взгляд, натягивает тетиву и выпускает стрелу. Та попадает в мишень почти рядом с самой сердцевиной, но все же несколько ниже. Лакерта чуть прищуривается, чтобы разглядеть, куда именно угодила стрела, но принц поворачивается к ней и протягивает лук мальчишке-слуге без каких-либо пояснений.
— Как видишь, сегодня отличная погода для этого.
Она не знает, как на это правильно отвечать, поэтому выбирает грубую лесть:
— У вас прекрасно получается. Такой меткий выстрел!
Мальчишка забирает лук и резко исчезает, а Виренс подходит к ней ближе, чтобы понизить голос.
— Не лебези, Лакерта, тебе это не идет.
В ответ она улыбается чуть шире.
— Уверен, у тебя есть информация, которая будет мне интересна, — произносит он, складывая руки на груди. Она оборачивается, так и не ставит корзину на землю, а он продолжает: — Ты случайно не знаешь, куда подевалась ее величество королева?
— Ее величество после завтрака отправилась в город. Подробностей не знаю, но она не торопилась и выглядела вполне расслабленной.
Этот ответ, кажется, его удовлетворяет, потому что Виренс не просто внимательно ее слушает, отведя взгляд в сторону, но и кивает несколько раз.
— Отправилась в город и не подумала о том, чтобы взять меня с собой...
Лакерта решает никак не комментировать эту фразу. К тому же, он звучит так, словно произносит это для самого себя, а не для нее. Затем Виренс упирается локтем правой руки в ладонь левой и принимается крутить одно из колец на среднем пальце.
Она замечает чуть покрасневшую кожу на его правой ладони, и он практически мгновенно перехватывает ее взгляд.
— Знаешь, откуда это?
Возможно, она вступает в очень опасную игру, но Лакерта перевешивает корзину с одной руки на другую и откровенно врет, когда открывает рот:
— Ваше высочество обожглись о нагревшуюся броню?
Виренс смотрит на нее долгим, пристальным взглядом, а потом фыркает, что-то решив для себя.
— Мне нужно, чтобы ты выяснила, где находится королева, — произносит он тоном, не терпящим возражений. — Это вопрос государственной важности, не заставляй меня пожалеть о том, что я полагаюсь на тебя.
— Вы не пожалеете, ваше высочество.
Лакерта приседает, склоняя голову, и в этот момент, похоже, что-то происходит, потому что холодная собранность принца резко меняется на яростную брань.
— Вот ты где, херов ты кусок дерьма!
Она поднимает голову и замечает, как принц со всей силы бьет кулаком под дых парнишку лет шестнадцати. Не привыкни они к дракам в Умирающем квартале, то ее глаза округлились бы, а она сама невольно отшатнулась. Но Лакерта смотрит на разворачивающуюся перед ней сцену равнодушно. Кто-то из солдат перестает упражняться, смотря, как парнишка падает на колени как подкошенный, а принц хватает его за волосы и с силой тянет их, заставляя его запрокинуть голову.
— Жалкое эрлское отродье! Какого хера я должен посылать за тобой, будто за важным вельможей? Какого хера, я спрашиваю тебя, я должен рисковать своим статусом при дворе из-за твоей блядской ошибки?
На мгновение ей становится так же спокойно, как на улицах квартала, где ей приходилось выживать каждый день, пока она не встретилась с супругом. Звучащая изо рта принца брань не кажется ей слишком грубой или чужеродной — она привыкла к ней на тех самых улицах, где люди приносили молитвы лживым богами и костили друг друга, не переставая, за кусок черствого хлеба или мягкую подстилку.
Любопытно, правда, где он успел такому понабраться, но раз принц проводит так много времени в компании солдат, то неудивительно, что его высочество способен на что-то кроме высокопарных речей.
— Ваше высочество... — лопочет парнишка, закрываясь руками. — Ваше высочество, пожалуйста...
