6
— Ты можешь быть осторожнее? — сквозь сжатые зубы низко цедит Нереис.
Лакерта хмыкает, поддевает указательным пальцем еще больше густой мази и обильно намазывает очередную полоску запекшейся крови.
— Я всегда предельно осторожна, — произносит она почти театрально; они обе знают, что это ложь.
В покоях королевы тихо, если не считать звуков улицы, доносящихся со стороны балкона. Треск поленьев в камине почти не слышен. Нереис лежит на животе на постели, прокрыв обнаженные ягодицы плотной простыней, пока служанка занимается ее ранами, оставленными не принимающим ее троном.
— Рано или поздно даже моих способностей не хватит, чтобы спасти вашу кожу, — замечает Лакерта, и Нереис хмыкает, утыкаясь лицом в подушку.
Она знает. Знает, что земля не принимает новую королеву: на континенте началась засуха, с продовольствием дела обстоят туго, а торговые отношения с Клаем осложняются тем, что Карнон не хочет иметь дела с женщиной. Древняя мощь, текущая вместе с кровью по жилам правителей, не возникла в ней во время коронации и вряд ли уже когда-либо возникнет. И всякий раз, оставляя на ней следы, трон, подобно живому организму с собственным сознанием и волей, лишь подчеркивает то, что ей не место во главе Инсуле.
Как будто какой-то стул может диктовать ей, кем быть.
— Так помолись своей богине, если нужно, — раздраженно требует королева, отрывая лицо от подушки.
— Именно благодаря ее стараниям ваша кожа не испещрена шрамами, — чуть смягчившись, отвечает Лакерта. — Кроме того, у нас одна богиня с вами. Не так ли?
Нереис одаривает ее холодным взглядом. И почему только Кру решил держать эту бесполезную дуру рядом с собой? Она ведь никогда и не спрашивала у него, зачем ему было жениться. Бессмертное создание, способное на великие поступки, вдруг ни с того ни с сего берет в жены смертную — еще и настолько бестолковую, что она не способна вовремя заткнуться.
— Долго там еще? — спрашивает Нереис и начинает привставать, но мягкие руки Лакерты оказываются достаточно сильными, чтобы уложить ее обратно.
— Я еще не закончила, ваше величество.
Когда она говорит подобным тоном, ничего хорошего обычно не происходит.
Нереис остается лишь тяжело вздохнуть и принять раздражающую истину: ей нужно, чтобы Лакерта полностью позаботилась о коже на ее спине. Другого выхода нет.
Мазь на спине неприятно жжется, но это жжение проходит достаточно быстро. В Инсуле подобное называется колдовством, не зря до появления в ее жизни Круделиса Лакерта была отщепенкой. Никому в здравом уме не придет в голову поклоняться лживым богам и заниматься магией, призывая на свою голову гнев Рекса — единственного бога, которого признают люди. Никому, кроме самых отчаянных — фанатиков, кому больше нечего терять. Тех, кто готов посвятить себя и все свое существование лживым богам. Именно такой и является Еретичка; именно такая и способна спрятать следы не признающей королеву мощи.
Тяжелый запах сандала наполняет помещение, но Нереис замечает его далеко не сразу. Он примешивается к ненавязчивому запаху горящего дерева и превращается в терпкую комбинацию, от которой начинает клонить в сон.
— Ты обещала, что запаха от мази не будет, — напоминает Нереис, прикрывая глаза, и укладывается поудобнее щекой на подушке.
Очередной тонкий порез вспыхивает от соприкосновения с мазью, Лакерта не торопится отвечать. Она, кажется полностью поглощена своей кропотливой работой и ничего не замечает. Проходит точно больше десятка секунд прежде, чем она все же замечает отсутствующим голосом:
— Мазь и не пахнет, моя госпожа.
Снова это слово.
Титул, хлесткий как удар кнута по спине. Нереис распахивает глаза, тут же забывая о всякой сонливости.
— Напомни вырвать тебе язык, если я еще раз услышу от тебя подобное обращение.
— Как вам будет угодно, — уклончиво отвечает Лакерта, поддевает еще мазь из баночки, ставит ту на небольшой столик рядом с собой и разглядывает вязкую консистенцию так пристально, будто рассчитывает там разглядеть остатки насекомых или нечто столь же неприятное, — но вы не должны стыдиться этого, ваше величество. Рдяная богиня дает вам силу...
— Замолчи!
Договорить Лакерта не успевает. Нереис подрывается с постели, хватает ее за волосы и прижимает кинжал к ее шее. По взгляду видит, что служанка напугана: конечно, Лакерте и в голову не приходило, что у королевы может быть оружие так близко. Нереис сжимает ее волосы в кулаке и лезвием касается тонкой кожи. На шее остается тонкая красная полоска без особых усилий: этот кинжал всегда был потрясающе острым.
— Еще раз я услышу от тебя подобные разговоры, — шипит Нереис, наклоняясь ближе к ее лицу, — и тебе придется умолять меня убить тебя.
И эта угроза работает намного убедительнее, чем предыдущая.
