1
В тронном зале стоит невыносимая тишина. Даже ветер, обычно бушующий за стенами в это время года, затихает, и создается впечатление, что перед королевой трепещут все. Ну или хотя бы успешно делают вид.
Ее выражение лица бесстрастно, а холодные серебристые глаза ничего не выражают, когда она окидывает собравшихся придворных.
— Ее величество, королева Нереис! — оповещает глашатай, когда она медленно движется вдоль собравшихся.
На колоннах давно не бликуют солнечные зайчики, раннее утро мало чем отличается от дня или вечера вот уже бесконечно долгое время. Нереис не помнит, когда видела солнце в последний раз. На постамент, на котором стоит трон, она поднимается самостоятельно, придерживая длинные юбки серебристого, под цвет ее глаз, платья. Она опускается на трон величественно и уверенно; все взгляды обращены к ней, в этом нет сомнений.
По залу проходит шепот, а за спинкой трона проскальзывает мрачная тень, и королева не оборачивается, прекрасно зная, что беспокоиться не о чем. Придворные затихают, учтиво склонив головы.
— Ты опоздал, — бросает она властно, но ее голос звучит достаточно тихо.
— Прошу меня простить, — тень за спиной вырастает в высокого мужчину, который замирает по левое плечо от королевы. — Ваша милость будет рада новостям, которые я принес.
Нереис фыркает и одаривает его коротким взглядом.
— Позже.
— Как вам будет угодно.
В его голосе много шипения и иностранных акцентов на разных частях слов; придворные его побаиваются, но Нереис не одна из них. Она предпочитает держать опасность как можно ближе; особенно, когда эта опасность готова лизать землю, по которой ходят ее ноги.
Двери в тронный зал распахиваются, но входит совсем не тот, кого она ждет. Не тот, кого они здесь все ждут, если подумать. Мальчишка-паж лет девяти бежит со всех ног к глашатому, и даже со своего места она видит выступивший на его лбу и кафтане пот. Мерзость какая.
Мальчик что-то шепчет на самое ухо глашатому, тот кивает.
— Не я один сегодня опаздываю, — насмешливо раздается из-за ее спины.
— Замолкни, Кру.
Она смеряет его таким взглядом, что он склоняет голову, плохо пытаясь скрыть самодовольную улыбку.
— Принца задержали, ваша милость, — произносит подошедший командующий. — Он обещает вымолить прощение кровью.
— Много же крови ему придется пролить, — раздраженно парирует она и откидывается на спинку трона.
Бриллиантовая крошка впивается в обнаженную спину, но Нереис никак не меняется в лице. Власть приносит с собой не только магию, но и забирает что-то взамен. И она никогда не была из тех слабаков, которые не могут заплатить должную цену.
Придворные начинают шептаться, высокие своды зала превращают их шепот в назойливое жужжание, звук отражается от колонн, расходится эхом. Ей никогда не нравилось находиться здесь подолгу, но этот день, совсем недавно начавшийся, уже сидит в печенках.
— Если он не появится через пятнадцать минут, принесешь мне его голову, — у нее почти не шевелятся губы, но скошенный на мужчину слева взгляд не остается незамеченным.
— Всего лишь голову? — почти с разочарованием уточняет он, и Нереис не успевает ничего ответить, как двери в тронный зал снова распахиваются.
— Принц Виренс! — оповещает глашатай, но тут же затыкается, согнувшись, когда принц небрежно и почти жестоко пихает ему в живот то ли флаги, то ли шторы. Глашатай тихо стонет, но принц проходит мимо.
Высокий, статный, с черными волосами и такими же серебристыми глазами, как у королевы, он, кажется, не замечает никого, кроме нее, возвышающейся на троне в своей холодной и властолюбивой манере. Он опускается на одно колено и склоняет голову с таким жаром, что придворные замирают, и в зале повисает та самая удушающая и испытывающая их всех тишина.
— Миледи, я опоздал.
— Еще как.
Во взгляде Нереис нет ни злости, ни разочарования. Она чуть подается вперед, на спине точно остаются кровавые точки, но их никто не видит. Никто, кроме Круделиса, которые — вот же удивительное дело — умеет отлично держать язык за зубами, когда это потребуется.
— И в чем причина такой грубой дерзости? — звук ее голоса проносится по всему помещению, поднимается к сводчатым потолкам и становится лишь громче. — Разве не ты пожелал проводить эту церемонию каждое утро?