— Заткнись, блядский выродок! — выплевывает Виренс и носком сапога бьет парнишку в живот. — Это из-за тебя все происходит. Из-за тебя!
Удар оказывается настолько сильным, что он скулит, и этот звук напоминает Лакерте бездомных собак, которых пекарь по вечерам кормил горелыми корками. Иногда ей удавалось утащить одну или даже две из них. Руки, правда, были покусаны собаками, но она никогда их не боялась. Нет зверя страшнее, чем голодная смерть, дышащая в затылок.
Принц выпускает волосы парнишки и несколько раз бьет его ногой в живот, а потом и в бок. Тот, явно впервые битый благородный идиот, зачем-то пытается сжаться в комок и повернуться, потому и получает прямо по ребрам. Судя по звуку, те если не ломаются, то точно трескают, и парнишка еще раз всхлипывает.
Мальчишка-слуга появляется рядом с принцем и протягивает ему флягу с водой, Виренс берет ее не глядя и залпом выпивает в несколько крупных глотков.
— Мус, — громко говорит он.
— Да, ваше высочество, — тут же отзывается мальчишка.
— Отведи Армиса к лекарю, — раздраженно, но уже намного лучше контролируя себя, чем какие-то мгновения назад, произносит Виренс. — И если к завтрашнему утру он не будет в форме, то я найду себе другого оруженосца, клянусь именем нашей королевы.
— Да, ваше высочество, — повторяет мальчишка и мигом оказывается рядом с лежащим на земле и не сдерживающим слезы от боли парнишкой.
Мус что-то тихо говорит тому, но Лакерта уже не слышит. По шевелению губ лишь догадывается, что он просит Армиса встать самостоятельно, но судя по тому, как тот сжимается, ребра у него, наверное, и правда сломаны.
— Ты все еще здесь? — холодно спрашивает Виренс, и она поспешно отворачивается от мальчика-слуги, придерживающего еле-еле поднимающегося на ноги оруженосца.
— Уже исчезаю, ваше высочество, — отзывается она с хитрой полуулыбкой.
— Вот и хорошо, — фыркает он и швыряет флягу на землю.
Лакерта оборачивается через несколько шагов, замечает, как принц берет в руки меч и выбирает себе солдат для схватки. Она могла бы посчитать его опасным.
Если бы не знала, как выглядит настоящая опасность.
Принц Виренс не имеет с ней ничего общего, как бы сильно ни старался ломать кости, запугивать или кричать. Лакерта смотрела в глаза смерти, Лакерта смотрела в глаза богине — наконец Лакерта много раз смотрела в глаза Круделиса. И если все это не смогло ее сломить, то венценосный самонадеянный ублюдок тоже не сможет.
Мужские голоса и звуки ударов оружия становятся все тише и постепенно совсем смолкают, когда она выходит за ворота замка. Караульные выглядят как статуи в своих этих черных доспехах и с опущенными забралами. Лакерта не останавливается, чтобы рассмотреть их и убедиться, что внутри находятся живые люди. Ее работа заключается не в этом, пусть даже Бездна разверзнется, это не заставит ее забыть о первоначальной цели ее выхода из замка.
Прямо под стенами Потенса расположился город — не такой большой, как предыдущая столица Инсуле, конечно, но тоже весьма людный и живой. Лакерта слышала, что сразу после того, как королева Нереис объявила о том, что столица будет перенесена с материка на остров, сюда хлынули люди. Конечно, многим пришлось оставить не только прошлый дом и потратить все сбережения на билет на корабль, но и привыкнуть к переменчивой островной погоде. А она здесь и правда прескверная.
Умирающего квартала здесь, несмотря на большое количество бедных, все же почему-то нет. Первые несколько дней на острове она потратила на то, чтобы найти его, но так и не нашла. Может, все дело в городской страже, которая выкинула с острова всех сторонников лживых богов. А может, и это больше похоже на истину, у них не нашлось денег, чтобы добраться с материка.
