7
Справедливости ради, она была не из плаксивых.
Потому, наверное, видеть ее зареванное лицо и покрасневшие от трения щеки Круделису непривычно. Лакерта спешно утирает остатки слез ладонями, заметив его, и шмыгает носом.
— Я не слышала, как ты вошел, — произносит она, и ее голос сипит.
— Что случилось? — спрашивает он настороженно, делает шаг в ее сторону и замечает совсем свежий след на шее. — Во что ты ввязалась?
Она тут же закрывает ладонью горло, как будто это может помочь. Жест получается скорее инстинктивным, чем осознанным. Только толку в нем никакого: он уже заметил. Теперь можно и не прятать.
— Это мелочи.
— Кто-то узнал про твои ритуалы лживой богине? — его голос звучит требовательно, но он ее хотя бы не обвиняет. — Я же говорил тебе, причем много раз, что при дворе все будет по-другому. Что ты не можешь продолжать молиться где и когда тебе захочется...
— Я знаю, знаю! — спешно перебивает его она. — Ты говорил, я не послушала, что теперь? Ты будешь читать мне нотации и осуждать меня?
Ее голос ломается, а на глазах снова появляются слезы. Круделис тяжело выдыхает и принимается снимать с себя легкие кожаные доспехи.
— Не буду, — глухо произносит он спустя какое-то время, отвернувшись от нее.
Лакерта молчит. Еще раз всхлипывает, но то ли у нее быстро заканчиваются слезы, то ли она плачет так тихо, что даже его слух не способен различить.
— Я думала, что ты улетел, — произносит она позже.
— Собирался, — отвечает он, продолжая раздеваться. — Но какое-то время я побуду здесь.
— Думаешь, ты ей нужен?
У нее непроизвольно вырывается смешок, Круделис оборачивается, стоя в одних штанах.
— Я не думаю, я знаю, что я ей нужен. Ровно как и тебе нужно это место при дворе, разве нет?
— Мне бы хватило хлеба и сухой крыши над головой, — тихо признается она. — Здесь же мне приходится изворачиваться, чтобы выжить.
— Нам всем приходится изворачиваться, чтобы выжить, — в его интонациях звучит понимание, звучит сочувствие и терпение. Он подходит ближе и берет ее за руки, хотя она и пытается их отдернуть. — Разве на улицах тебе не приходилось изворачиваться?
В его глазах горят угли, но она смотрит в них бесстрашно. Перестает сжимать руки в кулаки и позволяет ему взять ладони в свои. В их комнате, в которой она остается обычно одна, слишком холодно, но кожа у него горячая, а за грудью скрывается пламя. Только фанатики не боятся существ, подобных ему. Только она не видит угрозы в его разрушительной силе, дарованной его создательницей.
— Ты хочешь меня убедить, что мне нравится жить при дворе? — Лакерта горько хмыкает. — Тебе и самому это не нравится, но ты здесь. И я прекрасно знаю, в чем кроется причина.
Она наклоняется чуть ближе к нему, бесстрашно палясь прямо в его глаза, и он моментально отпускает ее руки из своих и отходит в сторону, возвращается к ширме, у которой переодевался.
— Мои решения тебя не касаются, Лакерта. У нас был с тобой договор, и я рассчитываю, что ты и впредь будешь его соблюдать, — замечает он мимоходом.
— Ты же понимаешь, что никогда ее не добьешься?
У нее в голосе слышится яд, но его это не злит. Даже не задевает, если уж совсем начистоту.
— Не знаю, о чем ты говоришь, — равнодушно отзывается он, снимая штаны, и направляясь в сторону постели. — Если ты хочешь рассказать мне о том, во что вляпалась, я с удовольствием выслушаю завтра. Завтра, — подчеркивает он, — но никак не раньше.
Лакерта вытирает ладони о юбку своего платья так тщательно, будто успела чем-то испачкаться. И заговаривает лишь тогда, когда он поворачивается к ней спиной, удобно устроившись в постели без подушки.
— Королева никогда не обратит на тебя внимание, как бы ты ни старался. Можешь хоть весь мир для нее завоевать, она и тогда будет смотреть только на своего желчного принца. Только он для нее имеет значение. Ты всего лишь орудие в ее руках.
