2
— Что же такого ты принес мне, Змей? — спрашивает Нереис, упираясь ладонями на деревянную карту Риксы и чуть сгорбившись.
— О, вам понравится, не сомневайтесь.
Они ушли не так далеко от тронного зала. Не то чтобы этот кабинет можно назвать тайным — все же немногочисленный совет о нем знает, — но посторонним глазам лучше считать, что каждый раз, оставаясь наедине со своим этим иностранцем, что следует за ней по пятам с поразительной верностью, она предается животной страсти, а не просчитывает следующий шаг, необходимый для ужесточения и без того жесткого строя.
Он заканчивает зажигать свечи, делает это столь искусно длинными спичками, что время от времени кажется, что огонь на темном кончике вспыхивает сам по себе. Может, оно так и есть на самом деле. Нереис никогда не спрашивала, где именно проходят границы его магии.
Тяжеловесная корона из переливающегося синего металла должна быть тяжелой, особенно, когда ее обладательница не заботится об идеальной осанке, но ни одна мышца на лице королевы не свидетельствует о том, что ей тяжело. Тяжесть короны — ничто по сравнению с бременем власти.
Почти полностью догоревшую спичку он втыкает в свечу, чуть в стороне от фитиля, переводит на королеву взгляд и останавливается. Его человеческие глаза сверкают совсем нечеловеческим огнем.
В пустой зале без окон, освещаемой лишь горящими факелами и свечами, должен собираться совет, но королева изредка позволяет им приходить сюда, всячески подчеркивая, что у них найдутся и другие места в замке для того, чтобы надраться и посплетничать. Здесь же подобным развлечениям не место; здесь обсуждаются исключительно вопросы политики, и не ее вина, что высокородные мужи не способны разделять важное и несущественное.
И пускай придворные считают, что они уединяются здесь ради минутных прихотей; реальность же обстоит несколько иначе.
Круделис не улыбается, не юлит и не ведет себя так, как обычно при дворе. Напротив — наедине с Нереис он всегда предельно сдержан, серьезен и не позволяет себе лишних, неуместных шуток.
— Выборы в Парсе намерены перенести на месяц вперед, моя королева, — произносит он, чуть склоняя голову. Руки за спиной обхватывают локти друг друга, в его взгляде огонь не бликует, а словно бы проникает в самый зрачок и еще глубже. — Парламент считает, что сможет таким образом защитить своих кандидатов от вмешательства со стороны.
— Идиоты, — но на ее губах улыбка, ее глаза почти смеются, и Нереис качает головой, переводя взгляд на карту.
— Они рассчитывают сохранить это в тайне и обвести всех вокруг пальца. Если вы или Шакалы захотите вмешаться, то будет поздно, ведь выборы давно закончатся.
— Асинус слишком глуп и недальновиден, чтобы вмешиваться, — парирует она. — Чего нельзя сказать о Сангиусе...
На мгновение королева задумывается, и ее серебристые глаза становятся все равно что стеклянными. Дробители (или Шакалы, как их любезно величает Круделис) всегда были главными претендентами на Парс. После королевской династии, правящей Инсуле, разумеется. Но с тех пор, как чуть больше сорока лет назад у императора родилось два сына, они были больше заняты междоусобными войнами, чем обращали свой взор на запад.
— Я не был в тех краях около месяца, ваше величество, но король Сангиус ничем не выразил своего желания завладеть Каптумом, — произносит Круделис, кулаками упираясь в тяжелый стол, но все же не касаясь карты.
Второй по величине остров Каптум, расположенный чуть севернее континента Морталис, должен был принадлежать Инсуле; все известные острова Королевского архипелага всегда принадлежали Инсуле и его правителям. И Парс, жалкая пародия на государство, существовать просто не должен. Не должен и не может, это ведь абсурд — позволить людям самим решать, кого они хотят видеть правителем, а потом поменять свое решение, как только избранный правитель станет им неугоден.
Этому нужно положить конец.
Именно поэтому они встречаются в небольшой зале, больше похожей на кабинет, без посторонних любопытных глаз и трепливых языков.
— Желания правителей переменчивы, — замечает Нереис, скользя пальцами по соседнему континенту Дефлуксимос, бывшему когда-то единой страной. — Сангиус зовет себя императором и мнит себя воином не хуже, чем его отец.
— Не припомню, чтобы он что-то захватывал, кроме своей жалкой половины страны, — фыркает Круделис.