Если в городе и есть подобные ей, то она их не знает. Кроме одной, разумеется. Но ее след все еще клеймом жжет ее шею.
Лакерта обходит жилые кварталы и направляется в сторону торговой улицы. В городе никто не знает, кто она такая, но слухи о Еретичке — смуглянке, отринувшей Рекса, и шлюхе дракона с нижних земель — давно вышли за пределы замка и гуляют по городу. Не хотелось бы оказаться запертой в одном из домов, где никто не услышит ее криков.
Хорошо еще и то, что она не единственная южанка, отправившаяся за королевой в Потенс — половина слуг на кухне мало отличаются от нее. Их бронзовая кожа и темно-каштановые или шоколадные волосы сильно непохожи на бледных и черноволосых северян, но все же делают их инсулийцами и инсулийками по праву рождения.
На торговой улице ее встречают ряды лавок и галдящие горожане. Женщины с маленькими любопытными детьми, которые везде лезут и суют свои маленькие ручки, толпятся и спорят из-за цен, старики громко беседуют, сидя на коробках и куря дешевый табак, от которого у нее болит голова, а дети постарше снуют туда-сюда то ли пытаясь что-то украсть у торговцев, то ли норовя обчистить карманы желающих купить что-то на свои честно заработанные небольшие средства.
Иногда Лакерта не понимает, как в таком небольшом городке может проживать столько народу. Но потом она вспоминает, как сама отдала бы что угодно за возможность чуть лучше жить и питаться, и вопросы отпадают сами собой.
Люди, поверившие в лучшее будущее, последовали за новой королевой со всех уголков страны. Она бы на их месте поступила так же.
Девчонка лет восьми или чуть старше протискивается мимо Лакерты, грубо отпихивая ее, и влезает в самую гущу людей, продолжая свой путь. Не успевает Лакерта бросить ей вслед, чтобы была осторожнее, как мимо проносится парнишка немногим старше, но на голову выше и кричит:
— Держите воровку!
Кто-то из женщин отшатывается в сторону, придерживая детей за руки, старики в основном осуждающе качают головой, но никто не бросается вслед за девчонкой. Умница, думает Лакерта. Если парнишка ее не догонит, то сегодня она поест.
От хорошей жизни хлеб из лавки пекаря никто не ворует, уж Лакерта это точно знает.
Она почти сразу же забывает о девчонке, вспоминая о том, зачем вышла сегодня из замка, да еще и взяла такую большую корзину с собой, как где-то впереди раздается громкий детский визг и громогласное:
— Попалась!
Лакерта пытается разглядеть, что происходит, но чужие головы и плечи мешают ей, особенно невысокий рост сейчас служит скорее проблемой, и ей приходится расталкивать людей, чтобы понять, что случилось, а это не так-то просто из-за громоздкой корзины, которую она тащит за собой.
Ее взору предстает рослый мужчина в форме городской стражи, который держит девчонку за руку, приподняв над землей, а она истошно визжит и выворачивается, пытаясь укусить его и хоть как-то освободиться. Свободной рукой она прижимает к себе целую буханку свежего хлеба, держит так крепко, словно от этого зависит вся ее жизнь.
— Эй, толстяк, смотри, какая добыча мне сегодня в руки пришла! — насмешливо кричит мужчина, дергая девчонку в сторону, как индейку, которая в сущности ничего не весит.
Парнишка, преследовавший ее, тем временем подбегает к страже и останавливается, согнувшись пополам. Лакерта медленно следует в их сторону, все еще стараясь придерживаться равнодушной толпы. Парнишка упирается ладонями в колени и тяжело дышит, стараясь восстановить дыхание.
— Это она... — говорит он, шумно втягивая воздух через рот. — Она воровка, сэр!
— Какой же я тебе сэр? — стражник давит смешок, и к нему приближается второй — толще, но мало чем отличающийся от него. — Слыш, толстяк, а ты сэр?
