9
— Эй, не спи, — громким шепотом произносит Рубрум, привлекая внимание второго гвардейца, стоящего в ночном карауле у королевских покоев.
Грисео отстраняется от стены и чуть встряхивает головой, широко раскрывая глаза.
— Не сплю, не сплю, — бубнит он, но по голосу понятно, что врет.
— Да я тебя не сдам, конечно, — смягчается Рубрум. — Но что-то я не припомню, чтобы ты раньше дремал на посту.
Он давит короткий смешок, и Грисео улыбается в ответ на это замечание. И правда ведь — раньше никогда не засыпал на посту. Даже если стоял несколько ночей подряд у покоев королевы, почти ничего не поев на ужин. А теперь вот заснул.
— Стареешь, брат, — никак не унимается Рубрум.
Вообще он неплохой малый, думает Грисео. Вроде как с востока или с северо-востока, точно он не помнит. Но определенно с континента — в этом никаких сомнений. Достаточно послушать его говор, что это понять. Рубрум говорит совсем не так, как островные. Глотает гласные, съедает окончания слов и всячески старается ускорить собственную и без того быструю речь.
— Сам ты стареешь, — отмахивается Грисео и зевает, чем выдает сонливость. Рубрум хитро ухмыляется, мол, я же говорил.
— Не спал бы, тебя б давно капитаном сделали!
— Не сделали.
— Это еще почему? — на юном лице Рубрума появляется удивленное выражение лица. — Ты ж самый сильный, самый надежный, самый...
— Не нужно оно мне, — прерывает его Грисео. — Ни один капитан не станет проводить ночь у королевских покоев и лично следить за безопасностью королевы. Стань я капитаном, ее величество больше потеряет, чем приобретет. А допустить этого я не могу.
— Странный ты все же, — качает головой Рубрум, широко улыбаясь.
И он не первый, кто так считает.
Не прошел и месяц с тех пор, как королева Нереис взошла на трон, а его заслуги были отмечены, но Грисео сразу же дал понять, что не стремится занимать высокие посты. «Величайшая награда для меня — это верно служить вам», — сказал он тогда королеве и до сих пор так считает. В государстве порядок будет только тогда, когда каждый будет занимать свое место, а не соревноваться с другими.
И все же, будучи пятым сыном своего отца, Грисео должен бы вести себя более амбициозно. Стремиться к чему-то, стараться показать, что он не один из многих, а выдающийся; однако, так уж повелось с самого детства, что соревноваться с другими ему никогда не нравилось. Не будь у него интереса к военному искусству, он бы и солдатом получился весьма посредственным.
— А мне бы вот хотелось стать капитаном, — мечтательно вздыхает Рубрум, опираясь на меч. — Вот предложили б, я бы не стал думать!
— Может, и предложат еще. Если меньше будешь мечтать в карауле, — подкалывает его Грисео, тем самым как бы намекая, что разговор его утомил.
Рубрум широко улыбается, у него во рту не хватает пары зубов — то ли из-за драк, то ли из-за плохой жизни, Грисео не спрашивает. Знает только, что юнец не особо образованный, читает очень плохо, но старается, всеми силами старается соответствовать и посту, и однополчанам, многие из которых рождены в богатых и благородных семьях.
Грисео как раз из последних. Но несмотря на это и разницу в возрасте, Рубрум, пожалуй, один из немногих, чья вынужденная компания его не тяготит. Конечно, он любит поболтать и временами прост и даже наивен, но это намного лучше, чем провести ночь, а то и пару ночей подряд вместе с любителем перекинуться в карты или обсудить недавний поход в бордель. Возможно, в скором времени Рубрум уподобится однополчанам, пристрастится к выпивке и игре в карты, но пока этого не произошло.
А значит, что ему весьма повезло с напарником.
В сон больше не клонит. Из коридора, конечно, не видно улицы и неба, а время будто бы растягивается и становится неуловимым, но, когда из-за угла показывается девушка в простом темно-коричневом платье и аккуратно убранными под чепчик темно-рыжими волосами, Грисео отмечает, что наступает раннее утром.
Она несет большой поднос с кувшином и свежим полотенцем, на подносе точно есть что-то еще, но он не замечает, потому что смотрит только на ее миловидное лицо. Синяки под глазами от нехватки сна как будто бы даже идут ей. Девушка останавливается напротив них, и Грисео невольно мешкает, хотя прекрасно знает, что должен открыть дверь.