— Твоя память длиннее моей, — мягко, почти покровительственно отзывается королева, останавливает ладонь над самым краем Дефлуксимоса и поднимает взгляд. — И все же нам не стоит сбрасывать его со счетов. Пускай законности в его власти не многим больше моей, он беспощаден и жаден до земель.
— Откуда же ему узнать то, что я разузнал специально для вас?
И в этом нет неприкрытой лести или красивых слов. Он всегда для нее шпионит; втирается в доверие, находит информацию.
Сжигает свидетелей, которые могут стать угрозой для его королевы.
Крутится, вертится, изворачивается. Змей он и есть змей.
Так было еще до смерти короля, так будет и впредь. Нереис знает: если она и может кому доверять в этом чужом, ненавидящем ее государстве, желающем увидеть падение своей злой властительницы, то только ему.
— Отличная возможность для нас заявить свои права на земли острова, — заключает Круделис.
Нереис кивает, подушечками пальцев ведет по шероховатой поверхности того, что все еще по грубой ошибке именуется соседней страной, и задумчиво спрашивает:
— Сколько времени нужно, чтобы подготовить пехоту?
— Боюсь, на эти вопросы лучше ответят ваши смертные рабы, — он позволяет себе усмешку впервые за весь разговор, и она вдруг переводит на него настолько пронзительный взгляд, что он не продолжает тему. Скорее пытается осторожно свернуть с темы, как и всегда уловками: — Лучшего времени для захвата Парса и не придумать.
И снова она кивает, берет одну из металлических фигурок воина, облаченного в кольчугу, и ставит на один из островов, ближе всего расположенного к Либер, столице Парса.
— Как же давно мне не доставало хороших новостей, Кру, — меланхолично, почти не заботясь о том, что он ей скажет, подмечает Нереис, а затем ладонями упирается в карту, пальцами почти что впивается в стол, поднимает на него взгляд, и ее голос звучит совершенно иначе: — Мы вернем то, что наше по праву. Инсуле снова станет великим, доказав свою военную мощь. Может, мы и потеряли династию, но могущество никогда не зависело от людей.
В ответ он довольно скалится.
Круделис никогда человеком не был, и она не позволяет себе об этом забывать. Мужчина, смотрящий на нее темно-красными, почти бурыми глазами, поглощающими огонь столь жадно, — лишь оболочка. Смертная и тщательно подобранная его богиней и истиной владычицей Дану. Эта оболочка не имеет почти ничего общего с неукротимым, безжалостным драконом, которым Круделис является на самом деле. И в этом, пожалуй, есть свое преимущество.
— Ты прав, Кру, сегодняшние вести действительно стоят твоего опоздания, — на ее лице снова появляется улыбка, обращенная скорее к карте, чем к ее собеседнику. — Собери герцогов, я хочу лично обсудить с ними штурм Либер.
Как только столица будет взята, а выборы сорваны, начнется хаос. Огненные блики пляшут на металлических фигурках, которые она крутит в пальцах, а после выставляет на карте. Нереис мысленно уже там — в жалкой столице жалкого государства. Она не слышит, как Круделис удаляется, как оставляет ее наедине с этими жестокими мыслями.
Либер будет гореть.
В огне, в панике и, наконец, в агонии.
Либер капитулирует за несколько часов, оставшийся без правителя, а за ним сдастся и весь Парс. И вот тогда все те неблагодарные, прячущиеся по углам и называющие ее не иначе, как Узурпаторшей, заткнуться, напившись чужой крови. Тогда они поймут, что женщина у власти может быть намного страшнее, чем они когда-либо могли себе представить.
Чем когда-либо мог себе представить сгнивший в земле король Вермис. Там ему и самое место.
Нереис гасит лишь свечи, оставляя факелы гореть. Залу стоит проветрить, а еще как следует вымести. И не успевает мысль полноценно сформироваться в голове, как Нереис открывает дверь и натыкается на худую, почти как высушенная рыба, женщину.
— Змей уполз, так его ящерица тут как тут.
— И вам доброе утро, ваше величество, — та улыбается.
— Шпионишь за мной, Лакерта?
— Как я могу, — уклончиво отзывается, но все и так читается в ее темных, почти черных глазах. Они кажутся бусинами на бледном, почти белом лице. Темные волосы, почти в цвет ее кожи, делают ее похожей на утопленницу. — Однако должность, столь щедро дарованная вами, обязывает меня всегда быть подле вашего величества.
— И то верно, — почти обреченно выдыхает Нереис. Оборачивается и оставляет дверь открытой. — Передай служанкам, чтобы привели тайную залу в достойный вид. После завтрака я буду принимать в ней герцогов, и мне не хотелось бы, чтобы мы все задохнулись от пыли.