В ответ тот низко хрюкает, и Лакерта презрительно кривит губы. Девчонка продолжает пытаться выкрутиться, но все ее попытки оказываются тщетными.
— Она украла хлеб у моего отца! Он целыми днями работает на мельнице, чтобы потом печь хлеб по ночам, а схватила и дала деру!
— Это мой хлеб, он все врет!
Хорошая попытка, но неубедительная.
Лакерта смотрит на чумазое лицо девочки и не может избавиться от ощущения, что видит себя. Ей нужно идти, напоминает она себе. Нужно идти и как можно быстрее вернуться в замок, чтобы не вызывать лишних подозрений. Чтобы не рассердить ничем королеву, которая и так зла на нее после вчерашней ночи.
И все же почему-то она не может отвернуться. Почему-то продолжает смотреть.
— Твои слова может кто-то подтвердить, малец? — спрашивает тот, что толще.
— Она и у меня вчера украла, — вдруг произносит седеющий владелец лотка с овощами. — Только куда мне за ней угнаться.
Он выносит ногу из-за лотка и демонстрирует деревянный протез, ухмылка на лице рослого стражника становится лишь шире.
— Ну что, воровка, придется расплачиваться.
— Я не воровка! — вопит девчонка. — Это мой хлеб, мой!
— Сделайте что-нибудь, — шипит Лакерта, и в ней оборачивается женщина в грязном платье, держащая на руках маленького ребенка — то ли мальчика, то ли девочку, не разобрать.
— Что я сделаю, мне самой нечем сына кормить, — отзывается та, защищаясь. И в ее голосе так много отчаяния, что Лакерта скашивает взгляд и замечает, что малыш, сидящий на руках женщины выглядит болезненно.
— Да оставьте ее, — встревает какая-то сгорбленная бабка. — Всем есть нечего, что теперь, убивать ребенка, что ль?
— Зачем же убивать? — спрашивает рослый. — Наказать, чтобы неповадно было.
Он грубо отбирает у нее буханку хлеба, девчонка вопит и кусает его за руку.
— Ах ты ж мелкая дрянь! — рычит он от злобы, хлеб впихивает уже отдышавшемуся мальчишке. Тот хватает буханку и сразу же устремляется куда-то в толпу. — Ну сейчас ты у меня получишь.
— Не надо! Нет! — кричит девчонка.
Лакерта замирает как вкопанная. Что-то внутри нее уже бросает корзину, расталкивает мешающих горожан, явно больше заботящихся о собственных покупках, чем о происходящей жестокости, но она все еще здесь. Все так же стоит и ничего не делает.
Лишь смотрит.
Смотрит и не может отвернуться.
— Знаешь, что делают с ворами? — спрашивает рослый, перехватывая ее за ногу. Девчонка пытается пинаться, изо всех сил старается, но куда ей справиться со взрослым солдатом? Он взглядом пересекается с толстым и кивает ему, мол, держи за руки. — Им отрубают ладони.
— Она еще маленькая, — продолжает бабка.
Кто-то из горожан, кажется, наконец замечает, что происходит, потому что молодая беременная женщина закутывается в дырявый платок и встревает:
— Я заплачу, господа. Давайте я заплачу за нее.
— Отойдите, дамочка, — пренебрежительно советует толстый, не сразу хватает извивающуюся девчонку за ногу, а потом и за другую. — Мы — члены городской стражи. Королева лично распорядилась, чтобы в городе был порядок, и мы не потерпим воровства.
— Особенно, когда страна голодает, — подхватывает рослый.
— Слушай, руби лучше ногу, — советует толстый. — Там мяса больше. По самое бедро, получится хороший окорочок.
— Идиот, это тебе не курица, — гаркает рослый, пока к ним подоспевает еще двое стражников. Лакерта оборачивается, пытаясь понять, откуда они только берутся. Она готова была поклясться, что не видела на улице стражу, пока девчонка не завизжала.