— Я, миледи, — решительно отвечает он, все еще смотря в пол прямо перед собой. — И от своих слов я не отказываюсь. Моя верность целиком и безгранично принадлежит вам.
— Хорошо, — примирительно говорит она, но ничего словно бы и не меняется. — Ты можешь встать.
— Я прошу даровать мне ваше королевское прощение, — с жаром отзывается Виренс, все так же не поднимая глаз.
— Тебе придется его заслужить.
— Знаю, миледи. Позвольте кровью доказать вам свою преданность и искренность моих сожалений.
Уголок ее губ едва заметно подрагивает, но в остальном на ее холодном лице не отражаются эмоции. Она скашивает взгляд на Круделиса, на дне ее зрачков пляшет победа. Он отвечает ей прямым взглядом в глаза.
— Мы решим это позже, — наконец произносит она, возвращая внимание принцу. — Сначала завершим то, что начали по твоей же просьбе.
— Как вам будет угодно.
Церемонии никогда не проходили в замке Потенс так часто, как теперь. Принц — бойкий, острый на язык и кровожадный немногим меньше королевы — изо дня в день собирает ведь двор еще до завтрака, чтобы продемонстрировать пример другим, принося раз за разом клятву верности. Вот и теперь его меч летит к подножью трона, а уже опостылевшие ей слова звучат с привычным жаром. Самый свирепый и кровожадный воин короны.
Тот, кто никогда не покидал Потенс, возвышающийся над неприступными скалами.
Никто не нарушает дребезжащую тишину, кроме Виренса, вкладывающего не просто всего себя, но и те крупицы мощи, дарованные ему титулом и милостью королевы.
— Посмешище, — со снисходительной усмешкой шепотом произносит Круделис.
— Не смей перебивать моего принца, Змей.
Будто ужаленный, он отходит в тень возвышающегося трона и испаряется с всеобщего обозрения. Нереис знает, что он все еще здесь. Не может не быть, не посмеет. Власть его королевы абсолютна, и он будет охранять эту власть и никому не позволит подвергать сомнению ее законность.
Круделиса главное слушать, но не слышать. А вот принца слышать просто необходимо.
Виренс обагряет руки в свежей крови, налитой в медную чашу почти до краев, касается своего лица, пачкает веки, пачкает острые скулы и жесткие линии челюсти. Ее жестокий принц — ее прекрасное творение — в крови выглядит еще прекраснее. Нереис каждое утро наблюдает одну и ту же картину, но никак насытиться ей не может. Не может насытиться им — яростным, статным, с горящими глазами, блестящими столь фанатично-прекрасно, что у нее перехватывает дыхание.
Его голос, подпитываемый мощью, гулко разносится по всему залу.
— Клянусь не знать иной королевы, кроме первой и единственной королевы Инсуле, Нереис. Клянусь отвергнуть бунт и ересь и безжалостно карать любого помыслившего о предательстве короны. Клянусь омыть кровью трон ее и положить свою жизнь на служение ей. И да познать мне все мыслимые и немыслимые пытки, если клятва моя будет нарушена.
— Смерть! Смерть! Смерть! — хором вторят ему придворные.
Виренс опускается на одно колено, испачканные в свежей детской крови руки не пачкают расшитых одежд. На нем сегодня, как и в любое утро, нет накрахмаленных воротников, так что кровь на лице пачкает лишь темные пряди челки, не больше.
— Я принимаю твою клятву, мой принц, — произносит королева и протягивает ему бледную руку с рдяным рубином на безымянном пальце для поцелуя.
Он поднимается на ноги медленно, ступает по ступеням, ведущим к трону, не поднимая головы, и пачкает ее ладонь, когда сжимает первые две фаланги ее пальцев. Только целует не камень, являющийся символом ее власти, а гладкую и холодную кожу. Губами задерживается на пару мгновений дольше положенного и глядит на ее из-под густых черных бровей.
Нереис упивается каждым мгновением столь жадно, словно это никогда более не повторится. Словно он откажется от этой затеи и перестанет ежедневно повторять давно выученные наизусть слова. Три месяца он повторяет одну и ту же клятву, личным примером демонстрируя ту верность короне, которую стоит проявить каждому дворянину, каждому солдату и каждой служанке, находящимся как в этом замке, так и за его пределами — по всей стране.
