3
Виренс пальцами стучит по деревянному столу и дышит поверхностно. Длинный стол, уставленный едой, не вызывает никаких эмоций; зато пустой стул на другом конце этого стола вызывает настоящую бурю из чувств, целый вихрь, рождающийся где-то в груди и раскачивающий внутреннее равновесие.
— Ее величество почувствовала недомогание? — спрашивает он у чашницы, наливающей густое питье в самый высокий бокал перед ним.
— Не знаю, ваше высочество, — тихо отзывается девушка, не поднимая на него взгляд.
Ему хочется схватить ее за запястье и встряхнуть с такой силой, чтобы кувшин вылетел у нее из рук, а поило, именуемое вином, но мало на настоящее вино похожее, потекло бы по каменному полу, перепачкало бы здесь все и осталось въедливыми пятнами.
Виренс глаза жмурит, пытаясь обуздать внезапно вспыхнувшую ярость. Девчонка не имеет никакого отношения к выходкам королевы; Нереис может делать все, что ей вздумается, и сейчас она ему мстит. Так мелочно и подчеркнуто, но вполне эффективно.
Левая рука сжимается в кулак, он накрывает ее правой и кладет подбородок сверху, чтобы не ударить по столу. Время течет медленно, еда остывает, но он не приступает к завтраку. И дело отнюдь не в приличиях.
Нереис имеет полное право не прийти, даже не отправив к нему пажа, и его напряженность, как и ожидание, ни к чему не приведет. Виренс медленно тянет воздух носом и аж вздрагивает, когда за дверями доносятся шаги, а потом караульные открывают двери. Он весь превращается в нетерпеливое ожидание.
Только в столовую заходит не королева, а ее приближенная.
— А, это всего лишь ты, — голос у принца разочарованный, почти скучающий. Он удостаивает Лакерту коротким взглядом, не обращая никакого внимания на ее неумелый реверанс. — Сомневаюсь, что у тебя есть что-то стоящее моего внимания.
— Ее величество придет к завтраку чуть позже, — ее говор неприятно бьет по ушам, он морщится, не сдерживаясь.
— И что же задержало мою королеву?
— Не смею знать, ваше высочество.
Он хмыкает, а потом тянется за высоким бокалом, совсем недавно наполненным бурым густым вином. Конечно. Как будто есть хоть что-то, что пронырливая Лакерта может не знать. Ведь именно из-за этого (ну и из-за родства со Змеем) Нереис и приблизила ее к себе. Оказала милость, о которой маркизы, баронессы и виконтессы могут только мечтать, да и вообще готовы перегрызть друг другу глотки.
Безродная Лакерта получила свою должность без каких-либо усилий; и уж глотку точно никому зубами не рвала. Хотя это еще не точно.
— Впрочем, — вдруг подает голос она, привлекая к себе внимание, и медленно направляется в его сторону, почти крадется, — я видела ее величество в последний раз в компании моего супруга.
Он голову поворачивает медленно, делает крупный глоток вина, с трудом скользящего по глотке, и одаривает ее взглядом исподлобья.
— С кем, ты говоришь, ее видела? — низким, гортанным рычанием.
Лакерта улыбается, но в этой улыбке нет ничего очаровательного или милого.
— О, я уверена, вашему высочеству не о чем беспокоиться, — ее слова звучат медом; Виренс мед ненавидит. — Вряд ли он займет ее внимание... — и делает вполне отрепетированную паузу: — надолго.
Он бьет свободной рукой по краю стола, на ноги подрывается, ставя бокал рядом с тарелкой столь небрежно, что еще немного и тот точно бы перевернулся, но не успевает ничего выпалить, так как двери снова открываются, и появляется она.
Холодная, величественная и смотрящая на него с неким осуждением.
— Что здесь происходит? — спрашивает Нереис, сопровождаемая Блаттой, следующей за ней подобно тени.