— Доброе утро, — произносит она, улыбаясь.
— Доброе-доброе, — радостно отзывается Рубрум и первым берется за ручку двери.
— Да, уже утро, — несколько тупо проговаривает Грисео и открывает вторую створку двери.
Рубрум странно косится на него, но Блатта улыбается только шире, на мгновение пересекшись с ним взглядом, а затем ловко проскальзывает в не до конца открытые двери.
И почему он всегда ведет себя, как последний дурак в день ярмарки, когда видит ее?
Рубрум посмеивается, когда они закрывают двери за ней, и Грисео награждает его тяжелым взглядом.
— Замолкни, — глухо и как можно тише произносит он, но по вспыхивающему любопытством взгляду гвардейца понимает, что это бесполезно.
— Ты бы себя видел!
Рубрум опять усмехается, и Грисео шикает на него.
— Весь замок перебудишь своим хохотом.
Наконец Рубрум перестает смеяться, утирает выступившие от смеха слезы и фыркает:
— Никогда б не подумал, что ты не умеешь вести себя с женщинами!
Грисео едва не начинает оправдываться, но дверь начинает открываться, и он вовремя подхватывает ручку, чтобы помочь Блатте открыть ее. Она выходит уже без подноса, и касается его руки в толстой перчатке, когда собирается закрыть дверь.
Руки они одергивают синхронно, и если бы сейчас Грисео перевел взгляд на Рубрума, то заметил бы многозначительное выражение на его лице. Но он не переводит. Все его внимание сосредоточено на несколько смущенной Блатте, которая неловко заправляет прядь волос за ухо и торопливо уходит, обернувшись через плечо в самом конце коридора.
Что-то внутри замирает, когда он ловит ее взгляд.
Рубрум что-то шепчет, но Грисео его не слышит. Все так же смотрит в конец коридора, где уже никого нет. И лишь когда Рубрум заходится очередным приступом смеха, Грисео вспоминает о его присутствии и шикает.
— Прости-прости, — поспешно извиняется Рубрум, почти что складываясь пополам от смеха. Но хотя бы делает это беззвучно. — И кому из нас еще семнадцать?
— Тому, кто ржет на посту, — хладнокровно отзывается Грисео.
— Ты прав, мне не стоит забывать о карауле, — соглашается Рубрум и выпрямляется, гордо выпятив грудь вперед, что не так-то просто сделать в тяжелых доспехах. — Но ты бы видел свое лицо!
— Ты закончил?
— Да-да, конечно.
Грисео скашивает на него суровый взгляд, стараясь придать своему лицу выражение максимального безразличия, но Рубрум широко улыбается, демонстрируя нехватку пары зубов, что на самом деле злиться на него не получается.
Мальчишка ведь не со зла, напоминает себе Грисео.
— Я никому не скажу, — вдруг обещает Рубрум заговорщическим шепотом.
Грисео уже собирается спросить, с чего он считает, что он чего-то там стыдится, как из-за угла снова показывается Блатта и незаданный вопрос встает комом в горле. Она приходит сюда каждое утро; да и было бы странно, если бы не приходила. В этом и заключается работа служанки — подготовить все к пробуждению королевы, начиная от свежей воды для умывания и заканчивая платьем. И все же он глядит на нее так, будто ее появление — это нечто невообразимо прекрасное, нечто удивительное и совсем неожиданное.
В этот раз двери они открывают синхронно, Блатта так же ловко проскальзывает в покои, но проводит внутри больше времени. Или ему кажется?
Внутри все словно замирает от нетерпения, когда же она выйдет и ему снова удастся взглянуть на ее лицо хоть на мгновение. Рубрум хитро косится на него, едва сдерживая улыбку, но больше ничего не говорит и не смеется, а это уже что-то.
Выходя из покоев, Блатта роняет стопку писем, и Грисео тут же наклоняется, чтобы помочь ей поднять их.
— Не стоило, я бы и сама справилась, — вежливо замечает она, но это лишь предлог. Грисео чувствует, как ее тонкие пальцы пихают небольшую записку в его перчатку, а затем он передает ей собранные письма, и они поднимаются на ноги почти одновременно.
На этот раз она не уходит, а почти убегает и не оборачивается, хотя ему хочется надеяться, что она взглянет на него хотя бы в самом конце коридора перед тем, как завернуть за угол.