Лакерта вся сжимается, от чего ее и без того тощая фигурка начинает казаться почти жалкой. Она всхлипывает несколько раз, и Нереис дергает ее за волосы для пущего эффекта. Задерживает какое-то время лезвие у ее шеи и не торопится убирать.
Даже обнаженной, с разметавшимися волосами королева выглядит опасной. А взгляд серебристых глаз обещает решительность и ни грамма сомнения. Лакерта верит, что слова Нереис не пустые. Лакерта верит и старается не дышать, чтобы лишний раз не напороться на лезвие.
— Пошла вон, — почти брезгливо произносит королева.
Она выпускает волосы служанки, лезвие кинжала вытирает о ее платье, и от неожиданности Лакерта падает задницей на пол.
— Посмотри на себя, — фыркает Нереис, откладывая кинжал в сторону и усаживаясь на постель. — Ты просто жалкая. В этом все вы.
Лакерта всхлипывает, вытирает тыльной стороной ладони невольно появившуюся слезу и торопливо поднимается на ноги. Нереис не смотрит, как она поспешно семенит в сторону выхода. Она и так слышит чужие шаги, почти бегство. Пускай. Зато не будет забываться.
Она, может, и получила свою должность, перестала быть той, кого приводят к правительнице в темном плаще под покровом ночи и уводят еще до рассвета, чтобы никто не знал о ее визитах, но ее место в государстве от этого никак не изменилось.
Изгнанные должны оставаться изгнанными.
Есть законы и традиции, которые даже она нарушать не станет. Есть незыблемые правила, которые составляют стержень Инсуле; и как бы она ни ненавидела предыдущего короля, как бы ни призирала всю династию, она должна уважать созданные ими правила.
Нереис поднимается с постели, берет с тахты тонкий халат и набрасывает на плечи. Босыми ногами ступает по каменному колу, ступни точно будут испачканы и их придется мыть перед тем, как лечь в постель, но это ее совершенно не заботит. Она завязывает пояс на талии, широкие рукава напоминают о простом платье — одном из тех, которые она носила еще будучи девочкой, — но глубокий черный цвет и вышивка из драгоценного металла выдают ее статус. Темно-зелёные металлические нити поблескивают, когда она подходит к камину и обращает внимание на письма, сложенные на столике, стоящем между двух глубоких кресел. Она берет верхнее, ломает сургучную печать и едва успевает пробежаться взглядом по первым строчкам, когда в дверь стучат.
— Да?
Двери распахиваются, внутрь заходит один из стражников, стоящих сегодня в карауле.
— Что-то случилось, Грисео?
— К вам пожаловал его высочество принц Виренс, ваше величество.
Рука, сжимающая письмо, невольно опускается ниже.
— Уже поздно, — замечает Нереис.
Гвардеец чуть склоняет голову:
— Мне передать его высочеству, что вы примете его завтра?
— Впрочем... — почти безразлично произносит она, — пусть войдет.
Грисео откланивается, и она не ждет принца. Вместо этого обходит кресло и опускается в одно из них.
— Позднее же время ты выбрал для посещений, — громко заявляет Нереис, слыша, как двери закрываются. — Полагаю, тебе бы стоило лечь раньше, если не хочешь опоздать к завтрашней присяге так же, как это было сегодня.
— Не помню, чтобы ты жаловалась на мои поздние посещения, — отвечает Виренс, проходя дальше.
В его словах нет ни капли иронии или яда; напротив, он абсолютно серьезен. Всего лишь подмечает факты. Он берет бокалы с полки над камином, ставит их на столик и наполняет оба элем, чей запах моментально долетает до чувствительного обоняния Нереис.
— Спасибо, я не буду, — спокойно отказывается она, погружаясь обратно в текст письма, которое начала читать до его появления.
Он прощает ей и это. Молча проглатывает очередную холодную стену, вдруг возведенную между ними. Виренс опустошает бокал и берет другой, направляясь в соседнее кресло.
— Неужели я так сильно оскорбил тебя, моя королева?
— Оскорбил, — соглашается она, но ее голос звучит несколько отстраненно. — Не думай, что мне не сообщили, как вы мило побеседовали со стариком Культро.
Виренс коротко смеется, делая непроизвольный жест наполненным бокалом.
— Это была просто дружеская встреча. Я и сам собирался рассказать тебе о ней.
— Но все же не рассказал.
Ему приходится заметно наклониться, чтобы дотянуться ладонью до ее колена, но это нисколько его не останавливает. Нереис нехотя все же отрывается от письма и переводит взгляд на его лицо.
— Я ничего от тебя не скрываю. Неужели ты ставишь мою преданность под сомнение?
— Любая преданность продается и покупается, — назидательно произносит она. — Я не доверяю никому при дворе и тебе не советую.
Ей хочется накрыть его руку своей, но она сдерживает этот порыв, и Виренс, предсказуемо, касается ее еще всего несколько мгновений, а потом удобнее усаживается в кресле и откидывается на спинку, делая глоток из бокала.
— Что за важные письма тревожат тебя по ночам?