— Можешь идти, — говорит она, как только он распрямляется, стоя буквально на ступень ниже, чем находится трон.
— Вы не составите мне компанию за завтраком?
— Позже, — отмахивается Нереис. — Сначала дела.
Она видит, что уязвляет его гордость, а в том, что Виренс гордец, при дворе никто не сомневается. Он чуть склоняет голову, когда она поднимается с трона и спускается, серебристый шелк стелется по полу за ней. И ей нет необходимости оборачиваться или звать за собой; Круделис выскальзывает из тени трона, бросает на принца снисходительный взгляд.
— Отличная речь, ваше высочество, — глухо произносит, проходя мимо Виренса. Но на лице нет и грамма насмешки, тон серьезен.
Он издевается, он не идет, а почти что скользит за королевой; по крайней мере, Виренсу хватает мозгов промолчать и никак не отреагировать на выпад в свою сторону.
Придворные расступаются, образуя проход для королевы. Нереис не удостаивает никого из них взглядом. Она, сопровождаемая лишь своим преданным змеем, покидает тронный зал; и лишь после того, как за ней закрываются двери, все, словно выдохнув, начинают говорить, обсуждать в полный голос.
— Ваше высочество, — глухой и низкий мужской голос привлекает внимание Виренса. Он спускается с помоста и берет из рук пажа тряпку, чтобы вытереть руки.
— Эрл Культро, — приветствует обратившегося к нему немолодого мужчину принц. На темно-серой ткани кровь почти не видна, но зато тонкий слой остается на руках. Паж забирает испачканную тряпку и удаляется. — Вы хотели поговорить?
Эрл кивает, в его темных глазах давно нет того нетерпения, что присуще молодым, лысина, обрамляемая небольшим полукругом седеющий волос, блестит даже при мягком утреннем свете. Яркого солнца давно уже не было над Инсуле.
Виренс заводит руки за спину, одна рука цепляется за запястье другой.
— Мне нечего скрывать от двора, эрл Культро, — надменно произносит он. — Говорите, что собирались.
Эрл Культро опирается на навершие своего меча, висящего на поясе. Он чуть наклоняет голову набок и глядит почти по-отечески на молодого и высокомерного юношу, не желающего чтить старые условности, которые столетиями поддерживались в этом замке.
— Наша королева собирается пожаловать вам звание, ваше высочество. Уверен, вы хотели бы услышать это от нее...
— Вы правы, — обрывает его Виренс. Взгляд серебристых глаз режет острее любой самой резкой стали. — И я не намерен обсуждать нашу королеву за ее спиной.
Он уже разворачивается, собирается уходить, но глухой голос эрла Культро заставляет остановиться.
— Не сочтите за дерзость, но я полагаю, что вам стоит знать, к чему готовиться. Особенно, — и он произносит последнюю фразу чуть тише, — если вы хотите показать себя достойным короны.
Виренс оборачивается, смотрит свысока, хотя разницы в росте у них никакой и нет, смотрит из-под опущенных ресниц. И слова эрла Культро попадают в цель; нет ничего болезненнее желания принца показать свою преданность короне. Уголки губ Виренса вздрагивают, он фыркает.
— Если вам будет угодно выслушать меня, разумеется, — добавляет эрл.
Старик не просто так получил свою должность при дворе; и пускай на его лице нет фальшивого подобострастия, пускай он вечно говорит исключительно то, что думает и считает необходимым сказать, есть в нем что-то, что заставило Нереис оставить ему должность, дарованную старым королем.
— Я выслушаю вас, эрл Культро, — наконец соглашается Виренс, смерив его взглядом. — После завтрака. А теперь прошу меня простить.
Фраза настолько хлесткая, что в ее условности и официальности не остается сомнений. Но старый вояка склоняет голову перед принцем, не предпринимает попыток поспорить, остановить или уговорить его. Ему, быть может лучше других из здесь собравшихся, знакомы формальности, что так любят при дворе.
Принц произносит слова извинений, но не имеет этого в виду. В нем так много фальши, что это бросается в глаза любому, кто проводит с ним больше нескольких секунд. Эрл Культро тоже замечает это, но тактично молчит.
Как и обо многом другом, что происходит в стенах этого замка-крепости, избранного новой королевой в качестве столицы.