Рубрум качает головой, чуть улыбнувшись, но, судя по всему, не замечает, что ей все же удалось передать Грисео записку. Записка, которая буквально жжет ему предплечье. Развернуть бы ее быстрее и узнать, что внутри; но он не станет делать этого при ком-то.
Прочтет, когда окажется подальше от любопытных глаз. В замке, конечно, везде есть глаза и уши, но кому есть дело до обычного гвардейца?
Ждать смену приходится не так долго, как обычно. Хотя, казалось бы, от нетерпения время должно было бы превратиться в тягучую и еле подвижную субстанцию. Двое гвардейцев приходят на смену Грисео и Рубруму, и их довольные и сытые рожи точно отличаются от усталого взгляда Грисео или начинающего зевать Рубрума.
— Сейчас бы поесть, — произносит Рубрум, зевнув, едва они делают несколько шагов от королевских покоев. — Даже корка хлеба сгодится.
— Ну так иди на кухню, — Грисео тут же цепляется за эту идею. Отличный вариант спровадить простодушного юнца, чтоюы он не мешался под ногами. — Там уже точно кто-то не спит. Может, даже удастся нормально поесть.
— Тоже верно! — Рубрум широко улыбается и хлопает Грисео по плечу. — Ты, пожалуй, тоже голоден? Пойдем со мной, а?
— Знаешь, я бы с удовольствием, но, честно говоря, с ног валюсь от усталости. Ты иди, поешь. Растущий организм все же, — дружески подкалывает его Грисео.
Ничего подозрительного Рубрум не замечает. Еще раз хлопает его по плечу и говорит:
— Ну ладно, пойду я. Свидимся еще!
— Обязательно, — отзывается Грисео и стараткльно держит тот же темп щага, что и до этого. Пусть Рубрум думает, что его единственная цель сейчас и правда добраться до койки и уснуть.
Как только Грисео сворачивает влево по коридору и принимается спускаться по лестнице, он просовывает два пальцы в перчатку правой руки и вытаскивает оттуда сложенную в несколько раз записку. Все внутри замирает, от предвкушения даже во рту пересыхает, и он пытается сглотнуть слюну, которой во рту и нет. Он останавливается у подножия лестницы и не заботится о том, что кто-то может его увидеть. В такое время по замку перемещаются только предрассветные тени и слуги — а это почти одно и то же.
Сначала он медлит, не решаясь развернуть записку, а потом на очередном выходе все же решается. Любопытство пересиливает всякое волнение. Записка, чуть помятая и сложенная в несколько раз, оказывается довольно короткой. Грисео прочитывает ее несколько раз, боясь, что что-то упустил с первого раза, но слова от этого никак не меняются и не приобретают новый смысл.
«Я буду ждать тебя в полдень в городе у недостроенной церкви».
И никакой подписи, разумеется.
Он бы узнал ее почерк среди десятка других, каждую закорючку и каждую букву. Пускай Блатта не так часто оставляет ему подобные записки, но всякий раз они вызывают внутри тот же трепет, что и в самый первый раз. Грисео пробегается взглядом по ровным буквам еще несколько раз, а затем сворачивает записку и прячет обратно в перчатку. При первой же возможности бумага будет предана огню.
Ему хочется верить, что однажды это все останется в прошлом. Однажды он сможет открыто говорить с ней, назначать ей встречи и, быть может, если будет достаточно удачлив, то и целовать ее руку. Однажды, но не сейчас.
Грисео знает, что их встреча совсем не будет похожа на тайное свидание двух любовников, скованных узами своего происхождения. Знает и истинную причину, почему она передает записки именно ему, а не кому-то другому, но всякий раз позволяет себе не просто надеяться. Он позволяет себе верить — дерзко верить в небольшой огонек взаимности, который разгорается во взгляде Блатты всякий раз, когда он глядит ей в глаза дольше пары положенных мгновений.
Одно это придает намного больше сил, чем плотный завтрак или хороший сон. Впрочем, последний ему не повредит. Особенно, если у ее величества есть для него важное поручение. Он нужен своей стране, он нужен своей королеве. И однажды он может оказаться нужным еще и этой миловидной девушке с темно-рыжими волосами, которые она всегда так аккуратно убирает в прическу.
Тогда, конечно, его счастью не будет никакого предела. А пока стоит довольствоваться хотя бы тем, что он снова ее увидит. Увидит, заговорит с ней — и все это за пределами замка.