— Торговля с Клаем в упадке, — замечает Нереис и принимается складывать письмо, тщательно заламывая сгибы. — Карнон не хочет иметь дел с женщиной, — последнее слово она буквально выплевывает и возводит глаза к потолку, нервно усмехаясь. — Как будто член добавляет ума.
Виренс делает еще несколько глотков эля, и она чувствует, как он сверлит ее взглядом. Пусть помучается, пусть даже приревнует ее. Ему это полезно. Ровно как и ей; но не сегодня, Лакерта не успела закончить со всеми отметинами на спине. Ни к чему ему видеть то, что трон отвергает ее.
Отвергает точно так же, как и Карнон — правитель южного материка-государства Клай.
— К чему нам эти твари? — спрашивает Виренс. — Люди не должны ползать на коленях перед рогатым ублюдком и ждать милости инфернальных скотов?
Его слова, если откинуть уничижения всех жителей нижних континентов, имеют зерно смысла. Но лишь зерно. Нереис улыбается ему почти снисходительно.
— Не думай об этом, мой принц. Государственные дела лежат на моих плечах, и, когда они слишком тяжелы, я всегда могу опереться на свой совет.
— И чем же я должен заниматься? — с вызовом спрашивает он, осушая бокал. Ставит его на столик между ними и глядит ей прямо в глаза: — Я устал заниматься постоянными тренировками. Дай мне задачу, непосильную другим. Дай мне что-то, чтобы я мог проявить не только свою преданность, но и показать тебе свои навыки.
— Мой милый, бойкий принц, — улыбка на ее губах становится еще шире, а взгляд смягчается. — Разве ты уверен, что полностью здоров после того ужасного взрыва?
— Я здоров, побери меня Бездна!
От эмоций он вскакивает с кресла, но вызывает у нее этим одно сплошное умиление.
— Ты так рвешься в бой, — произносит Нереис, кладя письмо себе на колени. — Это похвально, Виренс. Правда, похвально. Но я не могу рисковать тобой, когда государство в таком шатком, ужасном поражении. Предыдущий король ввел нас всех в Бездну, и моя задача, как королевы, вывести народ из нее. Указать им путь, даже ценой их жизней. Их, — замечает она, — не твоей.
— Ты просто считаешь меня слабым, — фыркает он. — Да я стою десятка таких, как любой из гвардейцев.
— Прямо любой?
— Да.
— Что ж, — соглашается она и перекладывает письмо на столик, поднимаясь с кресла, — давай проверим. Грисео!
Дверь открывается, и на пороге появляется караульный в полном боевом доспехе, держащий руку на рукоятке меча, вложенном в ножны.
— Его высочество перебрал с элем, — громко заявляет Нереис, хитро поглядывая на Виренса. — Помоги ему найти дорогу до собственных покоев.
— Мы не договорили!
Но едва он делает шаг в ее сторону, как Грисео хватает его под руку. Виренс пытается вырваться, но хватка на его руке становится все крепче.
— Ваше высочество, пойдемте, — размеренно, даже вежливо произносит гвардеец.
— Десятка, правда? — уточняет Нереис, явно довольная разворачивающимся зрелищем.
Виренс раздувает ноздри, пытается вывернуться, делает неудачную подсечку, но даже не сдвигает с места мужчину. Она же прикрывает рот рукой, чтобы скрыть смех, который так и просится. Грисео вынуждает принца шагать к выходу и пресекает его очередную попытку заломить гвардейцу руку.
— Хорошего вечера, — громко желает она им вслед и, выдержав непродолжительную паузу, добавляет: — Грисео.
— Спокойной вам ночи, ваше величество, — учтиво отзывается тот.
Юный принц кипит от злости — и от позора, и от эля, и разумеется от смеха его жестокой королевы, преподавшей ему такой своеобразный урок. Двери в покои за ними двумя закрываются, Нереис коротко смеется и медленно бредет на балкон.
Ей нужен глоток свежего воздуха перед тем, как отправиться в постель.
Тучи сгущаются, и луна почти полностью прячется за ними. Нереис доходит до края и кладет ладони на каменный выступ, делая глубокий вдох. Ее покои выходят на южную сторону, и иногда ей недостает скал и моря, бьющегося о них, что окружают замок с северной стороны. Море, пожалуй, помогло бы ей лучше понять себя и то, что делать дальше. Она поднимает голову и рассматривает тучи, пытаясь заметить грозовые. Было бы хорошо, разразись гроза.
В этих местах давно не было хорошей грозы.
Поднимается промозглый ветер, задувает под тонкую ткань халата, но она не уходит. Так и продолжает смотреть куда-то вдаль, погружаясь все дальше в свои мысли, совершенно не ощущая холода.
Сегодняшние раны на спине пройдут, но будут новые.
Снова и снова.
И снова.
Мощь никогда не будет течь в ее жилах, земля не признает ее своей правительницей, что бы она ни сделала. Людские бунты могут закончиться, недовольства стихнуть, а свидетели правления предыдущей династии исчезнуть, но мощь — она все помнит, ее не обмануть.
Как хорошо, что она правит людьми, и никакая мощь не сможет это изменить.