Лакерта приседает в очередном реверансе и не встает, Блатта проверяет сервировку стола с той стороны, поправляет вилки и отодвигает стул, за которым замирает. Нереис не двигается, лишь прошивает Виренса насквозь пристальным взглядом.
— Я жду объяснений.
— Ничего, ваше величество, — наконец отзывается он и усаживается обратно, вальяжно закинув ногу на ногу.
— Хорошо, — снисходительно проговаривает она и занимает место за другим концом стола.
На ней другое платье, полностью закрывающее спину. Черное, расшитое мелкими камнями вдоль высокого ворота, вдоль длинных рукавов и по форме небольшой, но изящной груди. И смоляные волосы убраны в плетеную прическу, а не распущены, как были ранним утром в тронном зале. Он цепляется за мелочи ее образа, напоминая себе, что она не успела бы выглядеть столь безупречно, если бы и правда предавалась животной страсти со своим гребаным иностранцем.
Лакерта ставит фрукты и, наклоняясь к столу, почти что шепотом произносит, обращаясь к нему:
— Вам не о чем волноваться, я же говорила.
Виренс ничего не отвечает, даже взгляд в ее сторону не переводит. Все свои лживые слова Лакерта может оставить себе; если бы не ее фразы о Круделисе, ему бы и в голову это не пришло.
Всякий раз ей удается выбивать его из равновесия. И нет бы в ее тоне были слышны нотки раскаяния; она всякий раз звучит так, словно гордится этим.
С каждой неделей королевский стол постепенно становится беднее. И если подобное творится здесь, то несложно представить, что происходит на столах знати. И уж тем более — чем питаются крестьяне.
Простые рабы короны голодают, но Виренс вспоминает об этом мимоходом, замечая, что фрукты на вкус стали какие-то менее сладкие и более водянистые. Он откладывает надкушенный фрукт в сторону, разочарованный вкусом почти так же сильно, как опозданием своей королевы.
— Я слышал, ты снова уединялась с Круделисом.
Она перестает жевать, медленно кладет приборы на стол и обращает на него по-настоящему убийственный взгляд. Виренс выдерживает этот взгляд стойко. Впрочем, как и всегда.
— Когда ты говоришь об этом так, создается двойственное впечатление.
— Ты не посвящаешь меня в суть ваших встреч, почему бы им не быть двойственными?
— У тебя горячая кровь, Виренс, — почти как щелчок по носу. — Не переживай, я найду ей достойное применение.
— Ему же нашла.
— Держи, — громко восклицает она, но тут же ловит контроль и понижает голос, а пальцы сжимают бокал так сильно, что не был бы он сделан из металла, точно бы лопнул, — язык за зубами. И не забывай, с кем говоришь.
Он тупит взгляд в стол будто бы даже пристыженно. Она точно в это не верит; Нереис не дура, а его попытки задеть ее, вывести на злобу так очевидны, что ему бы прекратить, да он не может.
Не может перестать задаваться вопросом, почему она не доверяет ему так, как этому самодовольному ублюдку. Почему посвящает в свои тайны не его, своего самого преданного воина, а какую-то мерзость, пропитанную магией.
Никак не может с этим смириться.
— Чем еще мне доказать тебе свою преданность? — спрашивает Виренс так тихо, что до нее слова доносятся исключительно благодаря высоким потолкам и голым каменным стенам, идеально отражающим звук его голоса. — Скажи, и я сделаю все, что ты захочешь. Разве я мало проявляю свою преданность тебе? Разве я не заслуживаю хоть каплю твоего доверия?
Она молчит.
И он добавляет:
— Моя королева.
— Пресмыкательство тебе никогда не шло, Виренс.
Вот и все, что она ему отвечает прежде, чем вернуться к трапезе. Ее подчеркнутое равнодушие задевает сильнее едких слов или гаркающего тона. Провести завтрак в полной тишине — то, чего ей хотелось бы, пожалуй; но это точно выше его сил.