— Разумеется, госпожа.
Последнее слово задевает.
Нереис останавливает на ней взгляд, видит хитрую искорку на дне чужих зрачков. Не нравится ей все это. Как будто у них есть какая-то общая тайна, а это совершенно не так.
— Все, что даровано короной, — вкрадчиво произносит она, наклонившись ближе к Лакерте, — может быть отнято в любой миг. Не забывай об этом, Еретичка.
Последнее слово выплевывает пренебрежительно, снисходительно окидывает ее взглядом; Лакерте хватает ума поклониться и опустить взгляд.
— Найди Блатту и передай, что сегодня она будет переодевать меня к завтраку. Займешься царапинами вечером, у тебя и так слишком много дел появилось, как я вижу, — фразы получаются хлесткими, меткими. Нереис не ждет какого-либо ответа, приподнимает подолы длинного платья и удаляется слишком быстро для королевы.
Хочется отмыться после одного слова, использованного вскользь. Нереис знает, что это не попытка задеть ее или уколоть. Если бы Лакерта не была на ее стороне, она бы вмиг приказала Круделису принести ей голову его дражайшей жены.
Если бы Лакерта захотела, одними бы сплетнями и слухами в Инсуле никто бы не ограничился.
Дыхание не сбивается каким-то почти чудесным образом. От желания крушить все вокруг и кричать спасает мысль о скорой военной кампании. Кампании, за которой последует безоговорочная победа; уж в этом Нереис не сомневается.
В покоях лишь несколько служанок, которые тут же приседают, потупив взгляд, стоит пройти сквозь тяжелые двери.
— Принесите холодной воды и немедленно расшторьте все окна, — почти рявкает Нереис. Ладонь прижимает к груди; сердце колотится так сильно, что она прикрывает глаза и пытается посчитать удары.
Лакерта пыталась выказать свое уважение, напоминает она себе.
Даже если это и было уважение к той части ее жизни, о которой никто не должен подозревать.
Она опускается на банкетку перед туалетным столиком тяжело, почти грузно. Корону с головы снимает без чьей-либо помощи и скользит взглядом по металлическим точеным конусам. Синим и холодным, как самый крепкий лед; и еще синее. Корона, которая досталась ей таким трудом. Корона, которую заговорщики все еще надеются выхватить из ее рук или стащить с ее головы.
Нереис ставит ее на широкий туалетный столик и тяжело вздыхает. Утро только началось, а голова уже гудит. К тому времени, как Блатта заходит в покои, выгнав всех служанок, и протягивает ей чашу с талой водой, Нереис чувствует себя почти опустошенной.
— Дышите, ваше величество, — мягко советует девушка. — Все скоро пройдет.
Вместо ответа Нереис кивает, затем открывает глаза, погружает руки в ледяную воду и лишь потом переводит взгляд на свою самую преданную фрейлину.
— Я отослала Лакерту, — устало произносит королева. — Не хочу видеть ее самодовольное лицо.
— Вы всегда принимаете самые мудрые решения.
Лепет юной рыжеволосой девушки никогда не вызывает раздражение; чего нельзя сказать об одном молчаливом взгляде жены Круделиса. Они столь различны внутренне, сколь и внешне. Молоденькая пышногрудая Блатта, всегда покорная и верная лишь своей королеве, никогда не посмела бы назвать ее госпожой.
В отличие от Еретички.
— Принцу передадут, что вы задержитесь, — мягко отзывается Блатта, пока Нереис медленно, почти самозабвенно умывается, скользя пальцами по коже лица. — Я слышала, он посмел оскорбить вас своим опозданием в тронном зале, и позволила себе дерзость в виде небольшой мести.
Тонкая улыбка появляется на губах королевы. Она опускает руки обратно в миску, глядит на Блатту и одобрительно кивает.
— Все правильно. Отплатим ему тем же, чем и он нам.
Блатта ловко протягивает ей тонкое свежее полотенце, удерживая полную воды миску на одной руке, и улыбается едва-едва. Нереис руки вытирает медленно, откладывает полотенце на тот же столик, что и корону, и шумно выдыхает.
— Помоги мне переодеться. Это платье слишком неудобное.
— Сию минуту, — тут же отзывается Блатта, ставя миску с ненужной уже водой на небольшую подставку.
Мысли о Еретичке отступают вместе с ноющей головнойболью; и за это нужно сказать спасибо талой воде и единственной толковойдевушке во всем Потенсе.