— Конечно, не курица, — подхватывает толстый, пока подошедшие перехватывают ее за ноги, а рослый отходит в сторону, чтобы вытащить меч из ножен. — Курица мельче.
И мерзко лыбится.
— Я заплачу, — почти плачет беременная женщина.
— Да оставьте вы девочку, она просто хотела есть! — кричит бабка.
— Мы все здесь хотим есть! — подхватывает мужской голос из толпы, и Лакерта не может понять, защищает ли говоривший ребенка или наоборот.
Поднимается такой гам из спорящих голосов, что она больше может различить, кто просит отпустить девчонку, а кто с какой-то первородной жаждой крови провоцирует стражников наконец заняться делом.
— Если отрубить руку, у нее всегда останется вторая, — доносится до Лакерты громогласное заявление рослого. — А вот если отрубить ногу, то она уже никуда не сбежит с награбленным.
Девчонка уже не визжит — сорвала горло, понимает Лакерта. И брыкается слабо.
Горожане спорят, пререкаются между собой. Одни кричат на других: воровство нельзя прощать, а тем, кто хочет простить, значит, тоже нет никакого доверия. Все спорят и ругаются, а рослый кивает одному из солдат, держащих девчонку за ногу.
Тот задирает ее грязное платье так высоко, что белая голая кожа выделяется ярким пятном на фоне земли и замызганной ткани.
Лакерта не успевает моргнуть: взмах меча — и душераздирающий крик ребенка мгновенно разрезает шум вокруг.
Только горожане не перестают ругаться. Кто-то кричит, кто-то плачет. Беременная молодая женщина падает на колени вся в слезах, старуха причитает, но Лакерта не обращает внимание ни на что, кроме отрубленной детской ножки — чуть выше колена — и лужи крови, которая становится все больше и больше.
— Держи свой окорочок, — издевательски говорит рослый, указывая грязным мечом.
Солдаты смеются, один даже кидает в толстого ногой, но тот уворачивается.
— Нужна мне она теперь, — фыркает он. — Хлеба-то нет. А так была бы чудесная похлебка.
— Засолишь, — присоединяется к их смеху третий — тот, что подошел позже. Поднимает ногу с земли и тычет ей в толстого.
Солдаты снова разражаются смехом.
— Да что же вы наделали? — кричит на них бабка, пытаясь помочь потерявшей сознание девчонке. — Вы звери! Хуже тварей с нижних земель!
— Мы служим закону, — рявкает рослый, оглядывая зазевавшуюся толпу. — Мы служим ее величеству. Или вы тоже хотите пойти против закона?
Смелых не находится.
Солдаты продолжают дразнить друг друга отрубленной ногой и гоготать, несколько человек стекаются к искалеченной девчонке, чтобы остановить кровь и помочь. Кто-то из мужчин поднимает ее на руки и уносит. К лекарю, наверное. Не издеваться же над еле живой бедняжкой. Хотя... уверенности в том у Лакерты нет, слишком много она видела в родном городе. Чем же этот от него отличается?
Отставший от товарищей по службе солдат разгоняет зазевавшихся делано строгим голосом:
— Не на что тут смотреть, расходимся!
Споры о ворах и голоде все так же, как и прежде, продолжаются. И когда Лакерте удается двинуться с места, ноги сами ее несут к месту, на котором городская стража вершила закон и устанавливала справедливость.
Горожане суетятся, кто-то спорит о цене на овощи, кто-то жалуется на звон в ушах от детского визга. Где-то на фоне, у лавки старьевщика мальчик и девочка играют одной деревянной лошадкой на двоих.
Лакерта видит одну лишь лужу крови. Темную, плохо впитывающуюся в утоптанную десятками ног землю и медленно застывающую. И в этой луже крови, разрастающейся на земле, кто-то глядит на нее в ответ.
Кто-то, от кого следует бежать и как можно быстрее.