Пальцы сжимают край стола, локоть упирается в дерево с такой сильной, будто бы он упадет, если уберет предплечье с ровной поверхности. Нереис игнорирует его злость, игнорирует его отчаяние. Нереис ведет себя как и всегда — величественно, властно и до безумия спокойно.
— Пожалуйста, миледи, — чуть громче обращается он к ней.
Она откладывает вилку, одаривает его коротким ледяным взглядом и медленно отпивает из бокала.
— Я доверяю тебе, мой принц, — наконец произносит, поставив бокал на место. — Разве могу я не доверять тебе, моему самому лучшему, самому яростному воину? У меня нет никого ближе тебя, и твоя слепая ярость, обращенная к Круделису, настолько смешна, что у меня и в голове не укладывается, что ты можешь действительно видеть его своим соперником.
— Он мне не соперник, — отрезает Виренс.
— Именно, — подчеркивает она и кивает. Пальцы сцепляет в замок и кладет на них подбородок. Глядит кокетливо, из-под ресниц, и ему невольно хочется спросить, смотрит ли она так же на Змея или нет. — Так что умерь свой пыл и давай насладимся завтраком.
И снова ни одного ответа на его вопросы.
Каким-то образом ей каждый раз удается говорить так много и абсолютно ничего. Может, корона на голове дает не только мощь, подпитывающую смертного правителя, но и учит искусно вертеть словами. Ему откуда знать — он королем не был и не станет.
— Что же до твоего вопроса, — вдруг продолжает Нереис, изящно вытерев уголки рта салфеткой, — то ты первым узнаешь, как только будет что узнавать. Пока не принято ни одно важное для страны решение.
— И все же вы регулярно видитесь с ним наедине.
Она давит короткий смешок, и улыбка на ее губах похожа на снисходительную. Виренс терпеть не может, когда она ведет себя вот так: улыбается, смотрит на него сочувственно и говорит так, будто он капризный ребенок.
— Я и с фрейлинами своими вижусь наедине. И со служанками. Что же, ты станешь ревновать меня к каждой из них?
Он ничего не отвечает. Нехотя берет вилку и принимается есть, хотя никакого голода не ощущает. И в следующий раз, когда поднимает голову, замечает, как Блатта наклоняется к королеве, шепчет ей что-то на ухо, а потом протягивает небольшую свернутую записку.
— Что там?
— Ничего, о чем тебе стоило бы беспокоиться, — Нереис записку убирает в рукав платья и рукой делает жест фрейлине. Та коротко кивает и направляется к караульным у двери.
Виренс следит за ней внимательно и знает уже, что обязательно перехватит ее в коридоре. Заставит рассказать все, что она передала королеве; если Блатта станет говорить, конечно. Однажды он обещал вырезать на ее коже знак предательницы, но даже тогда она не проронила ни слова. Лишь смотрела на него своими зелеными глазами, тяжело дышала и молчала.
Проще выведать у Лакерты — та от него ничего не скрывает.
— Нравится? — спрашивает Нереис, едва Блатта скрывается за дверью.
Он прочищает горло, делает глоток тягучего вина и уточняет:
— О чем ты?
— Блатта. Ты так смотришь на нее каждый раз, — поясняет она, несколько растягивая слова. — Она красива, это правда. Жениться я тебе на ней не позволю — не могу потерять такую ценную фрейлину, — но вот трахнуть ее можешь.
Он давится напитком, и этим вызывает у нее ухмылку.
— О, прекрати строить из себя девственника, — продолжает Нереис, пока он пытается откашляться от густеющего с каждой минутой все больше поила. — Я не из обидчивых, да и потом она могла бы поумерить твой пыл.
Виренс рот вытирает ладонью (совсем не королевский жест) и хмыкает. Знала бы она, что он на самом деле хочет сделать с этой рыжей девицей, не разговаривала бы с ним так спокойно.