— Спокойной ночи, моя дорогая жена.
В его словах столько выдержки, столько спокойствия и совершенно никаких эмоций, что это вызывает в ней бурю. Лакерта бьет кулаком по деревянному столику и подрывается в места, спеша покинуть отведенные им покои. Круделис медленно закрывает глаза, на фоне громко хлопает дверь, он не ведет ни одним мускулом.
Ему предстоит долгий перелет, и для этого перелета ему нужны силы. А Лакерта может и дальше нарываться на неприятности. Сколько он ее знает, она всегда была такой. От самой себя он ее не спасет, да и пытаться не станет.
Какое-то время он все еще слышит, что происходит в покоях. Не понимает, сколько проходит времени, но замечает, что дверь тихо открывается. Замечает чужие тихие шаги. До него доносятся шорохи, но он не произносит не слова, даже не говорит ей не пытаться быть тише, потому что он все равно ее слышит.
А потом ветер бьет ему в уши, крылья взмахивают раз, другой, третий — и он летит.
Под ним блестит лазурно-бирюзовая вода, отражая в себе солнце, чьи лучи греют и заставляют чуть жмуриться на свету. Он планирует ниже — к самой воде почти. Задняя левая лапа касается воды самыми фалангами. Она такая теплая, что в нее бы погрузиться, но он вытаскивает лапу из воды и снова набирает высоту, взмывая вверх.
На берегу его ждут.
Он не видит конкретный силуэт, вместо фигуры какое-то светлое яркое свечение, но он знает, что его там ждут. Потом порыв ветра все резко меняет.
Он жмурится, прячет голову за крыльями — за обоими сразу — слышит грозу, раскатистый гром, а сам прижимается то ли к камню, то ли к земле. Понять никак не может, где находится. Позвать бы ее. Позвать — и она обязательно заберет его отсюда. Нужно просто позвать! Но он открывает рот, а изо рта не появляется ни звука. Он пытается вытащить голову, открыть себе обзор, убрать крылья в сторону, но что-то больно бьет его в полове, и он летит в черную яму, не чувствуя ничего, кроме звона в голове.
Все не так, все почему-то снова не так.
Он бежит по полю. На этот раз на двух ногах, не на четырех, а за спиной нет крыльев. Зрение не такое острое, но бежать получается будто бы легче. Бежать определенно точно получается быстрее, и ему нравится это новая скорость, на которую способно его новое тело.
А потом кто-то начинает за ним гнаться, и он начинает бежать что есть сил. Практически перестает глубоко дышать в попытках ускользнуть, не попасться в лапы преследователям. Сколько их? Двое? Пятеро? Он только слышит, как за его спиной чьи-то грузные лапы бьются о глинистую землю, засохшую от палящего солнца. А впереди одно только поле, и ему совершенно негде укрыться. Он пытается призвать собственные крылья — те сильные, мощные крылья, которые могут спасти его от других земных и подземных тварей. Сделать его неуловимым, но они не появляются.
Они не слышат его, не приходят на помощь.
Их не существует.
— Убирайся отсюда! — звенит у него прямо в ушах.
Круделис распахивает глаза и сжимает простынь в кулаке так крепко, что она трещит в его пальцах.
— Это просто сон.
Тихий голос Лакерты, несмотря на заботливые интонации, звучит слишком внезапно. Он дергается, резко поворачивается к ней и замирает почти сразу же, как видит ее выставленные вперед ладони.
— Извини, — глухо басит он. Прочищает горло, и тембр его голоса становится привычным. — Я, наверное, тебя разбудил.
— Все в порядке, — отзывается она и укладывается на подушку. Вторая лежит четко между ними, и ему интересно, зачем она туда ее положила.
Неужели боится, что он может наброситься на нее во сне? Тогда бы логичнее было переживать за то, чтобы он не поджег все покои, а то и целый дворец разом.
Круделис отворачивается, проводит ладонью по порванной простыне, как будто это сделает ее целой. И грузно ложится на постель.
Сколько еще должно пройти веков, чтобы он не вспоминал о ней?
Сколько еще веков ему будут сниться края, в которые он никогда не вернется? И, наконец, когда уже ее образ прекратит преследовать его, и в его бессмертной жизни появится новая суть?
Заснуть во второй раз не получается.