Может, вообще бы не разговаривала, а кричала. Иррационально хочется проверить. Высказать ей все прямо в лицо и посмотреть, как эмоции захлестнут ее, да и место подходящие: колонн в столовой нет, узкие окна, а точнее их нижний ярус, заколочены досками, чтобы северные ветра не продували просторное помещение. Она бы кричала, и звук ее голоса эхом разносился бы, ударяясь о стены и ударяя прямо ему в голову.
Быть может, тогда она перестала бы вести себя так холодно.
— Я не заинтересован, — мрачно отзывается Виренс.
— Зря. У нее пышные бедра и ловкие руки.
А еще упрямые глаза, твердый характер и абсолютно раздражающий его запах мыла, каким пользуются только баронессы.
— Она не интересует меня, — с нажимом произносит Виренс, откидывается на высокую спинку стула и прижимает край бокала к подбородку.
Ухмылка на лице Нереис сменяется на нечто иное, но он больше не смотрит на нее. Дело не в одной ревности; дело еще и в подтачивающей его изнутри зависти: он хотел бы быть на месте Круделиса. Он, а не херов иностранец, должен стоять за ее троном. Он должен искать для нее славы, укреплять ее власть и стращать врагов.
— Эрл Культро сказал, что у вас есть подарок для меня, ваше величество.
— Вот ведь старый сплетник. Не может удержать язык за зубами и дня.
— Так это правда?
Двери распахиваются снова, Блатта возвращается быстрым шагом к столу. Со стороны кажется, что она не торопится, а разве что не плывет по полу, толком не касаясь подошвой туфель холодного камня. Она наклоняется что-то шепчет Нереис на ухо, та кивает, и Блатта отступает чуть назад и в сторону, останавливаясь по правую руку от королевы.
— Меня ждут герцоги, — произносит Нереис, переводя взгляд на принца. — Но и ты не скучай, ладно?
И снова она не отвечает ни на один из его вопросов. То ли намеренно игнорируя, то ли слушая его вполуха.
— Как вам будет угодно, — коротко отзывается он, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не язвить. Он провожает Нереис взглядом: следит, как она поднимается из-за стола, как поправляет юбку платья и медленно, никуда не торопясь, покидает столовую в сопровождении фрейлины и пары гвардейцев, все это время ожидающих ее за дверями.
Слуги почти сразу же начинают убирать посуду с другой стороны стола, а Виренс обводит взглядом тех немногих присутствующих в поисках Лакерты. Он щелкает ей пальцами, как обычной девке с кухни, но она сразу же отмирает и направляется в его сторону, ничуть не смущенная таким обращением.
— Слушаю, ваше высочество, — с хитрой улыбкой произносит Лакерта.
— О чем твой муж говорил с королевой? — спрашивает он, не церемонясь.
— Не знаю, ваше высочество. Если бы знала, то давно бы уже вам сообщила.
— Так узнай, — с нажимом произносит Виренс, оставляя пустой кубок на стол. — Я хочу знать о каждом его шаге. Хочу знать, что он думает, что говорит о ней, когда она на него не смотрит. О чем говорит с ней, не намерен ли он предать ее. Мне нужно все.
— Вы хотите, чтобы я шпионила за собственным мужем?
Вот только оскорбленной она не выглядит. Ее все это скорее забавляет, чем задевает. Виренс оглядывает ее с ног до головы и коротко усмехается.
— Это ведь он притащил тебя в замок, да?
Она кивает, ничуть не смущаясь под его пристальным взглядом.
— Но ты не из Тална.
— Это вопрос, ваше высочество?
Он отрицательно мотает головой и продолжает:
— Ты не из Тална и не имеешь никакого отношения к тварям Дану. Акцент у тебя занятный, но не иностранный. Так откуда ты?
— Я родилась на берегу Высыхающего моря, на самом юге Инсуле.
Уголок его губ ползет вверх, а серебристые глаза вспыхивают недобрым огнем.
— Разве ты не хочешь послужить своей стране, Лакерта?